Неужто целитель какой?
Монах отложил перо и обратил к нам своё мягкое бесстрастное лицо.
– Говори! – разрешил он.
– Привёл вот, отче… – сказал замерший в дверях адепт и, надо понимать, указал на меня.
– Брат Тихий, что я говорил о важности связного изложения мыслей?
На медика дядька нисколько не походил, и своей вкрадчивой манерой речи явственно напомнил костолома Карпа, который вышибал долги для ростовщика Жилыча; внутри всё так и похолодело. Проняло и монашка. Он шумно сглотнул и затараторил:
– Шёл в госпиталь. Говорит, знахарка посоветовала. На ноге признаки…
Монах решительным жестом заставил адепта умолкнуть и обратился ко мне:
– Покажи!
Деваться было некуда, и я задрал штанину чуть выше колена, позволяя разглядеть последствия удара тростью. Монах хмыкнул и спросил:
– И куда это ты влез, отрок? Во что впутался?
Вопрос надавил, будто каждое из слов имело вес кирпича, и я спешно произнёс:
– Да никуда! Просто тайнознатцу под горячую руку попался! – И после чувствительного тычка в спину добавил: – Отче…
– Вот как? – улыбнулся монах, даже не пытаясь скрыть недоверия. – И каким же заклинанием он тебя… поразил?
– Да просто тростью хрястнул! – пояснил я, уставившись на носки ботинок.
– Даже так? И кто этот нехороший человек?
– Не знаю…
– Ты начинаешь испытывать моё терпение, отрок! – нахмурился монах, и на сей раз противоестественное давление оказалось не в пример сильнее.
Не кирпич уже каждое слово, а пудовая гиря! Заупрямлюсь – раздавит!
– Как зовут – не знаю… – выдавил я из себя и вдруг помимо собственной воли выпалил: – Он на паровом экипаже прикатил!.. – Сказал и осёкся, едва удержавшись от упоминания клуба «Под сенью огнедрева», но хватка чужой воли не ослабла, вот и продолжил: – На экипаже герб с пурпурной змеюкой! Или с чёрной на лиловом поле… Да, так!
Сразу стало легче, но следом прозвучал новый вопрос, точнее – два.
– Тайнознатец молодой был или старый? Трость разглядел?
– Молодой тоже был! – заявил я неожиданно даже для себя самого. – Но ударил старик. Дряхлый совсем, гад, а врезал так, что чуть кость не перешиб! Трость разглядел, да. Тёмное дерево с серебряными накладками, рукоять в виде змеиной головы. Глаза из фиолетовых камушков.
Будто память прочистили. Всё рассказал, что видел. И только чистейшую правду. Горло так сдавило, что ни слова лжи из себя при всём желании вытолкнуть не получилось бы.
Магия! Пусть я и не ощущал ни холода, ни жара, но в голове ровно колокольный звон плыл, ещё и ароматом ладана невесть откуда пахнуло, хоть в келье даже свечи не горели!
Впрочем, плевать! Скрывать было решительно нечего. Забрезжила даже надежда, что злобному старикану теперь прилетит по первое число, но монах после моих откровений явственно поскучнел и придвинул к себе чистый лист писчей бумаги.
– Зовут тебя как, отрок?
Тут бы соврать, да не смог, сказал как на духу:
– Серым кличут, отче. Худым ещё, но это обзываются просто.
– Серый – и всё?
Когда-то у меня было имя, да только кому до того какое дело? Вот и подтвердил:
– Просто Серый, отче.
– Живёшь где?
И вновь захотелось соврать, и вновь ложь застряла в глотке, ещё и задыхаться начал. Чужая воля надавила неподъёмной тяжестью, зазвенело в ушах, снова повеяло ладаном, и я сдался, выложил всё как есть:
– В Гнилом доме на Заречной стороне. Там его все знают, не сомневайтесь!
Монах покачал головой и оторвал взгляд от своих записей. Жестом велел мне задрать штанину, присмотрелся к синяку, хмыкнул и велел:
– Отведи отрока в часовню Карающей десницы. Пусть помолится там до полудня, а лучше даже до трёх часов. Только в подвал его помести. А ты, – указал он на меня пером, – месяц будешь являться к заутрене. Брат Тихий определит хотя бы даже в церковь за свечами приглядывать. Станешь отлынивать или вовсе не придёшь, он тебе ногу сломает. – И уже снова адепту: – Только не перепутай! Правую!
Угрозы в словах монаха не прозвучало, но пробрало меня до самой печёнки.
– А как же нога, отче? – всё же спросил я, хоть брат Тихий и потянул уже из кельи. – Что с ней вообще?!
– Ерунда! – отмахнулся монах. – К вечеру пройдёт.
Пройдёт? Сама собой? Без лечения?
Что за ерунда?!
От растерянности даже упираться бросил, позволил монашку вывести себя на улицу. Дальше мы двинулись не к церкви Серых святых, а к входу на закрытую для мирян территорию обители.
– В часовню Карающей десницы по распоряжению брата Светлого! – с важным видом объявил мой сопровождающий дежурившим на входе монахам.
Старший из них смерил нас таким цепким взглядом, каким может похвастаться не каждый квартальный надзиратель, и заявил:
– Там сейчас с неофитами занятие начнётся! Нечего ему под ногами путаться.
– И что с того? Его в подвал запереть велено!
– Так, да? Хорошо. Лютый, проводи.
Брат Тихий напыжился было, но промолчал. Если первый монах был не из тех, с кем стоит пререкаться, то второй и вовсе больше походил на кулачного бойца. Сбитые костяшки, приплюснутый нос, ломаные-переломаные уши, обманчиво неторопливые движения. Вот уж точно – Лютый.
За аркой обнаружился ещё один огороженный зданиями двор, меня повели к выстроенной посреди него небольшой церквушке. Рядом с той обнаружилась засыпанная плотным речным песком площадка со вкопанными в землю столбами и перекладинами, там же валялись под навесом гири и гантели. В саму часовню не запустили, велели спускаться по каменной лестнице, узкой и крутой. Я бы непременно все ступени пересчитал, когда подвернулась отбитая нога, если б чего-то подобного не ожидал, а так успел опереться рукой о стену.
Черти драные! Да когда это закончится уже?!
Подвал оказался весьма просторным, под потолком там имелось несколько зарешёченных окошек, поэтому совсем уж темно не было. Разглядел голые стены, каменный свод и брошенную на пол циновку.
Когда за спиной лязгнула дверь и послышался скрежет провернувшегося в замке ключа, меня аж передёрнуло.
Брат Тихий, брат Светлый, брат Лютый… А ну как и меня в монахи постричь решили? Брат Серый – звучит ведь, так?
Но нет, чушь собачья! Точно не за этим сюда привели! Знать бы ещё – зачем и как это поможет с ногой.
Каждый шаг отдавался в колене острой болью, поэтому слоняться от стены к стене я не стал, улёгся на циновку. От каменного пола тянуло холодом, пришлось сесть.
Тишина, полумрак, время – будто остывший гудрон.
Ну и зачем меня сюда законопатили? Вот на кой чёрт, а?
С полчаса, наверное, я терялся в догадках, а потом вдруг ощутил зуд и жжение в отбитой ударом трости голени. Поначалу списал это на самовнушение, затем решил, что просто отсидел ногу, но только попытался встать и тут же со стоном рухнул обратно.
Чёрт, больно!
И это были ещё цветочки. Дальше откуда-то потянуло запахом ладана, начали доноситься отголоски песнопений, в подвале сделалось душно и жарко, а место ушиба загорелось огнём, будто туда ткнули раскалённым тавром.
Я даже вонь горелой плоти и волос уловил, но задрал штанину и – ничего.
Лёгкая припухлость, длинный чёрный синяк, никакого намёка на ожог.
Чего ж меня так корёжит тогда?!
И тут я сообразил: магия! Меня прожаривала какая-то церковная магия! Точнее – не какая-то, а лечебная.
Несколько дней кряду я в навеянном лихорадкой бреду пытался вдохнуть в себя небесную силу, но из той зряшной затеи ничего не вышло, а сейчас и стараться даже не пришлось: противоестественное тепло накатывало со всех сторон, жгло и терзало ногу, заставляя скрипеть зубами от боли.
Не будь дверь заперта, точно бы уполз на улицу, а так бессильно распластался на циновке и завис на самой границе беспамятства. Беспрестанно проваливался в забытьё и тут же выныривал обратно под очередным натиском терзавшей ногу боли. Та пульсировала всё сильнее и яростней, незримые огненные пальцы впивались в отбитую голень всё глубже и глубже, под их нажимом начали плавиться кости.
И я понял – не выдержу, рехнусь.
Но только если раньше не задохнусь – каждый очередной вдох давался со всё большим трудом.
Я постарался разжать судорожно стиснутые челюсти, перебороть крутившие тело судороги и наполнить лёгкие воздухом. Выдохнуть и наполнить вновь. И втянуть в себя не только воздух, но ещё и небесную энергию. Раз за разом: вдох! вдох! вдох!
Ни черта из этого не вышло, но мало-помалу меня перестало корёжить и вернулась ясность мысли. И одновременно возникло жжение в районе солнечного сплетения. С каждым ударом сердца, с каждым вдохом – всё сильнее и сильнее. И когда моргал, то будто песок в воспалённые глаза сыпал.
И вот точно ли ничего не вышло?! Или всё же выгорело? Не поэтому ли начал потихоньку выгорать изнутри уже я сам?!
Я припомнил всё, о чём говорилось на листке с описанием третьей ступени возвышения, и в следующий раз попытался энергию не только втянуть, но и вытолкнуть прочь, не задерживая в себе.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Полегчало. Пусть я и продолжал обливаться потом, зато больше не запекался от лютого жара незримого небесного пламени. Правда, теперь на выдохе обжигало глотку. Того и гляди – пламя изрыгать стану, куда там заморским факирам! И вновь на помощь пришли наставления о возвышении. Я бросил выдыхать энергию, вместо этого взялся прогонять её по телу тёплой волной и представлять, как та вырывается вовне прежде, чем успеваю сделать очередной вдох.
Это оказалось неожиданно легко. Точнее – оказалось бы, если б всякий раз в отбитой голени не загорались жгучие уголья боли. Это сбивало, и приходилось всё начинать заново.
Плевать! Заняться в любом случае больше было нечем, и уж точно я не желал корчиться в судорогах, поэтому упражнялся, упражнялся и упражнялся, стараясь ничего не переврать и следовать записям до самой последней буквы.
Зачем – и сам не знаю. Просто посчитал важным.
3-1
Завершил мои потуги на возвышение приступ рвоты.
Вот ещё только втягивал в себя переполнявшее подвал тепло – и уже бегу в угол, зажимая ладонью рот. Полоскало долго и жёстко, почти как в тот раз, когда отравился испорченной рыбной похлёбкой, а вот нога – нет, нога больше не болела. Сохранился некий намёк на неприятную ломоту, но не более того. Ещё и синяк выцвел, от длинной полосы осталось лишь тусклое пятно в месте удара.
Немного очухавшись, я вновь потянул в себя энергию, но мигом пошла кругом голова. Тогда начал вышагивать от стены к стене и обдумывать недавние события.
В самом ли деле удалось открыть в себе талант тайнознатца или просто разыгралось воображение? А ну как всё лишь примерещилось?
Духота, густой аромат ладана, ещё и от лихорадки толком не отошёл, а меня церковной магией – бац! Вот и поплыл.
Уж не знаю, к какому выводу на сей счёт я бы пришёл, но тут в замке скрежетнул ключ и распахнулась дверь.
– Живой? – с усмешкой спросил возникший на пороге брат Тихий.
– Угу, – промычал я и поспешил на выход, дабы монашек не успел унюхать запах рвоты.
– Нога как? – уточнил он, выпустив меня наружу.
Я легко взбежал по крутой лесенке и сказал:
– Лучше!
– Просто лучше или совсем прошла?
– Прошла, – решил я после недолгих колебаний.
– Ну и топай тогда! – Брат Тихий вывел меня за ворота и предупредил: – Не явишься к заутрене, найду и ногу сломаю!
Я лишь кивнул и поспешил прочь.
У Чёрного моста ожидаемо наткнулся на Угря с приятелями. Тот сразу отметил перемену в походке и на сей раз дерзить не решился.
– Ну и как, Серый? – спросил он. – Взяли?
Я покачал головой.
– Не вышел из меня побирушка. Буду в служки пробоваться.
– Сдурел?!
– Глядишь, знакомства нужные заведу. А нет – хоть свечных огарков насобираю.
