Возвращение

Влад Стифин

Возвращение

Зарю встречает поезд наш,

Летит в просторы светлые,

Мы взяли в путь один багаж —

Свои мечты, свои мечты, мечты заветные!

Крепкий мужчина с короткой стрижкой приоткрыл калитку, которая и не выглядела как калитка, а представляла собой массивную дверь в высоком каменном заборе. Мужчина подозрительно взглянул на гостя, не менее минуты зорко осматривал его с ног до головы и только затем хрипло спросил:

– Вам кого?

Гость немного смутился, увидев перед собой строгую личность, которая могла запросто не пустить его внутрь и даже более того, просто вытолкать его подальше от такой солидной каменной стены, скрывающей от него нечто, к чему он сегодня стремился. Гость вытянулся, оправил пиджак, нервно тронул тёмный галстук и, немного заикаясь, спросил:

– Могу ли я посмотреть?

Крепкий мужчина ни малейшим образом не показал, что его этот вопрос удивил, – видимо, ему было не привыкать к чудикам, которые иногда появлялись у этого высокого забора, и он просто коротко ответил: «Здесь нечего смотреть!» и резко закрыл дверь. А гость не собирался отступать и, постояв пару минут у калитки, вновь нажал на кнопку звонка. Второй раз ему пришлось подольше ждать, когда хоть кто – нибудь появится перед ним.

– Ты, дед, шёл бы отсюда подальше, – почти равнодушно произнёс крепкий мужчина и всё-таки, наверное, из любопытства не сразу захлопнул калитку, а несколько секунд решил понаблюдать за этим дедом. А дед приосанился и произнёс:

– Я здесь проживал когда-то, то есть жил в молодости… Хотелось бы хоть одним глазком…

– Как это? – На этот раз мужчина искренне удивился. – Этот дом совсем новый. Всего года четыре будет…

– Да-да. Я понимаю, – пролепетал гость и пояснил: – Это было давно, когда другой дом стоял.

Охранник что-то агакнул себе под нос, но официально ответил, что без указания хозяина ничего сделать не может. Гость слегка ухмыльнулся и, задрав голову вверх, заметил:

– Такой стеной от людей загородился – не достанешь! Скажите ему, что Длинный с Толстым ракету строить будут. – Гость довольно высокого роста, ещё раз улыбнувшись, добавил: – И скажите, что Длинный порох сделал для пистолета, – стрелять будем.

Охранник изобразил на лице недоумение, но через мгновение сосредоточился и уже немного дружелюбнее объявил:

– Ты, папаша, не дави – мне всё равно нельзя никого пускать.

– Меня можно – я в дом не пойду. Мне бы деревцо посмотреть, да и местность… Ты меня сопроводи, а я шуметь не буду.

Охранник, помотав головой, нерешительно ответил:

– Тебе это зачем, дед? Приходи когда хозяин будет, тогда…

Гость погрустнел, тяжко вздохнул, но не отказался от своей затеи и спросил:

– Что ж, и по двору пройтись нельзя?

– Так кто тебя знает, кто ты? Испортишь чего-нибудь, а мне нагоняй, – произнёс охранник и собрался наглухо закрыть калитку.

Гость засуетился, как-то встрепенулся, словно хотел без разрешения проникнуть внутрь, но остался на месте и предложил:

– Вы можете меня обыскать, если опасаетесь.

– Обыскать… – произнёс охранник и засомневался в дальнейших своих действиях. – Обыскать – это зачем? И так вижу, что ты, дедуля, мирный человек.

– Вот видите, раз мирный, то можно и пройти, – уверенно произнёс гость и искренне улыбнулся.

– Так ты что ж, знаешь хозяина? – спросил охранник.

– С детства, – ответил гость.

Охранник уже в который раз внимательно осмотрел «папашу» и, ещё раз убедившись, что старик выглядит солидно в смысле одежды и прочего антуража (дорогие часы на запястье, кольцо и перстень на левой руке), попятился назад и пригласил гостя зайти внутрь.

Старик, опираясь на отполированную клюку, довольно резво последовал за крепким мужчиной. Подошёл к старой сосне, которая ещё стояла рядом с каменной стеной большого дома. Верхушка сосны заметно подсохла. Иголки подёрнулись первой желтизной, но могучий ствол ещё говорил о том, что дерево может простоять несколько лет, если, конечно, хозяева не решатся в целях безопасности ликвидировать его.

– Вот, живая ещё, – прошептал старик и прислонил ладонь к стволу.

– Как будто ждёт ещё кого-то.

– Кого? – спросил охранник, не очень понимая слова старика.

– Так меня и ждёт, – ответил старик. – Он положил обе ладони на ствол, почти полностью, всем телом, прижался к тёплой коре и прошептал:

– Ждала меня. Я знал, что ждала.

Охранник, стоя сзади, кашлянул и спросил:

– Папаша, у вас всё в порядке?

– В порядке, в порядке, – ответил гость и, прислонившись к старой сосне, долго молча стоял и о чём-то думал, пока не услышал следующий вопрос крепкого мужчины:

– Ты, дед, вот что. Если пришёл посмотреть, то смотри, а то прижался… – Охранник ещё раз кашлянул и завершил свою фразу: – Ты смотри быстрей, а то чего стоять-то у дерева?

Старик что-то угукнул в ответ и добавил:

– Сейчас, сейчас. Чуточку потерпите.

– Чего терпеть-то? Вы уж минут пять как стоите. Можно и побыстрей, – поторопил охранник. – Что вы нашли здесь? Дерево как дерево. Давно стоит.

– Давно, – тихо согласился гость, – так давно, что забываться стало.

– Ага, понятно, – пробурчал охранник и спросил: – Что-то детское?

– М-да… – нечто неопределённое послышалось от гостя. Он слегка погладил ладонью шершавую кору и произнёс: – Давненько я здесь не был. Ох, давненько!

Охранник недовольно хмыкнул и нетерпеливо заметил:

– Ну, посмотрели и хватит. Надо заканчивать.

– Надо заканчивать, – согласился гость и, запрокинув голову, несколько секунд смотрел вверх – туда, где поредевшая крона почти касалась козырька трёхэтажного дома.

Старик еле слышно прошептал что-то и произнёс:

– А ведь попилят тебя, голубушка, то есть срубят за ненадобностью.

Охранник, вроде как соглашаясь с гостем, кивнул, но, не сказав ни слова, прошёл к калитке и в ожидании гостя застыл на месте, как часовой на посту.

Старик ещё раз дотронулся до могучего ствола, тонкими пальцами погладил тёмно-коричневую, изрезанную глубокими морщинами поверхность и вернулся к калитке.

– Большое спасибо вам! – произнёс он. – Удовлетворили старика. Благодарю. Я могу надеяться на вторичное посещение?

Охранник не ответил, только пожал плечами и, сделав шаг в сторону, пропустил старика за калитку. В тени высокого забора гость ещё постоял несколько минут, а затем не спеша двинулся в сторону ближайшего переулка, где его ждала машина с водителем.

– Повидались? – весело спросил молодой парень.

– Повидались, – ответил старик, усаживаясь на заднее сиденье. – Только маловато будет. Строго там у них.

– Так вы бы сказали… – заикнулся водитель, – можно бы было что-то сделать, что вы…

– Это всё в прошлом, – перебил его старик. – А прошлое не любит…

– Он чуточку задумался и завершил фразу словами: – Прошлое – оно прошлое. Там уже ничего не поправишь.

Молодой водитель завёл двигатель, машина чуть слышно заурчала и легко, словно пароход по стоячей воде, двинулась в сторону трассы, где транспорт непрекращающимся потоком шёл в сторону большого города.

***

Он лежал закутанный в одеяло и смотрел за окно, где большая сосна, освещённая заходящим солнцем, переливалась свежими зелёными иголками. Болезнь потихоньку покидала его, но вставать ему ещё не разрешали, а позволили только немного приподняться на подушке и наблюдать за весенней природой. Он скучал – скучал даже не оттого, что простудился именно весной, а оттого, что пропустит несколько дней в школе, а потом придётся догонять. Останется меньше времени гулять с дружком, и вместо прогулок – сидеть дома и зубрить уроки. А ещё на время оставить все затеи: запуск ракеты, испытание самодельного пистолета, который они совсем недавно соорудили с дружком, и многие другие интересные дела, всегда неожиданно возникающие, когда сходит последний снег и можно с удовольствием носиться по ещё не отросшей траве, бродить вдоль берега озера и наблюдать за всем тем, что зимой было скрыто под большими сугробами. Изредка на горках можно было обнаружить обломки лыж, лыжных палок и прочей ерунды, которая остаётся от зимних посетителей загородных горок. Но им это всё барахло было неинтересно – интересно было только то, что закончилась зима и новые занятия предвещали новые интересные события в загородной жизни мальчишек – события на природе, когда можно было почти целый день (кроме, конечно, времени занятий в школе) болтаться по улице, осваивая новые пространства, не забывая и старые, давно изведанные уголки.

Но он заболел и лежал в постели уже три дня. Лежал и смотрел со второго этажа деревянного дома на веточки сосны. Там, среди сложных изгибов и переплетений, можно было при тщательном рассмотрении обнаружить очертания диковинных предметов и, если долго всматриваться, можно было увидеть фантастические картины – вроде нагромождений механизмов и каких-то неземных строений. Ему особенно запомнились две веточки, которые, переплетаясь, изображали дикое животное, похожее на древнего быка, и когда слабый весенний ветерок колыхал эти ветки, бык изображал движения, напоминающие бег животного по древним просторам. Так, по крайней мере, представлялось ему. Он закрывал глаза и представлял себе лето, когда совсем тепло, когда каникулы, когда времени на все дела много – премного и хочется совершить нечто большое, заметное, но время бежит, а большое дело сразу не получается – и приходится довольствоваться малыми делами, которые заполняют почти весь светлый день.

После школы на минутку забежал дружок по прозвищу Толстый. Ему не разрешалось приходить к больному – бабка Толстого побаивалась, что он может заразиться, – но Толстый всё-таки забежал, положил листок бумаги со школьными заданиями и со словами: «Ну, пока» выскочил из комнаты. Задания смотреть не очень хотелось – хотелось подняться и хотя бы встать у окна и взглянуть, как там внизу, на дорожке, ведущей к дому. Там ещё недавно виднелись остатки старого грязного снега, а теперь, наверное, уже всё растаяло. И вообще, ему хотелось на улицу, туда, где заходящее солнце подсветило яркими красноватыми лучами верхушки деревьев и крыши домов. Где уже можно было соорудить местечко для запуска ракеты, а Толстый, наверное, без него не станет ракету запускать и испытывать пистолет, сделанный из алюминиевой трубки, насаженной на деревянную рукоятку. Туда, где весенние воробьи громко чирикали, как будто разговаривали между собой о том, что светит солнце и ушли холода, и что скоро будет много еды и у них наступит лёгкая жизнь, как у всех, кому уже немножко надоела зима с морозами и большим снегом.

Он потянулся и взял листок, принесённый Толстым. На белой, чуточку помятой бумаге каракулями Толстого было выведено задание по алгебре: необходимо было решить задачку без составления уравнений. Они уравнения ещё не проходили и решали все задачки путём постановки вопросов. Он уже решал такое, но в последний раз им с Толстым решить подобное не удалось – пришлось просить соседа с нижнего этажа, который учился в институте. Сосед задачку решил быстро, но с уравнениями, а это им совсем не годилось. В школе училка всё-таки похвалила их за решение, но заметила, что решили они задачку через уравнения.

А теперь новое задание и, наверное, опять сложное. Он прочёл задание несколько раз, понял, что в этот раз решить задачку ему под силу, и отбросил листок на тумбочку, стоящую у кровати.

Стало темнеть, краски на сосне потускнели, вечерняя пелена накрыла всё дерево, и ветки стали едва различимы. В комнате зажгли свет, и он услышал голос матери:

– Сейчас лекарства… А потом я тебя покормлю.

Лекарства ему надоели, но делать нечего – лечиться надо, и он безропотно проглотил несколько горьких таблеток. Он уже научился их глотать не разжёвывая, запихивал подальше на язык и запивал водой. А раньше это было проблемой… Раньше он был маленьким – он уже и не помнил, как упал с сарая и поранился. На горле посредине остался шрамик; мать рассказала ему, как было дело и как она испугалась за него, а он этот случай и не помнил – маленьким был, глупым, полез на сарай без знания дела. Теперь бы он не свалился вниз, теперь бы удержался, теперь они с Толстым где только не лазали. Бывало, тренируя равновесие, шли по высокому штакетнику и прыгали с высоты вниз, когда равновесие не удавалось удержать. Забирались на старый клён у сарая и сидели подолгу наверху, наблюдая за соседями и просто прохожими. Смотреть сверху было интересно. Ты всё видишь, а тебя никто не замечает – сидишь наверху, как разведчик-партизан.

Он выпил полстакана воды и опустил голову на подушку. «Надо больше пить, – говорила мать, – чтобы хворь выходила из тела». И он пил понемножку, пил не только воду, но и разные соки, которые она ему делала. Отец приходил поздно, интересовался его состоянием и тихо ужинал.

Обычно, когда сын не болел, отец утром будил его в школу, предварительно приготовив ему завтрак. А однажды после завтрака он, как обычно, собираясь в школу, зашёл за Толстым. Толстый жил в отдельном доме, как тогда говорили, в частном секторе. На первом этаже проживал его прадед – сумрачный и строгий старик, худой и вечно чем-то недовольный. Встретившись с ним взглядом, казалось, что именно тобой-то он и недоволен, и того гляди начнёт тебя нудно журить. Он не любил прадеда Толстого и как-то немножко даже съёживался при встрече с ним, а Толстый, похоже, привык к своему прадеду, он просто мало с ним общался.

Воспитывала Толстого бабка, которая была дочкой этого смурного деда, и жил Толстый с бабкой наверху, на втором этаже, куда с улицы вела длинная закрытая лестница. Длинный поднялся по ней наверх, тихонько постучал в дверь несколько раз, но никто ему не ответил.

«Странно, – подумал он, – неужели Толстый без меня убежал в школу?» Он ещё с минутку постоял у закрытой двери и решил идти один. Дорожка вдоль берега была пуста, и у школы никто не толпился, не торопился на урок. Да и вся площадка перед зданием школы была пуста, будто в здании вообще никого, будто все уроки внезапно отменили, а он об этом ничего не знает. Он, уже волнуясь, подошёл к входной двери и приоткрыл её. Внутри тускло горела всего одна лампа, и тётка-уборщица обернулась в его сторону.

– Ты чего, сынок? – спросила она. – Чего так рано-то? В школе никого. – Она взглянула на настенные часы и произнесла: – Смотри-ка, ещё через час как откроемся.

Он тоже посмотрел на часы и понял, что отец разбудил его на целый час раньше, вот поэтому и у Толстого ему не открыли. Вот поэтому и тишина вокруг, и нет никого. Домой возвращаться ему было не резон – он проболтался возле школы с полчаса, а потом первым появился в классе. Вечером отец со смехом рассказывал, как заявился в цех ни свет ни заря и напугал охранника таким ранним появлением. Да и сам сначала весьма удивился тому, что никто на работу не явился, словно вымерли все работники за прошедшую ночь.

Мать померила ему температуру, осталась довольна показаниями стеклянного термометра и подала ему ужин.

Нехотя проглотив кашу и выпив горячего чаю, он поудобнее улёгся в постели и закрыл глаза. Спать не хотелось, хотя мать частенько повторяла, что во сне болезнь быстрее проходит. Он слышал, как вернулся с работы отец, как он, быстро поужинав, прилёг на диван и некоторое время шуршал газетой и, кажется, тихонечко задремал.

***

– Что? – строго произнёс крупный старик, с трудом изъявший своё тело из машины.

Крепкий мужчина вытянулся перед ним по стойке смирно и молчал.

– Не тяни, – повторил старик и тихо, но так, словно приказал, произнёс: – Кто был?

– Он вас знает, – последовал ответ.

– Излагай, – приказал старик и, тяжело дыша, медленно двинулся к крыльцу каменного дома.

– Он сказал, что Длинный с Толстым ракету строить будут, – ответил охранник, а старик, не замедляя движения, хмыкнул и произнёс:

– Дурака пустил.

– Он ещё сказал, что Длинный порох сделал для пистолета, стрелять будем, – добавил охранник, продолжая следовать рядом со стариком, но на полшага сзади.

Старик неожиданно остановился, несколько секунд тяжело сопел в нос, молчал, а затем повернулся в сторону охранника и спросил:

– Высокий, худой?

– Седой с клюкой, – ответил охранник.

– Что делал? – спросил старик.

– Гладил сосну, – последовал ответ.

Старик внимательно посмотрел на старое дерево и проворчал:

– Это точно Длинный, а дерево пора ликвидировать.

– Шеф, она не хочет, – ответил охранник.

– Она не хочет, – иронично повторил старик. – А когда-то всё хотела.

Охранник молча склонил голову, показывая тем самым и понимание шефа, и уважение к ней, которая не хочет, а когда-то хотела.

– Это точно он. Как был сентиментальным, так и остался – дерево гладит. А я не глажу, – с сожалением произнёс старик, и вспомнилось ему далёкое детство, когда существовал он среди бабок и дедов, потому что остался без отца и матери. Конечно, были у него и отец, и мать. Они никуда не делись, не пропали без вести, не погибли где-нибудь в катастрофе, а жили себе, как он иногда думал, когда стал постарше, припеваючи. Жили отдельно друг от друга, разбежались по причинам, неизвестным ему. Бабка, на попечение которой его оставили, ему об этом ничего не говорила до самой смерти. Не хотела, наверно, расстраивать внучка жестокой правдой о родителях. Мать, правда, навещала его с новым мужем несколько раз в году, но к ней он относился спокойно, без родственных сентиментов. А отец всего лишь осуществлял финансовое вспоможение на воспитание сына, и бабка не нуждалась ни в чём, пока растила внучка.