Сказочные фантастические истории

Но грибы с ягодами я обычно начинал собирать в конце июня, а ремонт мне в прошлом году так надоел, что заставить им заниматься в этом году я еще был не в силах. Тем более, когда начнешь ремонт, потом оказывается, что покраска потолка заняла один час, а наведение порядка после этого занятия заняла остатки дня, и следующий день. Ремонт подождет, решил я, и занялся изучением скрещиванием плодово-ягодных культур на практике.

В том, прошедшем году, клубника у меня была какая-то мелкая, ягоды смородины тоже мелковаты, а огурцы, наоборот стремились вырасти до огромных размеров, особенно те, которым удалось от меня спрятаться, когда я решал сделать салат. Сорняки тоже стремились вырасти повыше, и стремились вырасти на любом свободном участке земли, а некоторые вообще пробивались через бетон. Кроме того, они полюбили картофельное поле и стремились вытеснить картошку.

У меня был огромный фронт работы: следовало скрестить все и вся на моем огороде, чтобы все полезное и вкусное росло также быстро, как сорняки, а ягоды были как можно больше – к примеру, ягоды клубники в результате моих трудов смогли бы вырасти до размера футбольного мяча.

А потом надо было перейти к остальным участникам: смородине, картошке и купить еще семян каких-нибудь вкусных фруктов, например ананасов, бананов или трюфелей, мандаринов и апельсинов.

В первый год я добился хороших результатов. Хотя ягоды у клубники стали больше, но до размера футбольного мяча было им еще далеко, – они были всего размером с апельсин, а это было мне мало, и я решил, что надо с ними еще поработать. Я решил скрестить их с черникой, но в том году это не получилось и я продолжу заниматься клубникой и черникой в это лето. Зато трюфели я скрестил с картошкой, и у меня получились очень вкусные плоды, напоминающие по вкусу мясо.

Грушу мне удалось скрестить с кабачками, и теперь они висели, как бананы с каждой ветки. Мне пришлось подставить множество подпорок под ветки, иначе такие плоды могли поломать всю грушу. Ягоды смородины тоже стали размером с мандарин, но их стало меньше количеством, – кусты не были в состоянии выдерживать такие ягоды.

В результате моих опытов с жимолостью ягоды у ней тоже стали побольше, – по размеру они походили на среднего размера кабачок. Но я боялся, что ветки не выдержат этой тяжести и обломятся, поэтому пришлось привязывать ягоды жимолости к яблоне, под кроной они росли. Зато как я наелся этих ягод! Думал, что от избытка витаминов мне станет плохо, но дело ограничилось поносом, и на этом все благополучно закончилось.

Большой вишневый куст, который посадили мои родители, я трогать не стал, а сосредоточил все усилия на вишневой аллее, которую сам сделал – соседская вишня зашла ко мне в гости своими побегами и я этим воспользоваться – аккуратно их выкопал и пересадил в другое место. Это место было около забора с огородом моей двоюродной сестры Люды, и там я насадил всего, чтобы у сорняков не было и мысли там расти: сначала, у самого забора, росла клубника с огромными синими ягодами и малиновые кабачки, которые я скрестил с арбузами.

Потом, ближе к середине моего опытного огорода, росли вишни, а за ними грушево – яблоневая аллея. С грушами я яблонями я еще плотно не занимался, но ради интереса привил на грушу банановую пальму, а на яблоню виноград. Посмотрим, в конце лета, что там вырастет…

В общем, результаты у меня были обнадеживающие, но впереди еще было много работы – надо было на будущий год заняться другими грушами и яблонями, и еще у меня возникла идея – вывести такой сорт дерева, на котором можно было выращивать одновременно ягоды, овощи и фрукты. Я думаю, что Мичурин гордился бы мной.

Удивительный фотоаппарат

Заниматься фотографией я начал в шестом, или седьмом классе, когда двоюродная сестра Людмила подарила мне фотоаппарат Смена7, и с этого момента я щелкал им часто. Родители купили мне увеличитель, и я стал делать фотографии всех друзей, знакомых, брал фотоаппарат в походы, а после первой получки, которую получил в геологоразведочной партии сразу после школы, купил на выставке-продаже Зоркий-4К. Он стал мне другом, и мы с ним где только не побывали.

О том, что это была знаменитая фотокамера Лейка, я узнал позже, когда мне на глаза попалась статья, где говорилось о том, что оборудование многих немецких фабрик и заводом было вывезено в Советский Союз после победы в Великой Отечественной войне. А до этого я снимал Сменой 8М, который был отличной камерой и снимал всегда хорошо. В армии у меня был этот фотоаппарат, и я был в роте уважаемым человеком – у всех дембелей нашего призыва – тридцать человек, были в альбомах мои фотографии.

У всех пленочных фотоаппаратов был один недостаток – возня с пленкой, это первое, а во-вторых, ее никогда не хватало, и когда я был на полевых работах, то приходилось ее экономить. Поэтому, когда я стал часто путешествовать по стране, то купил цифровой фотоаппарат. Дорогую камеру мне не надо было, но и дешевую – тоже. Поэтому сначала я узнал критерии, по которым надо было выбрать дешевый, но хороший аппарат. Основная фишка заключалась в том, что надо было задать аппарату как можно заданий и посмотреть, за сколько времени он с ними справиться.

Продавцы о такой методике выбора не слыхали, и я не стал их дальше мучить. Просто выбрал три модели по приемлемой цене и стал их сравнивать. Оценить качество кадра на маленьком мониторе было сложно, и я попросил подключиться к их компьютеру. Первый испытание проходил немецкий аппарат. У него были такие маленькие кнопки, что я подумал, что мне неудобно им пользоваться и перешел ко второй камере, а потом, к третьей. Хотя все они были среднего по цене класса, качество сьемки было разным.

Безо всякого на то напряжение победил в этом соревновании первый аппарат – немецкий. И хотя мне не нравились маленькие кнопки, я решил, что отношение цена—качество у него лучше, чем у всех таких средних фотоаппаратов. И я его стал покупать. Он называется Олимпус и когда мне в магазине поставили карту памяти 8 Гб, я за все время ни разу ее не заполнил полностью – а я ездил месяцами по стране и снимал все подряд. Дома я скидывал отснятый материал на диск, и лишь потом смотрел, что получилось.

Чтобы ему было удобно, я сшил кожаный футляр, и он комфортно путешествовал в кармане моей джинсовой куртки. Чтобы запечатлеть самого себя, я пользовался автоспуском, а так как у него были плавные формы корпуса, стоять на одном месте он долго не мог. Однажды, в Казани он упал с высоты полтора метра на бетонную плиту. Я испугался, подумал, что ему конец. Но он продолжал фотографировать, как ни в чем не бывало.

Особенно мне он пригодился, когда я фотографировал материалы, которые брал в библиотеке. Покупать некоторые книги, особенно на иностранных языках я был не в состоянии, и просто делал снимки. Потом, когда я купил смартфон, можно было снимать телефоном, но у него был довольно слабый аккумулятор. В фотоаппарат легко выдерживал пятьсот снимков и только тогда начинал жаловаться на то, что он устал, и аккумулятор вот-вот разрядиться. В Лувре мне пришлось фотографировать смартфоном, потому что отключить мощную вспышку у камеры я не мог, и служительница музея, к которой я подошел и продемонстрировал вспышку, сказала – нет, этим фотоаппаратом пользоваться в музее нельзя. Тогда я достал смартфон и начал снимать им.

То, что это аппарат у меня давно, не означает, что я полностью пользовался всеми его возможностями. Недавно, когда у меня было много свободного времени, я взял его в руки и решил покопаться в его меню. На панели его была маленькая кнопка, которой я никогда не пользовался – она была слишком маленькой для моих пальцев, и я даже не знал, для чего она было нужна, – я отлично пользовался функциями аппарата, которые были мне нужны, а на остальное, как всегда, не обращал никакого внимания. То же самое у меня было и пультами для всяких устройств, – телевизора, плейера и видеомагнитофона. Зачем было забивать свою голову всякими наворотами в электронике, если я отлично обхожусь без них?

Нажал эту кнопку и стал ждать. Ждал-ждал, но фотокамера хранила молчание, словно обиделась. Тогда пришлось достать паспорт и инструкцию по эксплуатации. В ней не было ни слова об этой кнопке. Такое иногда бывает, если аппарат был усовершенствован, а инструкцию не поместили эту новую функцию, или просто забыли впечатать. Тогда я начал нажимать по две кнопки – эту, маленькую и остальные. Никакого эффекта. Перешел к комбинации из трех кнопок и тут экран, наконец-то засветился и на нем появилось небольшое меню, пробежав по которому глазами я обомлел – фотоаппарат был готов к сьемке нечистой силы, – всяких троллей, духов, привидений, леших, водяных, монстров, а также давно умерших людей. Так же в меню была сьемка пейзажей разных планет, их обитателей, зверей, растений и так далее.

Я тут же решил попробовать – не выключая аппарат, отправился в комнату, где обычно любил спать кот и когда навел объектив на место, где он спал, нажал пуск. На маленьком экране появилась фотография Кузи – он свернулся калачиком и спал, как всегда. По привычке я сказал кис-кис и кот сразу открыл глаза и зажмурился. Ну, ладно, реши я и спустился в подвал, где должен, по идее обитать домовой. Не отпуская кнопку пуск, я начал водить фотоаппаратом в разные стороны и поймал объективом какую-то фигуру. На экране было не видно, что это, и я поднялся по лестнице, подсоединил аппарат к телевизору и стал смотреть последнюю запись.

Фигура оказалось маленьким старичком с бородой, который сидел около русской печки и зашивал носок. На меня он не обращал никакого внимания. Похоже, что это и в самом деле был домовой. Теперь я захотел увидеть настоящего лешего – мечта у меня была с самого детства, и, похоже, мне это удастся это сделать.

Надев кроссовки, я накинул куртку и пошел в лес. Он был в двести метров от моего дома. Я повесил фотоаппарат на грудь и прошёлся по одной дорожке, потом по просеке и увидел на экране того, кого искал: лешего. Он сидел на толстой ветке сосны, в двух метрах от земли и строгал какую-то деревяшку. Камера его видела, а я – нет. Вот чудеса! Остальную нечистую силу я решил посмотреть на следующий день, а сейчас надо было посмотреть на пейзажи других планет.

Насмотрелся я на изумительные по красоте пейзажи до полного одурения. Они были разные и все неестественные, не земные, я хотел написать. Моя камера все записала на карту памяти, и я потом поглядел на них на большом экране телевизора. Некоторые были такие красивые и изумительные, что я скопировал их на флешку, а утром отправился в город и сделал фотографии.

Когда их смотрел редактор одного из журналов, толстый, умудренный опытом дядька, он только щелкал зубами и потом стал выяснять у меня, где были сделаны фотографии и кем. Я ничего ему не сказал, кроме того, что фотографии сделаны мною и указал на уголки снимков, где была дата и время сьемки. А кроме этого, я предложил посмотреть эти самые фотографии на моей флешке и посмотреть свойства фотографии – любой компьютер скажет, какой камерой был сделан снимок, его вес и дату.

Я продал все полсотни снимков и права на них этому толстому журналу за солидную сумму. Все остались довольны сделкой. У меня, наконец, появилась работа, – и какая! Интересная и очень даже неплохо оплачиваемая. Я был доволен.

Старая штольня

На моем рабочем столе стоит компьютер, на мониторе которого заставка – фотография одной горы на Полярной Урале. На склоне этой горы, если присмотреться внимательно, можно было заметить едва заметное темное пятнышко – это вход в штольню, где несколько десятков лет назад горняки добывали дымчатые кристаллы горного хрусталя. Мне хотелось как-нибудь добраться до этой штольни, посмотреть на кварцевую жилу, в которой было очень много красивых, хорошо ограненных и больших кристаллов горного хрусталя.

Но у меня было много работы. В отряде у меня было человек восемь рабочих, несколько геологов и геофизиков. Мне надо было обеспечить им фронт работ, – что необходимо надо сделать на этот день, а потом проверить выполнение ими работы, и заняться, наконец, своим обычным занятием – сходить в геологический маршрут. Пока я всех своих подчиненных выгнал на работу, было уже одиннадцать утра. Собрав свой небольшой рюкзак с обедом, я повесил на плечо радиометр и отправился в путь – дорогу. По пути я зашел к двум рабочим, студентам горного университета, которые делали наземную спектрометрию.

Они вообще-то очень хотели заняться электроразведкой, но бригада геофизиков, которая ее занималась, была уже укомплектована, и студенты просили меня о небольшой услуге – чтобы с этой геофизической бригадой провести хоть один день. Но пока я сделать этого не мог, так как работы у них было много, и надо было, чтобы они ее сделали как можно быстрее – мне, как воздух, надо было выявить чисто урановые аномалии, а не смешанные ториево-урановые.

У меня было геологическое задание, которое дал мне главный геолог – найти на земле все выявленные аэросъемкой гамма-аномалии, дать им оценку, постараться найти среди них чисто урановые. Работы у меня, как водиться, было отбавляй, и я старался, как мог, – каждый день лазил по курумникам, зарослям ивняка и полярной березки с радиометром и спектрометром. Добрую половину аномалий я уже посетил, но положительных результатов у меня еще не было. Все объекты были ториевые, калиевые, но чисто урановых аномалий я пока не нашел.

Уже несколько недель я трудился без выходных, и наконец-то всевышний сжалился надо мной – наслал на нас дождь. Он был мелкий, противный и мокрый. Под таким не поскачешь по курумнику, как заяц, – в два счета сломаешь себе ногу, или заболеешь гриппом, если аномалия будет в густом ивняке, или в зарослях полярной березки, мокрым от непрерывного дождя

И вот настало долгожданное утро, когда можно было подумать, посидеть за картами и привести в порядок свои полевые книжки, прочитать документацию геологов, которые занимались описанием канав и шурфов, а также проверить результаты спектрометрической съемки студентов. Я просидел в палатке за грубо сколоченным столом до обеда. Дождь и не думал прекращаться, а намеревался идти как минимум до вечера. Плотно пообедав, я решил сходить и посмотреть на заброшенную штольню, где добывали очень чистые, большие кристаллы дымчатого горного хрусталя. До нее надо было идти километров десять по тайге, – это было далековато, но я опасался, что у меня больше такой возможности больше не будет, и мне надо сходить сейчас, пока есть возможность.

Я взял свой рюкзак, сунул в него немного еды, ракетницу и с десяток ракет. Полевую сумку, в которой были мои документы, топографические карты, навигатор, компас и телефон, я всегда и везде таскал с собой. Забив в навигатор координаты горы, я предупредил геологов, – сказал им, что я ушел на гору посмотреть штольню, а также время, когда примерно вернусь, и отправился в дорогу.

До границы района, где мы трудились, я добрался быстро – там была дорога, сделанная нашим экскаватором и вездеходом, по которой я часто ходил. Потом нашел старый зимник, который, правда существовал только на топографической карте – он проходил по гранитным осыпям и скалам, и там уже не осталось ни единого колышка. Обнаружить зимник мне удалось только в тайге, которая началась после гранитных осыпей. Дорога в тайге была старая, разбитая вездеходами, и мне по ней было трудно идти. Но это было лучше, чем идти через тайгу по азимуту. Когда начался подъем на гору, к которой я стремился, дорога свернула к перевалу, и мне пришлось идти по узкой лесной просеке. Но конечная цель была уже рядом – мой навигатор показывал всего полкилометра до штольни.

Лес неожиданно кончился, и передо мной был крутой склон, покрытый курумником и большими глыбами гранита. Я лез вверх, обходя глыбы гранита, очень крутые осыпи, и, наконец, добрался до небольшой площадки, на которую выходило устье старой штольни. Она было проделана в очень крепких гранитах, и крепи там не было. По слухам, там должны быть рельсы узкоколейки, по которым вывозили горный хрусталь, но я не нашел ни рельсов, ни вагонеток, – в штольне был просто гранитный пол, но чрезвычайно ровный. Он тянулся вглубь горы и был широким – метров шесть, или семь шириной. Я еще подумал, что сюда, наверное, заезжали на вездеходах, или на больших грузовиках, чтобы вывозить добытый горный хрусталь.

Метров двести я прошел по этому, вырубленному в недрах гранитной горы прямому, как стрела коридору, а потом вынужден был включить налобный фонарь. Было мне как-то странно идти по штольне без следов горных работ и безо всяких кварцевых жил на стенках. Обычно следы кварцевой жилы должны были остаться – в противоположных стенках, если хрусталеносная жила залегала полого, или на потолке и на дне, если у ней было крутое падение. Ну, не могли горняки так отработать жилу, что от нее не осталось следа…

Я прошел еще метров двести, но ничего не менялось – все тот же прямой широкий и высокий коридор, сделанный в гранитах. Но вот, через несколько минут впереди появился тусклый свет, который с каждым пройденным мною метров становился все ярче и ярче. Выключив свой уже не нужный фонарь, я зашагал побыстрей, желая увидеть источник света.

В большом гроте, который отрылся передо мной, стояло несколько аппаратов, явно внеземного происхождения, похожих формой на эллипсоиды с иллюминаторами в головной части. Они были длиной метров пятнадцать и стояли на невысоких опорах. У некоторых были открыты люки, но ни людей, ни инопланетян в этом ангаре не было. В этой, явно рукотворной пещере, высотой почти тридцать метров, под потолком горели лампы и было светло, как днем. Я остановился, с удивлением рассматривая эту совершенно нереальную картину, потом подошел к одному эллипсоиду и заглянул в открытый люк. Там, за несколькими ступенями, виднелась рубка управления этим аппаратом.

Прежде чем залезть внутрь, я обошел другие, такие же аппараты, похожие на космические истребители или на межзвездные штурмовики, и в одном нашел пилота. Он сидел в рубке, в комбинезоне, без шлема и казалось, спал. На вид это был обыкновенный человек, и мне показалось, что на шевроне его костюма было название, написанное по-русски. Мне сразу стало интересно, что там написано, и я пошел вперед, – в рубку, к этому пилоту. Прочитал на рукаве надпись «Русь», а потом заметил на пульте открытую тетрадь.

Стараясь не задеть ни пилота, ни кнопок на пульте, я взял в руки тетрадь и понял, что это бортовой журнал. От этого моего движения пилот пришел в себя и пошевельнулся. Я отпрянул назад, но было поздно – он открыл глаза и посмотрел на меня. Я стоял ни жив, ни мертв. Потом он спросил у меня, кто я такой, и что здесь делаю. Мне пришлось ему рассказать, кто я такой, и почему здесь оказался. Он кивнул, сказал, что я нахожусь на экспериментальной базе, которую создали в 2140 году, и он сейчас остался один, – весь персонал и пилоты были уничтожены несколько дней назад инопланетянами, которые проникли сюда, в этот секретный ангар через портал, который они проделали.

Никита смог уничтожить этот портал и всех находящих здесь инопланетных существ, которые были аннигилированы, и теперь, когда опасность миновала, он остался в одиночестве. По его словам, из будущего скоро должны прибыть техники, пилоты и обслуживающий персонал, чтобы восстановить эту базу, но они задерживаются.

Выслушав эту невероятную, но вместе с тем печальную историю, я спросил у Никиты, не хотел ли он со мной утолить голод, на что он сразу согласился. Я достал из своего рюкзака суп в термосе, хлеб, концентрированное молоко и печенье и мы принялись за обед. Мне интересно было узнать, чем он питался это время. Он ответил, что у него был НЗ, но вчера он его съел, и я со своим обедом пришел как раз вовремя. Мне жалко оставлять этого пилота из будущего, с маленькими, но шустрыми и опасными звездолетами, но на моих часах было уже много времени, и чтобы добраться до своего лагеря, мне надо было возвращаться.

Контрольный срок моего возвращения был в одиннадцать вечера, а потом, если я не появлюсь, то мои подчиненные будут волноваться, известят мое руководство о том, что я не вернулся к контрольному сроку, и, в конечном счете, меня будут искать.

Никита выслушал меня и сказал, что он с удовольствием меня доставит в лагерь за считанные секунды, если я не побоюсь летать на его межзвездном штурмовике. Мне было лень идти пешком по тайге, тем более в сумерках, и я с удовольствием согласился. Летать на боевом звездолете мне не приходилось, и вряд ли у меня будет еще такая возможность. Мы заняли свои места – Никита за панелью управления, а я на месте второго пилота рядом. Он надел на себя шлем, спросил у меня, готов ли я, а потом люк закрылся, штурмовик мягко поднялся, развернулся и двинулся к выходу из ангара. Миг, когда мы вылетели из старой штольни, я едва заметил, но уже в следующий миг мы оказались над нашим палаточным лагерем.

Никита опустился на дорогу, по которой мы обычно ездили на вездеходе, открыл люк, пожал мне руку и попрощался. Я выбрался из кресла, вышел через люк, отошел на несколько метров и смотрел, как этот удивительный аппарат поднялся в воздух и просто пропал.

Я постоял несколько минут, привыкая к тайге, дороге, видневшимся рядом палаткам, потом подумал, что такой приятный и удивительный сон закончился, и мне надо заняться своими неотложными делами, – готовить карты, задание для рабочих и геологов и посмотреть паспорта аномалий, к которым мне надо сходить на следующий день. Потом сдвинул на место полевую сумку, поправил рюкзак на плече и подумал, что он какой-то тяжелый.

Снял его, опустил его на землю, развязал шнуровку и удивился, – он был доверху набит кристаллами дымчатого горного хрусталя.

Кабачки с драгоценными семечками

Семечки кабачков, которые я купил в каком-то магазинчике на рынке, и в этом году высадил на грядке, оказались странным и удивительным для меня сортом, – из них выросли побеги метра два в высоту, а в громадных кабачков розовато-фиолетового цвета вместо белых семечек оказались неизвестные мне минералы размерами до трех-четырех сантиметров, которые без труда царапали алмаз. Распилить их на части мне было просто нечем, – алмазная пила, которой я раньше пилил камни, не оставляла на них ни малейшего следа.

Весной, когда надо было проверить всхожесть семян, которые купил в этом магазинчике, я посадил их в пластиковые стаканчики с землей, поставил их на подоконник, полил водой и стал ждать результата. Они все взошли и стали расти, как на дрожжах. Воды им надо было много, и я поливал их утром и вечером. Когда через полторы недели на моем подоконнике образовалась целая оранжерея, и в некогда солнечной комнате поселились сумерки, я решил, что с меня хватит, – их надо было вынести в огород и пусть там они растут, как им нравиться, хоть до Луны.

Единственно, что меня несколько дней удерживало от этого, была холодная погода – раньше я высаживал кабачки в открытый грунт, когда ночи были достаточно теплыми, и я не боялся, что они могут замерзнуть. Чтобы я бы без них делал, потом, летом, – ни поесть их в салате, ни сготовить на скорую руки суп из кабачков, ни испечь блинчики, которые были такие вкусные, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Кроме того, мне не нравилось, что плоды моей работы пропадут и мне придется снова втыкать семечки в пластиковые стаканчики, снова поливать и снова высаживать в открытый грунт. Двойная работа никому не нравиться, а мне особенно.

Весна в этом году оказалась холодной, кроме этого на солнце происходило нечто странное – мощные вспышки на нем следовали одна за другой, и по всей стране было замечено северное сияние – разного цвета, и очень красивое. Всполохи его были и у нас, причем очень мощные и частые. Может, поэтому и выросли такие кабачки – из-за небывалой солнечной активности? Об истинной причине можно лишь догадываться, но я уверен, что без нашего дорогого солнышка дело тут не обошлось.

Когда я сорвал первый такой удивительный кабачок, то было очень удивлен. Но решил дождаться полного созревания – я хотел, чтобы эти кабачки выросли до максимально размера и посмотреть, во что превратятся их семечки, уже не поддающимися алмазной пиле.

А пока, когда эти монстры росли, я зашел в магазин «Садовый Рай», купил нормальных семян и посадил их в грядку подальше от розовато-фиолетовых кабачков с ненормальными, тверже, чем у алмаза семечками, – есть их я опасался. Теперь я успокоился, так как надеялся перейти на свое летнее, богатое калием кушанье из кабачков.

Неизвестный, удивительный сорт, который я посадил первым, рос очень быстро, и через недели две был уже в высоту больше двух метров. Эти заросли заслоняли грядку с клубникой, но я успел съесть с нее урожай и был спокоен. Но случайные прохожие с интересом смотрели на этот маленький лес с громадными кабачками неестественным цветом и изумлялись. Я решил, что такое внимание мне ни к чему, а так как кора кабачков уже была твердая, то решил убрать урожай, а стебли сжечь в печке – мне не хотелось, чтобы такие монстры у меня прижились.

Все выросшие кабачки я отрубил топором от стеблей и сложил в одну кучу – подальше от соседских глаз, а стебли порубил на поленья и оставил их сохнуть. Теперь мне предстояло разобраться с гигантскими кабачками. Их было штук двадцать, и они были размерами около метра, а некоторые еще больше.

Снять с них кожуру оказалось трудной задачей – ее не брал остро наточенный нож, и я решил воспользоваться для этой цели кувалдой. Положил самый маленький, метровый кабачок на гранитный блок и ударил. Он рассыпался на части и внутри его, вместо семечек, оказались кристаллы, размером до пяти-шести сантиметров. Они были прозрачными ярко зеленого цвета. Если бы я не знал, что они выпали из кабачка, то подумал бы, что это кристаллы изумруда. Их было очень много, и чтобы их собрать, мне пришлось взять ведро.

Ведро александритов мне пришлось видеть у моего институтского приятеля, который был гранильщиком, но увидеть целое ведро прекрасно ограненных, прозрачных изумрудов мне не приходилось. Они были тверже природных изумрудов, и по твердости были сравнимы только с алмазами. Чтобы выяснить, алмазы это или нет, мне надо было отправиться к геммологам, но объяснять наличие у меня такого драгоценного кристалла мне как-то не хотелось: можно нажить себе проблему с законом.

И поэтому я оставил эту проблему в ведре до лучших времен, и принялся за остальные кабачки. С утра до вечера я работал кувалдой и расколотил все громадные, больше метра в длину, кабачки. В них оказались разные кристаллы – в одном были темно-красные кристаллы рубина, в других аметисты, цитрины, сапфиры разного цвета: зеленого, синего, желтого и фиолетового, а также демантоид, хризоберилл, аквамарин и розовый турмалин.

Все эти кристаллы относятся к ювелирным, драгоценным камням, добываемым в основном из пегматитовых жил. Как они выросли в кабачках, для меня осталось загадкой. Все кристаллы я складывал в разные ведра, стараясь не путать, и когда я закончил махать кувалдой, у меня выстроилось дюжина ведер с драгоценными камнями. Общий вес драгоценных кристаллов получился несколько центнеров. Это было не совсем правильным, потому что обычно вес таких кристаллов оценивался в каратах, а не в центнерах.

Обломки кабачков я смел в кучу и потом засунул их в мешки, чтобы потом выкинуть в мусорную машину, которая приезжала три раза в неделю. А ведра с самоцветами я на всякий случай спустил в овощную яму до лучших времен, когда решу, что мне с ними делать. Поставил их в ряд на пол, закрыл полиэтиленом и пошел в дом – выпить, наконец-то чаю и отдохнуть от этой тяжелой работы с кувалдой.

Что с этим урожаем делать, я еще не решил – надо было мне прийти в себя от такого количества драгоценных камней, которые выросли у меня в огороде совсем бесплатно.

Шлем

Вокруг коллективных садов, которые возникли в нулевые годы на окраине нашего поселка, возникали многочисленные помойки, в которые садоводы скидывали всякий мусор, ветки и ненужные вещи. Под эти помойки отлично подходили старые карьеры и заброшенные шурфы, в которых раньше добывали железную руду, мрамор и известняк. Но не все на этих помойках было абсолютным ненужным и отслужившим свой срок хламом. Многое было выкинуто хозяевами по той простой причине, что некуда было складывать эти отслужившие вещи, и проще было их выкинуть.

Я проходил мимо этих свалок и всегда замечал те вещи, или предметы, которые мне нужны – это была краска, различные стройматериалы, цемент и кирпич. Конечно, мараться из-за нескольких кирпичей я не хотел, но если вдруг перед моими глазами возникала куча кирпичей, выкинутая закончившимся ремонт садоводом, то я сразу принимался думать, как эти бесплатные кирпичи доставить в свой огород, где испытывалось их недостаток.

Бывали и случаи, которые я вспоминаю с болью в сердце: в один из весенних дней я шел на рыбалку, и кто-то прямо передо мной поставил четыре совершенно новых мебельных тумбы, светло желтого цвета. Водитель автомашины, которая привезла эту совершенно новую мебель, аккуратно сгрузил эти тумбы на обочине дороги, и теперь они ждали своего нового хозяина. На них не было ни царапинки, и они мне были очень нужны в хозяйстве. Если их поставить друг на друга, то получилась бы небольшая мебельная стенка, а если использовать эти тумбы по отдельности, то из них получилась бы отличное хранилище для книг, дисков или для другого вида хлама, который у меня был всегда в наличии, и из которого я иногда что-то делал полезное и необходимое.

Я стоял перед этими совершенно новыми мебельными блоками и чуть не плакал от досады – я не мог их перетащить домой. Они не разбирались, были склеены, и в таком виде мне с ними ничего сделать нельзя. Мне даже поднять их не в силах – они были размерами почти в метр высоту, сантиметров семьдесят в ширину и довольно тяжелыми, потому что были склеены из ДСП. Внутри их были по три полки, тоже из ДСП. Я посидел перед ними минут пять, но вынужден был признать, что мне их придется оставить – подарить их кому-то, кто и не заслуживал этого королевского подарка. А потом встал, взял удочки, и несолоно хлебавши, отправился на рыбалку.

Но я очень люблю, когда на пути мне попадается радиоэлектронный хлам, всякие сломанные электронные блоки с множеством разноцветных проводов. Часто даже не представить трудно, что такое это было. Это мне предстояло узнать, когда я с паяльником и справочниками сидел перед этим радиоэлектронным хламом, стараясь вернуть его к жизни. Когда эта первоначальная задача была решена, и покореженный электронный блок подавал признаки жизни – мелькали разноцветные лампочки, а трансформатор начинал гудеть, мне можно было переходить ко второй, не менее важной задаче – узнать для чего он был создан, и что он умеет, этот загадочный электронный блок.

Через мои руки прошло масса приемников, магнитол и подобной техники. Часть, которую я сделал, работает, как в ни в чем не бывало, хотя я никому не советую заглядывать в внутрь этих приборов – особенно слабонервным. Когда я знаю, в чем причина поломки, то делаю необходимый ремонт очень качественно и на совесть, потому что не люблю снова разбирать этот прибор и выяснять, с чего этого он перестал работать. Но возиться с приемниками это в прошлом – теперь, в каждой комнате дома стоит по нескольку рабочих радиоприемников, и я перешел к изучению электронных блоков, даже не предполагая, для чего они были созданы.

Мой родной брат, которому наконец, надоело крутить педали у велосипеда, купил небольшой мотоцикл и теперь летом тарахтел им на любой луже, где могла быть рыба. В первое лето он обьездил все реки и пруды в нашей Свердловской области и выяснил, где можно поймать приличную по размерам рыбу – не меньше метра длиной…

Потом он мне показывал фотографии своего улова – там были щуки метра по два метра, с острыми в нескольких рядов зубами, лещи, почти в метр длиной, и напоминавших камбалу, огромных, почти в полметра окуней и ершей и страшного вида раков, с клешнями почти в метр. После того, как я смотрел на этих некогда мирных обитателей подводного мира, мне снились кошмары и я спрашивал у Левы, где он таких монстров находит? Лева отвечал, что ищет, и тем больше рыба, тем лучше.

Но на мотоцикле много рыбы не увезти, если даже захотеть, и моему брату это не нравилось. Больше, чем пары метровых щук, ему не было, не увезти, к тому же эти щуки так и норовили вырваться на свободу и показать, где раки зимуют, любому гаишнику, которому вдруг понадобилось посмотреть на улов. На очереди была покупка автомашины, в багажнике которой могло уместиться почти тонна рыбы.

Лева еще поздней осенью начал готовиться к покупке автомашины, решал задачи и начал ходить на курсы автолюбителей, чтобы свой рыболовный сезон начать пораньше. Мотоцикл готов был уйти в отставку – на заслуженный отдых. Пока он проводил уральскую зиму под крышей – в родительском доме, а мотоциклетные шлемы с запасами масла и небольшой канистрой бензина лежали в мастерской.

Но прокатиться ему на рыбалку на машине ему не суждено было. Как только он решил сдать на права, и купить какое-то авто, судьба решила, что он достаточно пожил на белом свете и половил рыбы.

Хоронили его прах в отцовской могиле – оба были фанатами рыбалки, и я думаю, что им есть о чем поговорить и вспомнить.

За мотоциклом и немногими Левыми вещами его жена и дети приехали спустя несколько недель. Увезли мотоцикл, всякие банки с маслами, пилу и разные штучки от мотоцикла, которые я нашел в мастерской. Мотоциклетный шлем, который был поновее, тоже увезли, а старый шлем, весь ободранный, остался в мастерской.

Когда посевная кампания стала близиться к концу, и времени у меня стало побольше, я стал проводить в мастерской больше времени. Старый шлем висел на гвоздике и однажды я его снял, не знаю, почему – может быть из чистого любопытства, а может, по другой причине. У меня привычка мерять все, что можно надеть – шапка, рубашка, куртка… Теперь мне захотелось примерить шлем. Я нахлобучил его на свою голову и взглянул в осколок зеркала. Шлем мне был как раз, только что-то кололо мне в районе шеи. Я снял его, подошел к окну мастерской и стал рассматривать его подкладку, – хотел выяснить, что там мне укололо.

Это был маленький оголенный проводок, который вылез из подкладки. Сначала я хотел его вырвать, но решил, что вместе с ним вырву и часть подкладка, а чинить его в мои планы не входило. Поэтому я вышел в огород, уселся под яблоней и стал исследовать содержимое этого старого ободранного шлема. Прощупал прокладку его и решил, что надо чуть-чуть подпороть прокладку и узнать, что за провод меня колет. За свою долгую портняжную жизнь, я мог с закрытыми глазами распороть любую сшитую вещь, и подкладка этого мотоциклетного шлема не было проблемой для меня.

Острым ножом я попробовал в одном месте, потом в другом и нашел место, с которого мне надо было начать разобраться с подкладкой. Через пару минут все было закончено: подкладка валялась на земле, у моих ног, а под ней была электронная схема, с многочисленными миниатюрными чипами, и с тонкими разноцветными проводками. Провод, который меня уколол, я нашел сразу, и по длине его установил, к чему он был припаян.

Припаять я его не мог – мне надо было миниатюрный паяльник и мощную лупу. Это я оставил на завтра, а сегодня решил выяснить, для чего может служить эта продвинутая электронная схема в шлеме. Я сходил домой, взял две лупы – одна десятикратная, а вторая трехкратная и погрузился в изучение. Скоро я нашел источник питания – небольшая угольная батарейка снабжала током эту электронную схему, но для чего она была, мне было совершенно непонятно.

На следующий день я с трудом припаял проводок к микрочипу, нашел подходящую батарейку и включил ее в сеть этой электронной схемы. Теперь можно было установить подкладку на место, но это делать было еще рано. Я надел шлем, включил питание крохотным переключателем и стал ждать, что произойдет. Прошло несколько десятков секунд, и шлем заработал. Сначала на глаза мои опустилась матовая пластинка, и я стал смотреть на окружающий мир через нее – это был какой-то дисплей, в котором отображалось, как и окружающая обстановка, так и совершенно непонятные фигурки, расстояние до которых шлем показывал мне на этот крошечный дисплей.

Устав глядеть и по прежнему не понимая ничего, я решил поразмыслить, зачем Леве был этот шлем. У него была одна страсть в жизни – ловля рыбы и тем больше она была, тем лучше. Мне надо было провести полевые испытания – на пруду. Я взял удочку, червяков и шлем и неторопливо пошел на берег пруда.

Размотал удочку, насадил червяка побольше и закинул его подальше – в лилии и кувшинки. Потом одел шлем, включил его и когда он прогрелся, то увидел на пластине напротив своих глаз, обитателей подводного царства. Моим червяком заинтересовались – небольшая стайка окуней и чебак. Они устроили небольшое собрание, чтобы решить, кому принадлежит этот червяк, и кому его съесть.

Но мирный ход обсуждения этого совещание вдруг прервал большой ерш, который, не тратя лишних слов, напал на беззащитного червяка и, зажав его половину, в своих зубах ринулся на дно, чтобы там съесть его полностью. Я заметил, что поплавок моей удочки уходит под воду и сделал подсечку. Голодный и большой ерш пулей вылетел из воды и заплясал на полянке. Я не стал с ним церемониться – огрел его какой-то палкой и он затих.

Это был подходящий ерш – около пятнадцати сантиметров и такие большие ерши мне пропадали редко. Я вытащил крючок у него из пасти, стараясь при этом не попасть под удар его игл спинного плавника, а потом достал полиэтиленовый мешок и спрятал в него добычу.

Теперь с этим шлемом мне было понятно – Лева специально собрал такую электронную схему. Чтобы обнаруживать самые крупные рыбы, в наших водоемах, чтобы их потом поймать и съесть. А я то все думал, откуда он берет такие огромные экземпляры щук, раков и остальных рыб, которые достигли таких больших размеров. Мне стало понятно их происхождение – просто их было мало, но он их находил и ловил, а потом съедал.

Из чистого спортивного любопытства, я прошел по заболоченному берегу пруда и смотрел на обитателей подводного царства, которые были видны мне на небольшой пластине – типа плоских очков. В одном омуте я обнаружил большую, старую щуку, размерами, судя по моим очкам больше двух метров …Мясо у таких щук было невкусное, и я оставил старую щуку в покое. Гораздо мне было находка рака с большими клешнями – там было много вкусного мяса, и я надеялся, что рано или поздно, я отыщу такого монстра в нашем пруду, а если нет, то продеться попробовать на других водоемах.

Спрятанные самоцветы

Наш геологический отряд остановился в самом сердце самоцветных месторождений рала – в селе Мурзинка. Отсюда мы разъезжались по нашим маршрутам, и я хорошо помнил, как мне приходилось проезжать по старым, заброшенным деревням и селам, в которых каких-то пару столетий назад бурлила жизнь – многочисленные артели искали и находили месторождения самоцветов, которые потом оказывались в многочисленных музеях нашей страны и за рубежом.

Мне хотелось пройтись по этим заброшенным домам и попытаться найти в одном из них камни, добытыми в пегматитовых жилах забытых сейчас месторождений. Тогда, когда эти месторождения были только найдены, многие, особенно большие кристаллы валялись во дворах горных рабочих – ими подпирали двери, ставили в качестве груза на соленья – их не спешили покупать перекупщики, и они пылились в огородах и дворах.

Но день проходил за днем, работы было много, и я проезжал мимо заброшенных, утопающих в зарослях малины, чертополоха и крапивы бревенчатых домов, смотрел на них из окна машины. Мне было печально смотреть на эти умирающие дома, в которых когда-то жили старатели, искатели самоцветов, которые трудились всю свою жизнь в шахтах, и благодаря их тяжелому труду Урал стал так знаменит – это они нашли и разрабатывали ставшими известными на весь мир месторождения уральских самоцветов.

Хорошая погода, которая стояла несколько недель, позволившая нам пройти многокилометровые геологические маршруты в этом замечательном горнорудном районе, закончилась. На следующее утро начался проливной дождь, и все геологи с рабочими вынуждены были остаться дома – начались актированные дни, за которые мы так же получали зарплату, но сидели в палатках и занимались обработкой данных.

Хорошо было рабочим – они сразу завалились спать, а после обеда сели в кружок и стали играть в карты и в шахматы. Геологам надо было привести свои полевые книжки в порядок, посидеть за образцами и пробами, а уж потом можно было заняться личными делами. Я закончил приводить свои полевые книжки только к обеду. После обеда особых дел у меня не было, и я пошел к начальнику – выпросил у него один уазик, чтобы проехаться до одной из заброшенной деревеньки.

До нее было километров десять, и он кивнул своей головой в знак согласия. Водители тоже не любили сидеть без дела, поэтому один из них, самый молодой и любознательный парень с радостью отправился прогревать мотор своего уазика.

До деревни мы доехали быстро. Я надел на себя брезентовый плащ, взял геологический молоток с радиометром и отправился к крайнему дому. Он уже был без крыши и без пола – все сосновые доски сгнили, остались лишь лаги, под которыми виднелось неглубокое подполье. Но его фундамент, сложенный гранитами с редкими пегматитовыми прожилками выглядел как новый, и мог послужить не одному поколению.

Но поколения не было – старики от тяжелой работы в шурфах и шахтах уже умерли, а вся молодежь разъехалась по городам, и никто из них не стал добывать аметисты и бериллы, которыми прославился этот район. Это было тяжелым и ежедневным трудом, – искать новые пегматитовые жилы, а потом в темноте и тесноте штреков шахт выискивать в них занорыши, в которых спрятались от любопытных глаз драгоценные кристаллы.

Я обошел дом с включенным радиометром, затем прошел с ним внутри дома, и ничего не обнаружил. В огороде, заросшем молодыми березками, тоже не было аномалий, и мне надо было переходить к следующему дому. На единственной улице этой деревни стояло около двадцати уцелевших домом. Мне стало не по себе, когда я представил объём работы, если бы я с радиометром обошел каждый уцелевший дом с огородом. Поэтому я вышел на середину заросшей крапивой улицу и стал разглядывать дома.

Один из домов была пятистенка, с тесовой крепкой крышей, крепкими и высокими воротами. Обычно в таких домах жили преуспевающие горные мастера, или горные рабочие, которым везло при поисках и добыче самоцветов.

Конец ознакомительного фрагмента.