Тонкий, но мерзкий кошачий коготок царапнул по сердцу. Тело объявило побудку: что-то там, в сорокалетнем прошлом, оставило важные недоговоренности, и они, эти фигуры умолчания, ожили и своими холодными щупальцами потянулись к ней, Тамаре. С чего это?! Она напряглась.
– Вот ты скажи. Меня гложет до сих пор, – Знаменов взглянул собеседнице в глаза, опять зачесал пятерней волосы и резко продолжил: – Как ты тогда, в пятидесятые, уже всё знала?!
– Что знала?
– Всё! Что лозунги на плакатах – фуфло, коммунизм – утопия, компартия – кормушка для номенклатуры! А?
– Откуда ты это взял? – Тамара опешила, такой поворот застал врасплох. – Ничего такого не знала и не догадывалась даже! Я – как все.
– Да не надо: двуличность твою все видели. Думала одно, а подпевала на собраниях другое. Вот меня взять: и не понимал всего, глуп был, каюсь – четко стоял на линии партии. Твердо стоял. А у тебя на лице написано. Наверняка, в перестройку задышала полной грудью, побежала по митингам, кричала: «Горбачев, в отставку!». – Павел налил себе еще водки: – Всегда контрой была.
– Ты, Паша, как мартовский заяц – непредсказуем! Откуда такая чушь? Я – контра! Ха-ха. Никогда не подпевала. Я молчала. Я училась.
– Пусть не громко. Соглашусь. Но других, и меня в том числе, осуждала. Про себя, в рукав. Как истовая диссидентка. В чужом глазу сучок выискивала, а в своем…
– Чушь! Всегда сидела ниже травы и не высовывалась! Как большинство. И никакого бревна в своем глазу не нахожу: искренне считала, что живем в лучшей стране в мире в лучшее время. Любая профессия почетна, каждому – по труду, общее превыше личного, справедливость во всем! Лишь бы не было войны!
– О-о, заголосил фарисей! А из тихой травы торчат рожки ревизионизма.
– Ого! Ты выбери все-таки – или ревизионизм, или фарисейство! А то как в анекдоте: или наденьте купальник, или перестаньте креститься. А раз ты так правоверно исповедовал коммунизм – почему ты меня выбрал в качестве жертвы? Я никаких писем не подписывала, комсомол, тем более партию не критиковала. Зачем тебе этот цирк понадобился? Ведь понимал, не дурак, – жертвой падет наша компания.
– Да, не о том я…
Знаменов глубоко вздохнул, задумался. Ему совсем не хотелось пикироваться, цель ставил другую. Но сорвался, стал упрекать. Он провел рукой по волосам теперь не назад, а справа налево, и шепнул Тамаре на ухо:
– Послушай! Что я мог сделать? На ковер меня вызвал Виктор Саныч. Помнишь? Секретарь партбюро. Тряс какой-то бумагой: мол, на крестных ходах видели наших студентов.
– Я-то тут при чем? Я в церковь не ходила.
– И велел провести показательную порку кого-нибудь из нелояльных линии партии. Парторг факультета!
– Парторг? Выгнать из комсомола и сломать жизнь – якобы контра затесалась в стройные ряды. И ты в этом судилище участвовал?! – Тамара, передразнивая собеседника, тоже перешла на шепот.
Павел замотал головой, как бы открещиваясь от обвинения. Но Тамара не пощадила:
– А чего ты тогда об этом умолчал? Поставил личные интересы выше коллектива. Партийную карьерку себе не захотел портить. А, похоже, ты сам фарисей фарисеевич! Может, обсудили бы всей братией, и не рассыпались бы на осколки.
– Партийная дисциплина. Сама всё понимаешь. Ну не выгнал же тебя… Сопротивлялся. Не повелся на перегибы сверху.
– Вот это и странно. Кстати, давно хотела спросить: почему не выгнал, непоследовательный ты наш? Уж взял роль палача – так довел бы до логического конца. Занес топор, рубанул сплеча, а потом спрыгнул с эшафота. Странно как-то.
Павел внимательно взглянул на Тамару. Игру в гляделки он проиграл: не выдержал первым, отвернулся, дернулся, водка выплеснулась из стопки.
– И прав оказался – оправдала же доверие. Вот и сейчас из-за тебя облился, и тогда по шапке получил. За мягкотелость.
– А чего ты подсел-то?! – Тамара вернула голосу силу. – Жизнь прошла. Вроде и у тебя, и у меня – гладко. Совесть проснулась к старости? Индульгенции просишь?
– Вот какая была змея, так и осталась – нет чтобы забыть обиду, дружески обсудить.
– Ты смеешься, Паша? Даже ты мучаешься тем предательством. Сорок лет! Теперь сам разберись со своей совестью. Сам!
– Эх, злая ты! А я тебя пожалел тогда. Да, вот еще хотел спросить… про могилу Лавердо. Не знаешь, где она похоронена?
– Большеохтинское кладбище, Ирбитская дорожка. Метров сто пройти. Там справа. Зачем тебе? Она тут при чем? – теперь пришла очередь Тамары выпучить глаза.
Знаменов не ответил – поставил стопку, подтер рукой нос и отошел, опрокинув стул.
Вот так поворот! Еще один скелет сейчас выпадает из древнего шкафа! Умудрился комсорг набросать дров в топку «забытое прошлое». И не только любопытство проснулось – те самые фигуры умолчания как дрожжевая масса – оттаяли и вспучились. Неясная масса, но явно неприятная. Тело, тело шептало, не мозг, а опыт вторил, что это не любопытство жжет, а эти мутные дрожжи – пироги из которых будут ох несладкими.
Тамара пыталась просчитать, какое отношение Лавердо имеет к той истории с исключением из комсомола? Совсем забытый персонаж. Если бы не экзотическая фамилия, то и не вспомнить, кто такая.
Падающий стул подхватил Шура Тронский, как будто стоял за спиной, и подсел на то место, откуда вскочил Павел.
* * *
– Что? – ехидно спросил он, кивнув подбородком в сторону удаляющегося приятеля.
– Что что? – Тамара ухмыльнулась.
– Не извинялся, сделал вид, что агнец божий, а ты ему в глотку пару-тройку цитат из Чехова. Так?
– Ты подслушивал?
– Ага, попал в десятку! Отлично! Я – пифий, угадываю всё, – Шура весело загоготал. – Подслушивать необязательно. На самом деле – никто в этом бренном мире не меняется с годами. Тем более Пашка. Он уже приставал ко мне с тем же. Рассказывайте, мэм.
– Что рассказывать?
– Почему он развалил нашу монолитную компанию? Ведь это же обсуждали. А как весело было! Два года душа пела. И как быстро пролетело!
– Согласна. Вспоминаем со слезами на глазах. Комета пролетела, махнула на прощанье хвостом – и ага. Утешимся тем, что у других и такого не было! А почему ты считаешь, что Паша виновник?
– А кто?
– Вопрос. Ну, ты, например. Был душой компании. А в одночасье сдулся.
– Я не сдулся – я ушел в себя. Обстоятельства. Сама помнишь, – Шура шмыгнул носом. – Вот об том и…
– А Паша – нет, не извинялся, – Тамара не дала Шуре закончить фразу. – Хотел получить индульгенцию за то, за ту…
– Я понял. Как он тебя из комсомола гнал. Вот исток трещин в монолите. Все мы измазались в том дерьме!
– Не забывается образ с плотиной. Ха. Но почему все измазались? Вроде та заваруха только меня касалась.
– Ничего себе – только меня! – передразнил Тронский. – С той минуты, как жизнь слилась из верхнего бьефа в нижний, – всех касалось! Всех пятерых. Так ты что? Индульгенцию пожаловала?
– Не получился разговор. Я его сволочью назвала. Упреждающе. Он ответил только, что пожалел меня на комитете.
– Вот Пашка, фальшивая змея! Пожалел? Ха-ха. Как бы не так: приссал, когда я вступился. Он всегда был трус. Не сразу проявилось. Помнишь, как в Крыму я спрыгнул со скалы в море? А он подошел к обрыву и… только посмотрел вниз. Правдоруб и трус. Такая экзотическая смесь получается. За это судьба ему и отплатила, – Шура злорадно заржал.
– Ты вступился?! Вот, оказывается, кто мой спаситель!? Что ж ты сказал такое?
– Он испугался за свою шкуру. – Тронский понизил громкость голоса до минимума, оглядевшись по сторонам, приподнял для значительности брови.
– Что убавил звук? – Тамара тоже перешла на шепот, второй раз за пять минут. – Что вы все боитесь, наушники? Ни КГБ, ни партии давно не-ет.
– Не важно. Пашка сильно наложил под себя. Вика подтвердит.
Шура налил водки и выпил. Возникла пауза. Тамара еще раз прокрутила в голове ту сорокалетней давности сцену. Что могло испугать Знаменова? Он изначально хотел ее потопить – однозначно. И также однозначно, что кто-то ужалил его в ахиллесову пяту, пока ее, Тамару, попросили выйти. Ну, не Шура же – они были друзья. Не сам себя. Не проснувшееся человеколюбие. И что это за пята!? Мало-мальски вразумительной версии не нащупывалось.
– Так что ты сказал такое, Шура? Тогда. Что?!
– Давай о другом, – Шура пододвинулся ближе. – Расскажи про Лельку. Я думал, что стерлись воспоминания, а вот тебя увидел – и понял, что помню. Что знаешь?
– Нет, давай договорим про комсомол! Что ты сказал Паше на комитете?
– Не помню. Давай все-таки про Лелечку.
Шура лукавил. Он не «не помнил», а не понял, какой тумблер перещелкнул в Пашкиной цепи. Но после Шуриного выступления в прениях (а его аргумент явно не тянул на страстно-возмущенный «глас народа») машинка комсомольской репрессии вдруг поехала в обратную сторону. Павел сдулся – идеологический праведник превратился в запуганного хорька. Тогда это действительно удивило Шуру.
– А что не так пошло в его карьере? – Тамара не отпускала свою тему.
– Да, ничего сверхужасного: после того случая как будто тормоза включились. С комсомолом выше секретаря факультета не продвинулся, профсоюзная стезя тоже не дала свечу, на кафедру распределился, но карьера средненькая: кандидатская – да, докторскую зарубили, профессура не светила. Лет десять назад из института выгнали. Интриги! Бизнесом занялся, да для бизнеса энергией фонтанировать надо. А какие силы в нашем возрасте? Юзом всё шло. Хотя он крепкий организатор, но не в то время родился. Теперь пенсионэр, – Шура расправил плечи.
– А ты приятелю, небось, завидовал, когда он комсомольскую карьеру делал? И по голосу слышно – сейчас злорадствуешь!
– Да хрен с ним. Он развалил нашу с ним дружбу, да и общую на пятерых. Не я! Ты эти гипотезы брось!
– Какие гипотезы?
– Что якобы из-за меня компания схлопнулась.
– Да, ладно, не бери в голову. Но Пашка же ее и сколотил на первом курсе. А с семьей у него что?
– Семья рассыпалась. Жену его не знал. Где дети – не знаю.
– Вы были такие друзья.
– Я его двуличность не сразу раскусил. А разгадал – так мы и расстались. Да и с Викой… гримаса судьбы. Ну, ты понимаешь.
– Вика?! А кстати – где Вика? Чего она не пришла сегодня?
– Она не смогла. Занята.
– Как она? Как вы вместе? Дети?
– Как написано в умных книгах – опустевшее гнездо. Сын уехал работать за рубеж. Живем на паритете, каждый занят своим. Квартира большая – четверка. Мебель, итальянский кафель в обоих туалетах. То, се. У меня – «Мерседес», у нее – холодильник с двумя морозильными камерами. Вот у Пашки, кстати, только «Лада-Самара».
– Это в нашем возрасте очень актуально, – Тамара саркастически улыбнулась. – А расскажи – как ты Вику от Пашки отбил? Они выглядели такой ладной парой.
– Сама его бросила. Это еще на третьем курсе. Почему? Я не расспрашивал, – Шура явно тему отношений с Викой хотел замять.
Тамара удивилась – обычно сплетни про свою жену интересуют мужей. Но Шуре нужно что-то другое узнать, тоже хочет заполнить какую-то пустоту, которую не заполнишь деньгами. Если бы можно было купить – он бы, как и Павел, не подсел с разговором. Тем временем Шура опрокинул в рот еще водки.
– И я не знаю: мы и с ней тогда же перестали общаться, – Тамара затарабанила пальцами по столу. – Что-то Лелька говорила… не помню.
– И не рассказывай.
– Тебе, что, всё равно, почему она ушла от Пашки? Ты же с ней расписался не из гуманных чувств. По любви, наверное?
– Если бы Лель согласилась на мое предложение, не было бы никакой Вики, – Шура выпил еще стопку и выпрямил спину.
– А я подумал вот сейчас. А не ты ли причина развала нашей компании?
– Я-то при чем?
– Так ваш конфликт с Пашей. Не он же один виноват. Оба виноваты. Ты всегда воротила морду от комсомольских дел. В тебе что-то «против» светилось, такая цаца «сама в себе». Вот он тебя из комсомола и решил турнуть.
– И ты туда же! Чего вам всем в моем лице мерещилось? Я считала, что главное – учеба. Претензии к успеваемости были? Нет!
– Счастье – это не учеба. Счастье – это труд. Да и труд не на первом месте. Счастье – это любовь! Эх! – Тронский сходил в конец стола и принес еще бутылку, налил себе и Тамаре. – Давай помянем Лельку. Жалко! Что у нее случилось?
– Грустная новелла. Обнаружилась онкология. А потом она сама ускорила уход. Об ушедших не чокаются.
– Это я виноват. Тогда на целине захотел выпендриться. Малахольный был. Угнал коня у местных казахов, хотел покатать. А она свалилась, неумеха, повредила позвоночник. Потом это сказалось. Спустя годы, – Тронский согнулся, опустил голову.
– Не вини себя. Ты не малахольный, ты влюбленный был. Да и не в том дело. Мало ли от чего у человека рак. Да, потом она, возможно, не из-за болезни наглоталась таблеток…
– А отчего?
– Запуталась по жизни. Вечный искатель романтики. Полна надежд, а жизнь ей не подарила простого счастья. Ей бы крепкое мужское плечо, а ей хотелось блистать. А блистать она уже не могла, когда болезнь закрутилась. А чего она тебя бросила – это и для меня вопрос. Ты был самый эффектный парень на курсе.
– Так чего она отказала мне?! – взвыл Шура. – Два года ухаживал! Цветами ковры выстилал. Так любили друг друга! Ответь! Ты должна знать: ты – ее подруга ближайшая.
– Все-таки интересуешься сплетнями? – Тамара улыбнулась ехидно. – На самом деле, я не знаю. Мы все пришли наивными, а она – с опытом, испытавшей взлеты и разочарования. Противоречивая была.
– Это не ответ. Не хочешь сказать честно – не говори, – Шура достал платок из кармана, высморкался. – Вот мы с тобой тут сидим, пьем. Рак, говоришь? Болезнь непрощенных обид. Опять-таки если образ дамбы вспомнить. В одночасье прорвало, вода стремительно слилась, снеся в потоке бетон и справа, и слева. Мне часто по ночам кажется, что с Лелькой разбежались так же, аллюром три креста. Как две стороны той дамбы.
– А мне иначе видится ее образ: горный поток, бьется о камни, брызги летят – красота. Но она ждет, когда кто-то поставит плотину и остановит бурлящую воду. Нужен мужик крепкой воли. Так и не дождалась. Мечты чередуются с разочарованиями.
– Значит, я слабаком оказался. Неожиданно…
Тронского разобрал насморк, он достал платок, но никак не мог остановиться. Встал и поспешил в туалет. Тамаре показалось, что он хотел скрыть слезы. Вот, оказывается, как Лельку сильно любил! Пронес чувство через всю жизнь. И не подумаешь, что такие кумиры могут быть однолюбами. Жалко обоих. Но Лелька Шуру не любила.
Тамара обманула Тронского: она знала ответ на его вопрос. Последняя встреча в больнице с совсем ослабевшей подругой. Диагноз знали все, включая больную. Поговорили откровенно: повспоминали и веселое, и печальное. Лелька упомянула и Шуру.
– Присматривалась. Симпатичный он. Нравился, конечно. Ухаживает, букеты носит. Но слишком приторный, что ли?
– Странная ты, Лель. Шура – видно с первого взгляда, что скала, эффектен, как князь Болконский. Мечта любой женщины. Да вдобавок влюблен по уши.
