Страница 3 из 8
– Второй этаж, – сдается женщина, пряча деньги в карман халата. – С лестницы направо и прямо, но туда без бахил нельзя… ЭЙ, – кричит моей быстро удаляющейся спине.
В три прыжка преодолеваю ступеньки, ведущие на второй этаж. Сворачиваю в указанном направлении и бегу по длинному коридору. В нос ударяет затхлый медикаментозный запах, пробуждая разные воспоминания из прошлого. Частенько бывал в подобных заведениях, но никогда мне не было так страшно, как сейчас.
Коридор заканчивается небольшим холлом, имеющим всего одну пошарканную дверь. Табличка на ней сразу бросается в глаза, потому что гласит она: «Реанимация».
– Паш, – тихий голос справа. Резко дёргаю головой. Влад встаёт с лавки с видом полнейшего покаяния. Голова висит, словно шея не может больше её удерживать. Рукой нервно проводит по почти лысой черепушке. И говорить он явно не собирается, ждёт, что скажу я. А я для начала тоже говорить не собираюсь.
Два широких шага приближаюсь. Замахиваюсь, наношу прямой джеб. Характерный хлопок. Влад не блокируется, хотя мог бы. Второй удар – хук с левой, она у меня не ведущая. Понимаю, что убивать не хочу. Удар прилетает в скулу, и Влад отшатывается на полшага. Образовавшееся расстояние даёт мне место для ускорения. Тело напрягается, готовое выпрыгнуть с места и снести любое препятствие на своём пути.
– Бесов, – слышу отрезвляющий голос за своей спиной. – Успокойся, – разворачиваюсь и смотрю на Фила. Тот как всегда при костюме, плохо сидящем на сухом и высоком теле. И неизменно с дипломатом, который таскает под мышкой, словно маленькую собачонку. – Кулаками тут не поможешь, – устало говорит, присаживаясь на длинную лавочку, которая издаёт плачевный скрип.
Смотрю на Влада: из носа течёт кровь и небольшая ссадина на левой скуле. Это ничто по сравнению с тем, что случилось с Миллой. А я даже не знаю, что собственно случилось. Прохожу к лавке и буквально падаю рядом с Филом.
– Что произошло? – во все глаза смотрю на Влада. Тот устало вздыхает, вытирает рукой нос, собирается тоже сесть, но потом передумывает, оставаясь стоять напротив меня.
– Я виноват, – снова роняет голову. – Проскочил на красный и не успел убраться с перекрёстка. Удар пришелся со стороны Миллы.
– Это понятно, – на друге нет ни единого увечья, словно его и в машине-то не было. – Что говорят врачи? – указываю на пошарпанную дверь палаты.
– Ничего, – он сжимает пальцами переносицу. – Уже сорок минут – ничего.
Словно по команде невидимого дирижера, распахивается дверь палаты. Сначала выходят несколько молодых санитаров, а за ними и мужчина средних лет, предположительно хирург, облаченный в бледно-зелёные одеяния. Подскакиваю к нему, Влад тоже рядом. Оба смотрим затравленно, но молчим в страхе узнать самое неизбежное. А этот как будто издевается и намеренно не встречается взглядом ни с одним из нас.
– Муж? – спрашивает врач у моего друга, тот неуверенно кивает. Чувствую, как зубы скрипят и норовят треснуть. – Что касается переломов… – нарочито медленно растягивает слова этот доктор Хаос. – Мы всё поправили. У вашей жены серьезная травма головы, – делает многозначительную паузу.
– Да говори, черт возьми! – не выдерживаю я. Врач подпрыгивает от моей резкости, ну или от моего перекошенного лица.
– Она в коме, – его голос всё-таки дрожит и смягчается, – сейчас её переведут в палату с оборудованием, которое будет поддерживать в ней жизнь… До тех пор пока… она не проснётся.
– А можно в другую больницу перевести? – я всё время что-то не то говорю. – Послушайте, доктор, – подхожу к нему слишком близко, – делайте всё, что в ваших силах. Да что и не в ваших – тоже. Это понятно?
Хирург слегка отступает, на лице немой вопрос, направленный Владу. Друг слегка кивает, полагаю, полностью соглашаясь с моими словами.
– Палата будет платная? – деловым тоном уточняет этот бюрократ.
– Хренатная, – опять не выдерживаю. Глубоко вздыхаю, в попытке успокоиться. – По вопросу валюты подойдите к нему, – указываю на Фила. Тот решительно встаёт навстречу врачу.
– Пройдёмте в кабинет, – указывает моему атташе направление, но прежде чем уйти, хочет ещё что-то сказать. – Послушайте! – смотрит на меня и Влада, – мы вашу …подругу вернули к жизни и заштопали все имеющиеся у неё травмы. Её скорейшее возвращение в этот мир теперь целиком и полностью зависит только от неё самой.
С этими словами и, видимо, чувством выполненного долга врач уходит, оставляя меня в конкретном замешательстве.
– Это что сейчас было? – в смятении смотрю на Влада. – Она в порядке, но в коме? Он что бухнул перед операцией?
– Можно к ней? – этот вопрос задаёт мой друг выходящей из палаты медсестре. Вижу, как он разбит, слышу, как дрожит его голос. Он любит Миллу. А я… я всё делаю неправильно.
– Пройдёмте сначала заполним документы, – подзывает его к себе медсестра. Влад уходит, бросая тревожный взгляд на палату реанимации, а я остаюсь совершенно один.
Не отдавая отсчёт своим действиям, хватаюсь за дверную ручку и, рывком открыв, прохожу в небольшое стерильно белое помещение. У стены металлические стеллажи с инструментами, кое-где прикрытыми пеленкой. По центру хирургический стол, а на нем лежит тело. Ком застревает в горле, пока шарю глазами по бездвижно лежащей Милле, укрытой бледно-зелёной простыней до самого подбородка. Одна рука спрятана, а вторая лежит вдоль туловища. От неё тянутся трубки, словно клубок, сплетаются, направляясь к всевозможным датчикам, названия и значения которых мне не известны. На лице, таком прекрасном и спокойном, маска с искусственной вентиляцией лёгких. Голова перемотана так, что почти не видно блестящих черных волос.
Плохо. Всё очень плохо.
Приближаюсь. Нерешительно хватаюсь за маленькую хрупкую ладонь. Долго вглядываюсь в безжизненное лицо, теряя самообладание. Огромный ком в горле мешает мне говорить, хотя знаю, что должен.
– Ну что же ты не просыпаешься? – скрипучим шепотом спрашиваю и слегка сжимаю руку, нервно поглядывая на трубки. – Знаешь, Милк-Милк, мы тут все уже места себе не находим, – уже громче говорю ей, опрометчиво вставляя ненавистное прозвище. Ох, как она должна злиться сейчас. – Милк-Милк, – повторяю ещё раз, но чуда не будет, она не проснётся. – Хотя знаешь, что? – слегка поглаживаю маленькие пальчики. – Отдохни, наберись сил и возвращайся к нам. Возвращайся ко мне. Только не ходи на свет, Милл. Ладно? Не ходи на свет…
ГЛАВА 3. Обрывки памяти.
Милла
Музыка. Нет, это песня. Всё крутится и крутится в затуманенном сознании. Она звучала в машине. Когда же это было? За секунду до…
Авария!
Прости меня, мой милый друг, за то, что много говорю
Я слов пьянящих, словно брют; Прости за то, что я люблю…*
Всё снова и снова ранящие слова этой песни, словно иглы врезаются в какое-то сонное и бесчувственное сознание. Боже, выключите это! Выключите! Пытаюсь проснуться, мысленно бью себя по щекам. Представляю, как прищипываю кожу на руке, чтобы сделать больно. Но ясность почему-то не наступает. Только холодная пустота, пугающая темнота и эта песня. Боже, выключите её.
– Ну что же ты не просыпаешься? – если б ощущала сейчас своё сердце, оно, наверное, выпрыгнуло б из груди. Потому что этот голос принадлежит Паше. Я точно это знаю. – Знаешь, Милк-Милк, мы тут все уже места себе не находим, – опять это глупое прозвище, но почему-то сейчас оно ласкает слух. – Милк-Милк, – зовёт меня, а мне хочется ответить, сказать что-то хорошее. Но у меня нет голоса и тела тоже нет. Я ощущаю лишь своё сознание. – Хотя знаешь, что?
– Что? – мысленно спрашиваю у Паши.
– Отдохни, наберись сил и возвращайся к нам. Возвращайся ко мне. Только не ходи на свет, Милл. Ладно? Не ходи на свет.
Хочется кричать, что никуда не уйду, останусь с ним навсегда. Но я всего лишь молюсь, чтоб не замолкал и продолжал говорить со мной. От этого тьма как будто рассеивается и превращается в серую дымку. Сквозь эту дымку пробивается белый ослепительный луч. Сперва такой ласковый и согревающий, он превращается в яркий, холодный. Свет! Нет, нет, я не пойду. Я обещала. Но звенящий свет сам ползёт ко мне, за короткие секунды поглощая всё дымчато-серое пространство. Обволакивает, пронизывает до боли. Ослепляет, хоть у меня и нет глаз. Оглушает, хоть мне и нечем слушать. Сознание взрывается от протяжной трели этого звенящего света, а потом меня засасывает в бездну.
Семнадцать лет назад
.– Ну что ты ревешь? – сижу на сухой, колючей траве, растирая горючие слёзы по щекам. Пашка стоит рядом, кидая недовольные взгляды в мою сторону. – Неужели так больно упала?
– Нет, – провожу рукой по разбитой коленке. – Не больно. Просто девчонки насмехаются надо мной.
– Эти твои подружки? Да они дуры недоделанные.
– Машка брата своего позвала, – снова всхлипываю. – А он сказал, что не пойдёт гулять, пока я не исчезну и не свалю домой. Потому что я маленькая и противная девчонка. Я расстроилась… побежала… ну а дальше… вот, – демонстрирую ушибленное место.
– Ну хочешь, – Пашка присаживается рядом со мной, – я этому брату в нос дам?
Смотрю на него сквозь пелену слёз, невольно начиная улыбаться. А потом и в открытую смеяться.
– Ты что, сбрендил? Ему же четырнадцать уже, он тебя одной левой уложит.
– Не уложит, – вскакивает на ноги мой друг и маленький защитник.
– Что ты, Паш, – поднимаюсь за ним и хватаю за руку. – Не надо. Видишь, я уже не плачу.
– Миллка, Пашка, где вас черти носят? – сквозь густой малинник доносятся недовольные крики бабушки Павла.
– Идём, – быстро отвечает ей мальчишка. Бабка у него строгая, с ней шутки плохи. Каждое лето, я провожу у неё в гостях. Потому что отдых на природе очень полезный, так, по крайней мере, считает моя мама. Она со школьной скамьи дружит с Пашиной мамой и так получилось, что сдружились и мы. Бабушка Валя, мать Пашиного отца, скрипя зубами, терпит нас все летние каникулы. А мы терпим её.
– Идём, Милл, и слёзы утри. Она разбираться не будет. Обоим наваляет по первое число.
Быстро смахиваю последние капельки с припухших глаз. Да, бабушка Валя никогда ни с кем не церемонится. В деревне все её побаиваются, некоторые даже ведьмой считают. Я маме говорила, что она странная, жаловалась, даже просила не возить меня к ней. Но родители считают, что мы с Пашкой просто придираемся. К тому же, летом нас занимать некому. Все же на работу ходят. Вот мы и торчим в этой деревушке в сорока пяти километрах от родного города. Ладно, хоть у меня Пашка есть, потому что местные девчонки ну совершенно не хотят со мной играть. Обзывают городской фифой, а я даже не знаю, что такое фифа. Мама говорит, что они завидуют, потому что я живу в городе и у меня больше возможностей, чем у них. Было бы чему завидовать. Город у нас маленький. Три дома, два сарая, как в шутку говорит мой папа.
– Милк, ты спишь? – уже поздно вечером, лёжа на соседней кровати, зовёт меня Пашка.
– Нет, – шепотом отвечаю ему.
– Я тут подумал. Может, мне в спорт в какой удариться?
– В какой?
– Ну в бокс например?
– Ой, Пашка, выдумаешь тоже, – приподнимаюсь на кровати, пытаюсь увидеть его лицо в полумраке комнаты.
– А что? Почему нет? – слышу, что возмущается.
– Это слишком опасно. Ну там травмы всякие бывают. Не надо тебе туда.
– Нет, надо. Буду тебя защищать!
– Так ты из-за меня, что ли? – не хочу, чтобы друга избивали. Часто по телевизору показывают этот спорт. Папа смотрит, а я подглядываю. И всё, что успела там рассмотреть, мне ну очень не понравилось. – Нет. Не надо тебе туда, Пашка. Не надо!
Долго жду, что он ответит, кинется спорить, но в ответ лишь тишина. Обиделся, что ли?
– Паш, – зову его. Молчит. Ну точно, обиделся. – Паш.
– Знаешь, Милк-Милк, – снова это дурацкое прозвище. Увидел эту надпись на английском языке на импортной коробке молока. И теперь его заклинило. Сто раз на дню меня так называет. Уже все зубы стёрла от злости.
– Не называй меня так, – говорю громче, чем стоило. В соседней комнате бабка Валя недовольно бухтит что-то еле слышно. Замираю, стараюсь даже не дышать и молюсь, что это она во сне.
– Я знаешь, что думаю? – после минутной паузы спрашивает меня Пашка.
– Что?
– Вот представь, идём мы с тобой вечером по городу…
– А зачем нам вечером по городу ходить?
– Ну когда вырастем. Ну так вот, идём мы с тобой, а навстречу бандиты…
– Ты опять своих мультфильмов пересмотрел?
– Ничего я не пересмотрел, – обижается мой друг. – Я всего лишь хочу сказать, что должен защищать тебя. Ото всех. От бандитов, брата Машки и бабушки Вали, если придётся.
– Почему ты должен меня защищать?
– А ты как будто не знаешь. Ты же мой лучший друг!
*строчки из песни группы Триада "Она не узнает" (песня стала неким источником вдохновения в момент написания книги)
Паша
Шаг – удар, шаг – ещё удар. Каждый стук сердца опережает на секунду все движения измотанного тела. Рваное дыхание. Пяти часовой спарринга с боксерской грушей не даёт мыслить здраво. В голове слышу лишь ускоренный сердечный ритм. Это помогает. Не думать о ней. Не думать о том, что с ней. Как последний трус, сбежал из больницы, не дожидаясь перевода Миллы из реанимации. Не могу её такой видеть и ничем не могу помочь.
Блядь…
С трудом сдергиваю перчатки, которые за долгую тренировку как будто приросли к рукам. Хотя это не тренировка. Это бестолковое насилие над собственным телом. Всё, что угодно, лишь бы не думать и ничего не чувствовать. Только боль в руках, бешенную усталость и измотанность. Продержусь ещё час, а потом рухну, чтоб забыться в беспокойном сне.
Удар, прорезаю кулаком, обмотанным в бинт, толстую кожу боксерского снаряда. О, так намного лучше, чувствую жжение. Ещё удар, мозг отключается, лишь выдаёт команды безудержно расправляться с грушей. Она уже недовольно поскрипывает, но это меня не трогает.
Где-то на задворках сознания, слышу звук закрывающейся двери и шаги – лёгкие, цокающие, приближаются ко мне.
– Паш!?
Не реагирую. Делаю вид, что один в спортзале. Я и должен быть один. Предупреждал владельца клуба, чтоб впускал ко мне только Фила.
– Паш. Что случилось-то? Ты весь день меня игнорируешь!
– Слушай, Лик, – прекращаю истязать снаряд и поворачиваюсь к девушке. – Сейчас не до тебя, правда.
– Но…
– Не надо ничего говорить.
– Ну Котя, – протягивает сладким голоском, приближается вплотную. Пальчиком проводит по влажной от пота груди, спускаясь вниз к животу, готовая залезть рукой в мои штаны, низко сидящие на бедрах.
– Не надо, – почему-то неуверенно говорю ей. Я могу забыться с Ликой, снять накопившееся напряжение, наплевать на все запреты и спортивные воздержания. Могу, но не буду. Она не Милла и никогда не будет ею. А я уже начинаю чувствовать себя извращенцем, пытаясь найти в многочисленных пустых связях слабые отголоски прошлого.
– Но я настаиваю, – трётся о меня всем телом, лукаво улыбаясь.
– У меня друг в больнице. Мне сейчас не до этого, – говорю по-честному, она должна понять.
– Это ужасно, – наигранно, с мнимым участием говорит Лика. Её руки теребят резинку моих штанов. – Давай я тебя утешу, – нет, она не понимает и не отстаёт.
– Просто уходи, – отстраняюсь, иду к большому стеллажу со спортивными снарядами. Беру первое, что попадает под руку. Скакалка, что ж, будем скакать. Один, два, три, четыре… Отсчитываю каждый прыжок.
– Да пошёл ты, Бесов, – вдруг выплевывает Лика. – Как меня достал твой эгоизм. Пашеньке плохо, и все должны оставить его в покое. Пашеньке хорошо, и все должны участвовать в его празднике жизни!
Никак не реагирую на её речи, слушаю, как скакалка, совершая очередной круг, прорезывает воздух хлестким звуком. К тому же, это не впервые. Лика и раньше закатывала подобные скандалы, а потом всегда приходила просить прощения.
– Я устала от твоего отношения, – собирается пустить слезу девушка, отчего морщусь ещё сильнее.
– Лик, иди домой, – останавливаюсь, говорю спокойным голосом. Таким образом ещё больше её злю. Пусть взрывается, орёт всё, что хочет, и наконец уходит. Оставит меня одного, вариться в мыслях и воспоминаниях.
– Сука ты, Бесов, – орёт взбешенная блондинка. Всё как по сценарию. – Ненавижу тебя. Забудь мой номер, понял? – трясет пальчиком в мою сторону.
