На поляне в лесу командир батальона капитан Тимченко собрал ротных командиров: поручика Попова, поручика Жилина, подпоручика Гаттенбергера и прапорщика Исаева.
– Господа. До Облычина тысяча двести или тысяча пятьсот шагов. К нему ведет хорошая проселочная дорога, обсаженная деревьями. Дорога будет служить ориентиром. Атаковать будем ночью без выстрелов и криков «ура». Дислокация следующая: справа от дороги одна рота должна охватить левый фланг противника, две роты в лоб и одна с правого фланга противника. Рота, идущая во второй линии по центру, должна по взятии фольварка остаться в нем и составить его гарнизон.
Бросим жребий, кому где идти.
– Жребий бросать? Прямо игра какая-то.
– Бросайте жребий, господа.
Выпало справа наступать 5-й роте поручика Жилина, слева 7-й роте с прапорщиком Исаевым, в центре 6-й роте с подпоручиком Гаттенбергером и за ним, во втором эшелоне, 8-й роте поручика Попова.
Перед выступлением батальон выстроился на поляне в полной боевой готовности. Ночь была темной, лишь временами луна на короткое время показывалась из-за туч. Когда подошел командир полка полковник Вышинский, луна ярко осветила батальон, замерший по команде: «Смирно! Господа офицеры!»
Полковник был краток:
– Я посылаю 2-й батальон, как лучший батальон полка. В ваших офицерах я уверен, они покажут вам пример и приведут к победе. Не отставайте же и вы. Да хранит вас Господь!
Роты бесшумно прошли через проходы в проволочном заграждении и залегли во взводных колоннах. Когда из-за туч выплывала луна, Облычин был ясно виден: он казался темным пятном на светлом фоне моря созревающей пшеницы в рост человека. Со всех сторон его окружал пышный парк больших старых деревьев.
Ровно в 23 часа раздался условленный сигнал: роты поднялись, как один человек, и двинулись в атаку по колосящейся пшенице. Шум, производимый движением сотен людей, прокладывающих дорогу в пшенице, был похож на яростный гул морского прибоя. Батальон не прошел и трети расстояния, как по нему был открыт из фольварка частый огонь. Всё затрещало и запело.
Роты ускорили шаг. Доброволец 6-й роты Дерендяев, сибиряк громадного роста и силы, первым наткнулся на неприятельский секрет, сгреб разом двух человек и закричал что есть силы: «Ваше благородие, двое уже есть!» Тут уже роты бросились вперед бегом с бешеным «ура!» и ворвались в фольварк. Мелькали взблески выстрелов. Чувствовался запах пороха. После короткой рукопашной Облычин был взят. Его защищали две роты венгерцев.
Батальон вернулся на исходные позиции, а 8-я рота поручика Попова, как и было обговорено, осталась и приготовилась к контратаке. Но контратаки так и не последовало. Под утро она был сменена ротой Менгрельского полка.
В эту ночь никто в полку не ложился спать: ждали возвращения батальона после вылазки. Так недоставало хотя бы маленькой победы и так верилось в успех. Вернувшихся товарищей встречали криками «Ура!». Потери батальона в эту ночь составили: трое убитых, шестеро раненых.
За доблесть, проявленную при взятии вражеского фольварка, поручик Попов был награжден Георгиевским оружием, а поручик Жилин и прапорщик Исаев орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.
Награждение солдат и офицеров проходило торжественно. На поляне за лесом выстроился полк. Полковой священник отслужил молебен, полк прошел церемониальным маршем. Впереди несли полковое знамя.
Все офицеры были приглашены в столовую, устроенную в лесу. Она представляла из себя гладко вычищенную площадку, защищенную сверху от солнца полотнищами палаток, соединенных в одну длинную широкую ленту. Стола не было. Вместо него была выкопана канава вокруг устроенного прямоугольника. В канаву садившиеся опускали ноги, а прямоугольник, заменявший стол, накрывался скатертью. Таким образом, создавалась полная иллюзия обеденного стола.
Жилин сидел рядом с поручиком Поповым. Тот наклонился к нему и проговорил на ухо:
– Знаешь, Миша: после взятия Облычина меня вызвал полковник Вышинский и спросил: «Почему ваша рота вопреки приказу закричала „ура“? Из штаба корпуса запрашивают». Я ответил: «Не мог уже сдерживать своих гренадеров. Они наступали на пятки 6-й роте». Больше из штаба корпуса не звонили.
– А тебе не кажется, Костя, что в этом деле мы стали героями какого-то спектакля? Ведь бывали бои и потяжелее. Хотя и приятно, должен признать.
– Вот видишь. Если это и был спектакль под названием «Игра со смертью», он вполне удался.
* *
*
В течение июля русская армия продолжала отступать по всему фронту. К началу августа были потеряны города Новогеоргиевск, Ковно и Гродно. Русские войска оставили Польшу, Литву, Западную Белоруссию и откатились на некоторых участках на четыреста километров. Линия фронта подошла вплотную к Риге, Барановичам, Пинску, Ровно. Немцы с боями прорывались к Вильно.
Из полевой книжки поручика Жилина.
3 июля 1915 года
В бою у деревни Берестье ранен поручик Попов. Его рота отбивалась из последних сил. Участок был стратегически важен – потеря позиции могла повлечь отступление войск всей дивизии. Осколком ему оторвало кисть левой руки, но он оставался в строю, пока не подошло подкрепление.
6 июля
Когда это кончится, Бог знает. Трудно биться с немцами, когда они забрасывают нас снарядами, а нам приходится отбиваться ружьями.
В течение двух дней от бесчисленного количества сыпавшихся на головы снарядов над окопами стояло сплошное облако пыли и дыма. Земля, доски, люди – всё смешалось в одну кучу, массы людей оказались засыпанными. В некоторых ротах не осталось ни одного, так или иначе, не пострадавшего: всюду валялись оторванные руки, ноги и головы.
В окопах 2-го батальона хаос. Всё забрызгано кровью. Картина ужасная. Снарядов нет, резервы исчерпаны еще накануне.
Ночью получен приказ отойти к северу и занять позицию у деревни Ухане.
7 июля
Мы шли всю ночь под проливным дождем и промокли насквозь: почти по колено в грязи, а утром пришли на позицию и снова стали закапываться в землю, в грязь.
8 июля
Гренадеры спрашивали меня:
– Ну как, ничего не слышно, ваше благородие, скоро будет замирение?
А потом вздыхали:
– И нет конца краю, кажется, этой войне. Только народ гибнет напрасно.
15 июля
Неожиданно немецкая артиллерия выехала на открытую позицию, так что все орудия были видны простым глазом. Что это было с их стороны: высокомерие или уверенность в том, что их не смогут атаковать? Когда об этом доложили в штаб, оказалось, что у наших артиллеристов нет снарядов. В бою под Наролем весь запас снарядов был израсходован. В это время немецкие цепи вплотную подошли к нашему расположению, и роты открыли ружейный огонь. Немцы на несколько минут приостановились, а их артиллерия открыла по нашим окопам беглый огонь страшной силы. Все бросились бежать.
20 июля
Шли остаток дня и всю ночь, и когда утром полк был остановлен на малый привал, все, как стояли, так и повалились, как убитые, заснув мертвецким сном. Люди совершенно выбились из сил и уже не могли буквально держаться на ногах.
Всё плохо, хуже отступления ничего не может быть.
27 июля
Из «стариков» в нашем батальоне остались только прапорщик Исаев и я. Поручик Попов – ранен, подпоручик Гаттенбергер – ранен, прапорщик Борисов – убит, поручик Кондауров – убит, прапорщик Орехов – пропал без вести.
* *
*
Русская армия, изнуренная бесконечным отступлением, оборонялась, как могла, из последних сил и даже делала попытки контратаковать.
Третьего августа после ночного марша 13-й лейб-эриванский гренадерский полк занял лес у села Орехова и приготовился атаковать немецкие позиции с тем, чтобы выбить неприятеля из занятых им окопов 307-го полка и отбросить его за Буг. Вечером началась атака: роты достигли первой линии окопов, побежали дальше, с криком «ура» бросились в штыки на немцев и отбросили их к реке Буг.
Что сыграло злую шутку: желание наступать и, наконец-то, гнать противника или несогласованность между частями, но в результате атаки полк продвинулся далеко вперед от линии войск, не был поддержан и получил открытый левый фланг. Наутро отошли на исходные позиции соседи справа – батальон Усть-Двинского полка, и правый фланг наступавших тоже остался без прикрытия. Зачем, по чьему приказу? – понять было невозможно. К полудню четвертого августа 13-й эриванский полк оказался в окружении.
Залегший в наспех вырытые окопчики полк расстреливала немецкая артиллерия, а цепи германцев обступали со всех сторон и, словно привидения, вырастали из клубов дыма. Они шли открыто, с винтовками подмышкой, как на прогулке, без единого выстрела.
На роту поручика Жилина наступали три густые цепи. Он приказал открыть огонь. Что происходило в других ротах, он не знал. Кто-то за его спиной крикнул: «Ваше благородие, немцы в тылу!» Жилин вскочил на бруствер. Немцы проходили мимо и кричали: «Нах батери!» Вой, свист, крики, голоса, разрывы слились в ушах в одну безумную какофонию. Рядом с ним оставалось десять гренадеров. Их выстрелы всколыхнули немецкие цепи: часть продолжала двигаться куда-то вправо, в дым, другая часть стала приближаться. Гренадеры выскочили на бруствер и пошли в штыки. Некоторые из них упали с распоротыми животами. Густые цепи поглотили остатки роты и растоптали ее.
Поручик стрелял, пока не кончились патроны. Потом сзади на голову будто обрушилось поваленное дерево. В глазах помутнело. У самого уха кто-то залопотал: «Официр, официр!»
И словно плотно закрылась дверь и прихлопнула все крики, стоны, грохот, свист, визг и скрежет. Сразу стало темно и тихо.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Командир артиллерийской батареи прапорщик Николай Жилин прикорнул неподалеку от орудия. Было тихо. Эта внезапная тишина ласкала утомленный воем снарядов и грохотом взрывов слух лучше самой дивной музыки. Веки слипались, и картинки недавнего боя, еще стоящие перед глазами, как черно-белые почтовые открытки, тускнели, заволакивались дымом и сменялись яркими цветными образами. Едкий ядовитый дым от снарядов и шрапнели белел, редел и превращался в утренний свежий туман, разлегшийся меж вишен в саду за их домом. Развеивался и он, и по садовой дорожке навстречу ему шла мама, за ней Вера, Даша, Анюта. Почему-то все они были в белых нарядных платьях, в шляпках и с зонтиками в руках. Они что-то говорили ему наперебой, но слов было не разобрать, и это, в конце концов, было совсем неважно, а главным было то, что он наконец-то вернулся. «Как это хорошо, – думал Николенька, – война закончилась, и я опять дома. Какое счастье!»
Будто сменилась декорация в спектакле, и, совершенно не удивившись этому обстоятельству, он понял, что сидит за столом в незнакомой комнате, а к нему близко-близко склоняется стоящая рядом молодая женщина, и ее темные волосы касаются его щеки. Теплый свежий аромат женского тела волнует и кружит голову. Ему никак не удается разглядеть ее всю, а видит он лишь на уровне глаз, как белеет ее грудь в глубоком вырезе и блестят в улыбке зубки под слегка дрожащей верхней губой. Она кладет ему руки на плечи, что-то ласково шепчет, но почему-то не нежный, а хриплый голос кричит в самое ухо:
– Ваше благородие, ваше благородие…
С трудом оторвавшись от блаженного сна, Николенька с усилием разлепил глаза, увидел перед собой своего денщика Тимофеева на фоне серого неба и, окончательно проснувшись, живо вскочил.
– Ваше благородие, вас в штаб вызывают.
В штабе дивизиона прапорщик Жилин получил приказ начать следующим утром в четыре часа артиллерийскую подготовку. Точно такой же приказ получили одновременно все артиллерийские командиры Юго-Западного фронта. Этого приказа ожидали давно и тайно, скрытно от противника готовились к предстоящему наступлению.
Перелома в боевых действиях ждали все. Бесконечное отступление армии и мелкие позиционные бои изматывали беспросветной тоской страшнее, чем грязь, слякоть, гарь и повседневная смерть и кровь.
За минувший год на фронте Николай Жилин привык и к окопам, и к смертоносной шрапнели, и к разрывам снарядов, и к искаженным от боли лицам людей, которые только что говорили, двигались, подносили снаряды и заряжали пушку, а через секунду становились окровавленным куском плоти, иногда без рук и без ног, и умирали в муках в двух шагах от него. Он привык, потому что иначе выжить в этом аду было бы невозможно, иначе можно было сойти с ума.
Благодаря своему легкому характеру, умению быстро сходиться с людьми и некоторой бесшабашности, которую принимали за бесстрашие, Николенька быстро влился в офицерскую среду, но так и не приобрел армейских друзей. Видимо, всё дело было в том, что из тех офицеров, с которыми он вместе делил войну еще год назад, к весне шестнадцатого осталось меньше, чем пальцев на одной руке. Его Бог миловал. Уже позже он понял, что ему повезло и в другом: он оказался в 8-й армии, которой командовал генерал Брусилов.
Николенька еще свято верил в мудрость и непререкаемость решений высшего командования, но ему рассказывали, как в других частях артиллерийские батареи, оставленные без прикрытия, окружались австрийцами и, кого закалывали штыками, а кого брали в плен. Была и другая напасть на артиллеристов: по какой-то еще в начале века придуманной инструкции орудия выставлялись по ровной линии на определенном расстоянии друг от друга, и неприятель, определив огневую точку, просто расстреливал всю батарею тяжелыми снарядами. В армии Брусилова было не так. Да и сам прапорщик Жилин быстро понял, что только тщательная подготовка позиций и маскировка помогут уцелеть в кровавой каше и ему, и его солдатам.
Прошедший год разделился в его памяти на две половины: сначала отступали, огрызаясь, выплевывая снарядами свою злость и бессилие, сдавая позиции, оставляя города, потом остановились, закрепились и иногда из глухой обороны выдвигались вперед и хоть немного, на небольших участках, но все-таки били врага. Тогда радостью, какой-то безрассудной удалью закипала кровь и шумело в ушах, и голос звонче отдавал приказы: «Огонь!», «Огонь!», «Огонь!».
Если говорить о мелочах, связанных с окопной войной на почти не меняющихся в течение полугода позициях, Николаю Жилину более всего хотелось вырваться из траншей хотя бы на день, даже не в отпуск – в баню: вымыться, очиститься, стереть с себя пот и грязь, выскрести кожу до красноты и одеться в чистое. Теперь, вспоминая ту прошлогоднюю короткую встречу с братьями в Москве, он лучше понимал слова поручика Попова: «Когда после боев, бессонных ночей, грязи и вшей приходит короткий отдых, тепло и баня, тогда баня кажется земным раем».
А еще часто вспоминалось: «Вы уж, господин артиллерист, не подводите пехоту». Эх, подводил, подводил ведь и не раз. Прапорщик Жилин, где ваш мальчишеский романтизм? Куда там, стерся в пыль сапогами, растворился в горьком отчаянии, когда казалось: еще несколько залпов, и неприятель дрогнет. А снарядов-то и нет, и враг не бежит, а отбивает наши цепи и сметает их. Нет снарядов, нечем стрелять, хоть сам лети в атаку вместо снаряда. Обидно и стыдно.
Характер Николеньки, этого веселого выдумщика, всеми любимого мальчика, тоже изменился за год. Эти перемены он сам в себе прекрасно ощущал. Как ни странно, они были связаны не только с тем, что идет война, что люди гибнут ежедневно на его глазах – при всей своей ненормальности это состояние сделалось естественным и привычным. Он начал задумываться о другом: как люди, русские люди по-разному относятся друг к другу. Ненависть к врагу понятна, но за что ненавидеть своих? На этот вопрос он не мог найти ответа. В родном его Суздале были, конечно, и бедные люди, и богатые, и пьяницы, и расчетливые мужики, и умные, и глупые. Вон у отца какие обороты – но ведь своим умом заработал, хваткой деловой, а других не гнобил, над людишками не издевался, наоборот, помогал многим. Нет, того, что Николай увидел в армии, в купеческом Суздале никогда не бывало.
Из памяти не шел эпизод, произошедший между ним и пехотным поручиком Шандыриным. Так уж повелось в русской армии, что артиллеристы не касались дел пехотных, а пехота не докучала артиллеристам. Даже в полковом собрании артиллерийские офицеры держались несколько особняком. Жилин же, в силу своего общительного нрава, приветливого характера и природной живости быстро перезнакомился с большинством офицеров и легко вступал в разговор.
В полковом собрании обычно обсуждали последние новости из дома, вспоминали общих знакомых в Москве и Петрограде, говорили о недавних боях или ожидаемом наступлении. Однажды один из офицеров, уже в изрядном подпитии и совершенно некстати, заглушая разнобойный гул голосов, прорычал: «Я его, сволочь, сгною, в грязь зарою. Он стоит передо мной по уставу, а я ему зуботычину. Молчит гад, а я ему зуботычину. В кровь губы, в кровь».
Эти выпадающие из общих разговоров слова были лишены смысла, но более всего поразило Николеньку, как зло и остервенело они были произнесены. Он тихонько спросил у стоящего рядом капитана:
– Господин капитан, я не совсем понял. О ком это он?
– А. не обращайте внимания. Пьян вдрызг. А говорит он о своем солдате. Видите ли, деревенский парень, новобранец, только что прислали с пополнением, службы не знает. Ну, не встал перед ним по стойке «смирно». Так тот его избил в кровь, а теперь то ли хвастается, то ли оправдывается.
Николай подумал, что ослышался.
– Как же такое возможно?
– Вы ведь недавно в армии? С лета снова ввели телесные наказания для низших чинов. Стыдно, конечно. Толку от этого мало, а солдаты озлобятся. Но для таких, как поручик Шандырин – это отдушина, чтобы выместить злость и тоску хоть на ком-то. Делать нечего, а внимания на него обращать не стоит.
Тогда Николай Жилин подумал: «Дикость какая-то, средневековье. Видно, дело не в войне и не в тоске, а в человеке».
К сожалению, с поручиком Шандыриным ему довелось познакомиться поближе. Роте, которой командовал Шандырин, было приказано выдвинуться для прикрытия батареи трехдюймовых пушек. Огневая позиция располагалась в небольшой рощице, командовал ею прапорщик Жилин.
Уже второй день было тихо. И от этого короткого затишья яркий, желто-красный, еще довольно теплый и сухой октябрьский день казался Николаю волшебным, а воздух вкусным, как поздняя ягода. Прапорщик Жилин направлялся к месту расположения прибывшей пехотной роты, но шёл, не спеша – торопиться не было ни желания, ни надобности.
Мысли успокаивались, улетали прочь от войны, и становилось совершенно непонятно, кому нужна эта война и зачем посылать миллионы людей калечить и убивать друг друга. Николай отчетливо помнил, что именно тогда, в этой уютной, осенней, какой-то домашней, довоенной рощице он впервые, спустя полгода фронта, задумался: «Зачем, кому нужна эта война?» Странно, но до этого он принимал ее, как нечто славное, героическое, необходимое и даже нужное. Под ногами шуршали желтые листья, белые березы стыдливо прикрывались оголенными ветками, и Николенька подумал вдруг, что нет ничего на свете важнее и прекраснее, чем просто идти по земле, не опасаясь выстрелов и взрывов, не боясь, что тебя убьют. Впервые ему в голову пришла простая и ясная мысль: война противоестественна нормальному человеческому существу, а когда война становится привычкой – это значит, что люди сошли с ума. Прошлые его мечты о сражениях и победах показались теперь мелкими и наивными по сравнению с красотой этой рощи и бесконечностью жизни. Разве ему или солдатам его батареи, или любому другому человеку дано предназначение убивать и умирать, а не жить? Разве человек рожден не для того, чтобы дышать, чтобы любить, чтобы быть счастливым, чтобы делать счастливыми других людей? Разве с красотой этого пряного осеннего дня и миром в душе может сравниться кошмар войны?
Николай Жилин остановил себя на еще пока не до конца понятной, новой для него мысли. Ради каких высоких идеалов какая-то кучка людей там, наверху, распорядилась своими народами и послала их на бойню – истреблять друг друга? Разве по велению сердца или какому-то нравственному долгу вся Европа поднялась, словно в безумном бреду, и миллионы людей с бессмысленной, тупой настойчивостью и ожесточением принялись убивать себе подобных? Мысли эти еще окончательно не сформировались и теснились в голове, как нежданные, незваные гости.
Когда он вышел на опушку, зрелище, представшее перед ним, настолько дисгармонировало с его размышлениями, что он невольно крикнул:
– Как вам не стыдно!
Стоящий к нему спиной поручик хлестал перчаткой по щекам бледного, дрожащего солдатика, приговаривая: «Будешь знать службу, скотина! Будешь знать службу, скотина!» Обернувшись и увидев офицера, поручик процедил: «Пошел вон», – и сделал шаг навстречу Жилину.
– Прапорщик Жилин? Поручик Шандырин. Вас, должно быть, известили о прибытии моей роты.
– Да, я знаю. Вам должно быть стыдно, господин поручик, – еще раз повторил Николай.
– Это вы мне?
Лицо Шандырина налилось кровью, затем моментально побледнело, и уже совершенно спокойным тоном он проговорил:
– Может быть, вы привыкли панибратствовать с этим быдлом? Зря. По-другому они не понимают. Еще увидимся.
И круто повернувшись, пошел в сторону.
– Надеюсь, нет, – бросил ему в спину Николай.
В течение двух дней, пока рота занимала позицию по соседству с артиллерийской батареей, он старательно избегал встреч с поручиком. Через два дня роту сменили, и он вздохнул с облегчением, будто избавился от поселившегося в доме мерзкого насекомого.
* *
*
Бестолково, страшно и тяжко прокатился войной по жизням и судьбам людей пятнадцатый год и обернулся весной шестнадцатого.
В марте генерал Брусилов был назначен командующим Юго-Западным фронтом. Началась подготовка к большому наступлению.
С начала мая стали готовиться и артиллеристы. Выбирали огневые позиции для легких и тяжелых орудий. По ночам солдаты рыли окопы, а чуть свет уходили, замаскировав следы работы. В течение месяца были подготовлены огневые точки. Вражеские пулеметные гнезда, наблюдательные пункты, расположение батарей, мосты – всё наносилось на карту. Пристрелку не вели, боясь себя обнаружить.
Австрийцы, кажется, ничего не подозревали. На фронте велась обычная, редкая перестрелка. За время боевых действий обе воюющие стороны настолько привыкли собирать силы в кулак для решающего удара, что сейчас, в период затишья, никто и предположить не мог, что готовится наступление. Брусилов настоял на том, чтобы вести наступление по всему фронту. Это решение противоречило всем основам военного искусства, и русский генеральный штаб в один голос заявлял: план обречен на провал. Несмотря ни на что, он был принят. Русские армии готовились переломить войну.
