Страница 4 из 12
В реальной жизни этого не произошло.
Несколько минут я глядела прямо перед собой. В конце концов, я впервые увидела этот кошмар. Впервые мне досталось. Наверное, мое состояние можно было охарактеризовать словом, близким к значению «не в себе».
Мамин стон напомнил, что не время разлеживаться.
Превозмогая боль и дурноту, я потащила маму на второй этаж. Она казалась мне такой маленькой и слабой!
Я старалась не смотреть на неё, но случайный взгляд отметил, каким опухше-синим было её прекрасное лицо.
Пока мы преодолевали ступени, в голове моей пульсировал знакомый вопрос.
Когда отчим превратился в монстра?
Ведь был же нормальным человеком. Или не был?
Я пыталась проанализировать, когда появились первые звоночки.
Первый год Ганс был идеальным. Щедрым, внимательным, заботливым. Наверное, поэтому мама согласилась на переезд в Канаду.
Её можно было понять. Ганс ухаживал красиво: дарил цветы, водил на свидания и проявлял отеческую заботу ко мне.
То, чего мне так не доставало.
До сих пор не забыла, как он купил мне перед новым годом зимние вещи… Модные, красивые. Я себя тогда впервые почувствовала привлекательной. Не заморышем каким-то, ходившим в поношенной одежде дочери маминой подруги, а по-настоящему красивой.
Уже через пару месяцев мама оформляла загранпаспорта.
Быть может, все переменилось, когда она родила младших сестер – Таню и Аню.
Тогда Ганс стал часто задерживаться на работе и почти не помогал маме с детьми. Все чаще в голосе его звучали раздраженные нотки. Я тогда списывала это на проблемы на работе. Новая должность обязывала его к еще большей ответственности.
А может, я в силу своего возраста, не хотела верить, что Ганс оказался монстром.
Помню, как мы ночами вдвоем укачивали Таню и Аню на руках. У малышек болели животики от новой смеси. У мамы пропало молоко, и, кажется, теперь я понимала, что причина этого крылась в её переживаниях.
– Вот так, – я повела маму в свою комнату.
Мысли о том, чтобы вести её в спальню, не было. Я уже открыла дверь, как краем глаза заметила стоящую на пороге в детскую сестренку, Таню.
Её огромные васильковые глаза утопали в ужасе.
Бог мой, наверное, я навсегда запомню этот взгляд. Он буквально вспорол мне душу. Она задрожала, захлебнулась от боли.
– Мамочка, – словно добивая меня, раздался дрожащий голосок.
Под своими пальцами я почувствовала, как вздрогнула мама. Я могла только представить, какую боль, теперь еще и душевную, от зова своей младшей дочери, испытывала она сейчас.
– У мамочки сильно заболела голова, – солгала я.
Сестренка недоверчиво глянула на меня.
– Я слышала, как папа кричал.
Заглушая совесть размышлениями о том, что это ложь во спасение, я продолжала врать:
– У папы тоже сильно заболела голова.
– А где он? – в дверях показалась Аня.
Она тоже выглядела напуганной. Губы ее дрожали, по щекам бежали слезы.
– Он вышел погулять, – улыбнувшись, ответила я, и следом мысленно добавила: «хоть бы сдох там».
– Мне страшно. Я хочу к маме, – теперь и Таня заплакала.
– Я тоже, – вытирая кулачком щеку, добавила Аня.
– Мама сейчас выпьет таблетку и будет отдыхать в моей комнате. А я приду к вам и буду читать сказку. Вы же помните, что мы не дочитали про кролика?
– А что с твоим лицом? И глазик красный… – многозначительно произнесла Таня.
Я снова солгала:
– Оса ужалила на работе. Прямо в глаз и щеку. Завтра будет лучше. Идите, я скоро.
Сестренки хоть и с сомнением отнеслись к моему предложению, но не стали выказывать несогласия. Словно понимая, как тяжело мне сейчас, они вернулись в детскую.
Я завела маму в свою комнату и уложила на кровать. Мама не сопротивлялась. Только тихонько всхлипывала. Предполагаю, что от боли.
Хорошо, что у меня имелась аптечка тут, и не нужно было спускаться вниз. От одной только мысли мне становилось жутко. Покопавшись среди лекарств, я достала маме обезболивающее, которое я часто применяла во время болезненных менструаций.
Мама послушно выпила таблетку и прикрыла глаза.
Я уже заметила, что она избегала того, чтобы смотреть на меня.
– Мамочка, – позвала я.
Голос мой был сдавленный. Рыдания душили меня, но я не могла сейчас плакать.
Мамины ресницы задрожали.
– Мамочка, может в больницу?
– Нет, – побелевшие губы дрогнули, – не нужно. Все пройдет.
– Мам, – я осторожно коснулась её ледяной ладони.
Мама, вдруг, распахнула глаза и устремила на меня взор, полный невыразимой боли.
– Прости, дочка. Это я во всем виновата. Одна только я.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Всю ночь я была на страже.
Как только сестры уснули, я прокралась в свою комнату. Склонившись над мамой, я, затаив дыхание, пыталась понять дышит ли она.
Меня прошиб пот, когда я не сразу уловила её дыхание. Наконец, ощутив его, я медленно осела на пол.
Опустошенная, сбитая с ног, с перевернувшимся миром.
Повзрослевшая.
Рыдания все еще бурлили внутри меня, но даже теперь я не имела возможности плакать – боялась, что этим разбужу маму.
Пусть спит. Так меньше боли.
Конечно же, сама я почти не спала. Мой внутренний контролер был начеку. Если и засыпала, то лишь на короткий отрезок времени.
Нельзя было спать. Потому что монстр мог вернуться.
Он и, правда, вернулся.
Когда входная дверь закрылась, по моей спине поползли ядовитые мурашки. Перестав дышать, я слушала его шаги на первом этаже и лихорадочно размышляла, что буду делать, когда отчим поднимется наверх.
К счастью, этого не произошло. Не знаю, что именно остановило Ганса. Может, интересная передача по тв, звуки которой заполнили половину дома.
Или же нежелание видеть, что он натворил.
Но отчим остался спать внизу.
Под громко орущий тв я погрузилась в дрему. Кажется, это было, когда наступил рассвет, потому что в комнате стало значительно светлее.
Пробудилась я уже ранним утром.
Мама спала, сестры тоже. Я подбежала к окну, и увидела, как отчим, одетый в свой безупречно выглаженный костюм, садился в машину.
Я бросила взгляд на часы.
Семь утра. Точно.
Ганс всегда выезжал в это время на работу. Деловой, успешный, учтивый. Глядя на него, нельзя было бы и подумать, какое чудовище скрывалось за этой внешней показной оболочкой.
Когда автомобиль скрылся из виду, я испытала облегчение. Как-никак, у нас в распоряжении было целых 14 часов. Ганс после работы возвращался ровно в 9 вечера.
У нас было время…
Для чего? Я понять не могла. Одно знала точно – в следующий раз отчим мог просто убить нас.
– Дочка… – в коридоре показалась мама.
О, Господи… Она выглядела ужасно. Её распухшее лицо имело синюшный цвет. Нежная кожа на шее и груди была вся в полопавшихся капиллярах. А еще я увидела красные отметины на мамином горле – следы от рук отчима.
– Я отвезу тебя в больницу, – решительно заявила я.
– Не надо, – мама поморщилась, видимо, от боли. – У меня так уже было. Мне день-два отлежаться надо. А потом станет легче.
– Не станет, – я трясущимися руками схватила телефон и набрала Майе.
– Давай же, возьми трубку, – требовала я, слушая гудки.
Наконец раздался сонный голос подруги:
– Алло?
– Майя! – я стиснула телефон с такой силы, что у меня заныли пальцы.
– Василиса? Только не говори, что расписание поменяли, и надо ехать к восьми. Я такого не переживу.
В её голосе сквозило отчаяние.
Может, я бы рассмеялась умению подруги всё драматизировать, но не этим утром.
– Боюсь, в этот раз не переживу я и моя семья. Если ты не приедешь за нами.
Хоть я не видела, но почувствовала, как Майя подскочила на кровати.
– Что случилось?
– Случилось. Маму надо отвезти в больницу.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Я думала, что отвезти маму в больницу станет целым квестом. Что она начнет сопротивляться и искать причины, чтобы остаться дома.
Но странно, мама лишь один раз попросила: «не надо», а потом стихла. Будто у нее совсем не осталось сил.
Хотя почему «будто»? Мне было видно, как сильно она была истощена – в том числе и морально.
Куда сложнее было объяснить сестрёнкам, что случилось с мамой.
Увы, они увидели, как та выглядела…
И ужас, отразившийся в детских глазах, навсегда запал мне в душу.
Пришлось врать, что мама заболела и ей нужно лечиться в больнице. Аня и Таня молча кивали головами, но что-то подсказывало мне, что сестры больше не верили моим словам.
От этого понимания становилось еще горше. Ведь прежде я всегда говорила им, что врать нехорошо, и вот теперь сама же нарушила свои правила.
