Страница 3 из 9
Глубоко вздохнув, его жена пожала плечами и расстегнула еще одну пуговицу на блузке.
«Да уж, жара совсем задолбала», – подумал Виктор, полюбовавшись знакомой ложбинкой Виктории. Ее Викусика. Ни рыбки, ни котика, ни зайки – Виктору претил такой «зоопарк». Вот Викусик или Викусь – это другое дело! Или «любимая». Так же называл и отец его маму – даже тогда, когда провожал в последний путь.
Виктор закрыл глаза и перенесся мыслями к себе на вторую родину. Вспоминать свой дом на улице Ленина с длиннющим – почти до самого горизонта огородом, за которым протекала речка Крепенькая, – было всегда приятно. Даже воспоминания о могилках родителей наполняли его сердце какой-то особой теплотой. Сейчас в деревне Чернухино оставалась его сестра Светлана с мужем Павлом. Они не собирались вместе уже три года – и теперь семья Красновых решила сделать родне сюрприз.
Мотор монотонно гудел, и Виктор стал погружаться в дрему. Ему привиделось, что Светланка снова что-то чертит на стекле.
– Что ты рисуешь, малышка? – спросил Виктор.
– Это ты, – дочка показала на самую большую фигурку. – Это мама, а это я… Папа, я пропадаю, папа!
Виктор увидел, как самая маленькая фигурка стала исчезать, а вслед за ней исчезли и два остальных изображения.
– Папа, спаси нас, папа! – очень странным хриплым голосом закричала Светланка, и Виктор проснулся.
Дочка все так же спала у него на коленях. Жена читала журнал.
«Что за ерунда? – подумал он. – Снится черт-те что…»
* * *
Старая автостанция ничуть не изменилась с тех пор, как Виктор был здесь в последний раз. Все те же обшарпанные, но какие-то свои платформы; все тот же киоск с прохладительными напитками и пивом; и все такие же люди с сумками и мешками – озабоченные и сонные, трезвые и не очень. Оставив жену и дочку, Виктор направился в здание станции, чтобы уточнить время отправления их следующего автобуса.
Оказалось, что рейсом на Первомайск можно уехать через пятьдесят минут, однако в Чернухино автобус заезжать не будет – обрушился мост через речку, и пока в деревню можно попасть только вплавь. Здесь, наверное, следует добавить, что другой дороги в деревню не существовало. Чернухино располагалось глубоко в лесу, от трассы по дороге километров восемнадцать будет. На вопрос, когда обрушился мост, диспетчер ответствовал удивленным взглядом и искаженной через динамик тирадой:
– Да уже как месяц рейс сменили! Может, и больше! А когда что случилось – точно и не вспомнить. Я, голубчик, так скажу: коли ничего не делают, значит, никому и не нужно!
Похоже, логика ей казалась неоспоримой. Но Виктору она совсем не нравилась. Это что за Средневековье, чтобы больше месяца какой-то мост чинили?! А там люди, между прочим! И куда только администрация смотрит? Ерундистика какая-то.
Он медленно отошел от окошка с шипящим динамиком и в задумчивости остановился. «Так! Хотел сделать сюрприз, да, видно, придется обойтись». Конечно же, Виктор имел ввиду не мобильные телефоны – это новшество только входило в обиход, и непомерная стоимость такого общения шла в разрез с его прагматичностью. Но он помнил, что в Чернухино есть коммутатор. Пару раз Светлана звонила оттуда Виктору на домашний телефон – чтобы поздравить с новорожденной, и чтобы сообщить о предстоящем приезде. Похоже, что теперь придется и самому воспользоваться этим номером. Конечно, он дозвонится только до телефонистки, но новости-то он может узнать! Не пешком же ему идти теперь через лес! Да еще и семью с собой тянуть.
Виктор отыскал таксофон. Дождавшись очереди, вошел в кабинку. Но пробыл там недолго. Номер, который дала Светлана, не работал – или был отключен, или где-то произошел обрыв линии.
Неожиданное осложнение расстроило его. Похоже, проблема никак не хотела решаться. Но хоть кто-то же должен знать! Кто-то должен. С этой мыслью он и решил поспрашивать людей – может, кто-нибудь и прольет свет.
Первым, к кому он обратился, был пожилой мужчина на лавочке – лысоватый, с обрюзгшими щеками и с подстриженными усиками. Устало опустив плечи, мужчина рассеяно выслушал Виктора. Но затем его взгляд сфокусировался, уголки его чересчур опущенных губ немного приподнялись, и он сказал:
– Чернухино – это где поврот на пятьдесят пятом километре? Как же – знамо, знамо. Хорошее место. Была у меня там одна зазноба. Хех! По молдости.
– Дед! – Виктор даже сам поморщился от своей резкости. – Сейчас-то люди как туда добираются? Моста-то нет. Вы слышите, о чем я спрашиваю?
– Слышу-слышу – не глухой, поди, еще! Знамо, как – пешком ходють! Хех! Сейчас, поди, не зима. Эх, молде-е-ожь!
– Да как же пешком?! Это почти двадцать километров будет! А речку-то как они – на лодке переплывают, что ли?!
– Да о чем ты гутаришь, сынок! Кто же по дороге ходить?! Че-рез лес! Где овраг, выходюдь и шуруют напрямик! Так-то вдвое короче, чем по дороге! А в самой деревне речка узкая. Там и мостки под себя наладили.
– А вы откуда все знаете?
– Говрю же: зазноба у меня там была!
Тут мужчина рассмеялся, но не открывая при этом рта, и смех этот – с рухнувшими уголками губ, потрясывающимися щеками и нависшими на глаза кожаными мешочками – походил вовсе и не на смех, а на что-то среднее между плачем и заупокойным пением, – доносившимся издали (отчего нельзя было разобрать ни слова) и явно вещавшем о чьем-то закате жизни.
«Э-э-э, дед! Да у тебя, похоже, у самого беда!»
Виктор поблагодарил мужчину и, уже отходя, заметил, как тот вдруг встрепенулся весь, подскочил и принялся осматриваться. В один момент он стал похож на человека, внезапно оказавшемся в абсолютно другом месте. Его порывистые движения никак не вязались с предыдущим поведением. Тут его взгляд остановился на Викторе, и он словно обрадовался; мужчина немного подался вперед, извинился и очень тихо спросил, который час. Весь этот тон обращения, разительность, всколыхнувшаяся мимика могли свидетельствовать о том, что мужчина будто видит Виктора впервые, и что он, не говоря о том вслух, теперь ищет в нем поддержку.
Немало удивившись, Виктор ответил. Затем круто развернулся и тут же чуть не столкнулся с женщиной.
На вид ей было лет сорок пять. Первым бросались в глаза ее брови. Эти две косых полоски оказались так широко расставлены друг от друга, что сразу же напомнили об увиденной однажды пантомиме, – только там такие брови актеры рисовали себе на белых лицах, а здесь приют разведённых бровей пы́хал вишнёвым румянцем, словно хозяйка этого лица только что вышла из парилки.
Женщина с красным лицом взяла Виктора за руку и, буравя его маслянистыми бесцветными глазами, отодвинувшими брови на задний план, затараторила:
– Вот ты где, милок! А я уже заискалась.
– Меня?!
– Тебя, милок, тебя! Я-то слышала, как ты возле кассы про Чернухино все спрашивал. Да не сразу и сообразила! А потом сижу-сижу, и вдруг как шарахнет меня по мозгам! Да ведь это он мою Таньку может встретить! Танька – это сестра моя, сводная. Живет на улице Ленина, двенадцать; ну, конечно, Ленина – другой-то улицы в деревне отродясь не было; раньше, говорят, было, а сейчас точно нет. А Танька моя прямо возле речки живет – большой такой дом, с зелеными ставнями. Он один такой – точно не пропустишь, милок. И ты уж выручи бабушку (она и правда сказала «бабушку»? ), увидься с ней, передай от меня весточку.
Все это время Виктор пытался сказать хоть слово, но сорокапятилетняя «бабушка» с кирпичного цвета лицом говорила так, будто стреляла из автомата. Когда ему наконец-то удалось сбросить ее руку со своей, женщина замолчала.
– Да погодите вы! Слова не даете сказать! Не увижу я вашу… как ее… Таньку. Не ходят туда автобусы, сами все слышали!
– Да как же не увидишь-то? Дом ее с зелеными ставнями, Ленина, двенадцать, возле речки прям. Да неужто не уважишь старушку? (Нет, это она серьезно?!) Не могу я, милок, сама. Ноги у меня больные. Не дойду я тудой. А позвонить некуда, автобусы не ходють. А Таньке нужно срочно в город приезжать. Иначе отберет банк у нее квартиру. Ей Богу, отберет! Там такая канитель началась – ужасть просто! И сроку у нее все исправить дня три, не больше. И не посмотрит банк, что мост обвалился, и ей некак было приехать! – Здесь женщина уже плакала, и Виктор не заметил, как она снова взяла его за руку.
– Ты, мил человек, попроси водителя хорошенько. Он тебе и остановит на сорок пятом километре – прямо возле оврага. Они, конечно, ворчат всегда – все-таки подъем, тут бы разгоняться, а не останавливаться, – но еще никому не отказывали. А от оврага – прям до русла старой реки, через старое кладбище – и выйдешь до деревни. – Тут женщина последний раз всхлипнула, вытерла водянистые глаза платочком и перекрестила им ошарашенного Виктора. – Вы же еще молодые, милок. С женушкой и дочурочкой мигом тудой доберетесь. А ведь по-другому и ника-ак – автобусы не ходють! А родственников все равно проведывать нужно. А там природа такая-а! Да и ты сам, небось, все знаешь. Лицо твое мне знакомое. С тавошних же мест, да? Ну, признавайся! Вижу, что оттудой! Ну, и хорошо, что молчишь – значит, не откажешь старушке. А фамилия у Таньки – Морозова, легко запомнить. Ну, уважь, милок… А?
Тут рядом стоящий автобус запыхтел, и водитель объявил о конце посадки. Женщина затрясла Виктору руку, затем схватила стоявшую у ног хозяйственную сумку и проворно запрыгнула на ступеньки. Там она еще раз перекрестила платочком продолжавшего молчать Виктора и на прощание крикнула:
– Запомни, мил человек: Морозова ее фамилия, Ленина, двенадцать, с зелеными ставнями! Три дня, не больше – банк ждать не будет!
Двери автобуса закрылись. Морковное лицо с маслянистыми глазами исчезло.
В голове крутились разные мысли.
Только сейчас Виктор понял, что план, развернувшийся в сознании, зародился ещё возле кассы. После деда с заунывным смехом этот план стал обретать черты. А после краснолицей, зы́рившей на него из уезжающего автобуса, план бесповоротно стал перетекать в готовое решение: они пойдут в Чернухино через лес.
Распрямивши плечи, Виктор направился к своим.
Виктория и Светланка, укрывшись в тени от жаркого солнца, лакомились мороженым. Почему-то сейчас они напомнили ему кукол. Вот эти куклы синхронно подняли на него глаза и махнули головами.
– Викусик, м-м-м… доченька. В общем, дело такое. – Куклы молчали. – Есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.
Виктория знала, что когда так говорит ее муж, то жди подвоха. А Светланка же захлопала в ладоши.
– Ну, предлагай, – сказала Вика, насупившись.
Виктор рассказал им про автобус и про обрушившийся мост. Вскользь упомянул о чиновниках, которым наплевать на беды простых смертных. А затем неожиданно выпалил:
– Слушайте, а давай-ка сядем на первомайский автобус, подъедем к байраку, а потом – пешком. А? Там идти-то часа два – два с половиной, не больше. Зато приро-ода – загляденье!
Виктория округлила глаза:
– Ты что, Вить?! С ребенком через лес переться, по такой-то жаре? Думай, что говоришь, а! Тоже, предложение у него есть!
Светланка же стала прыгать на месте и уговаривать маму:
– Мама, мамочка, ну, пожалуйста, пожалуйста. Давай пойдем пешком! Я не устану, честное слово! Честное-пречестное! Ну, пожалуйста, маму-уль!
– Устанет – на плечи посажу, – сказал Виктор. – Да и в лесу в такую жару попрохладней будет. Проверено.
Он взял ее за руку.
– Ты пойми… – Но что-то в ее глазах остановило его, и он замолчал.
Светланка всё подпрыгивала. А Виктория действительно поняла: в этот раз последнее слово всё равно будет за хозяином семьи.
Тот же, будто уловив эту мысль, поцеловал ее в нос и улыбнулся:
– Просто выбора у нас все равно нет… – В голове Виктора на мгновение всплыло морковное лицо с маслянистыми глазами. И он невольно поежился. – Не домой же возвращаться!
И она сдалась.
* * *
Виктор купил билеты.
Выйдя из душной автостанции, он снова зашагал по раскаленному асфальту. Его внимание рассеивалось, от чего мысли становились короткими.
Вот от перевёрнутой урны с пустыми бутылками отошёл тощий пёс. Его обтянутый шкурой ксилофон из ребер приковывал взгляд. Точно так же, как и похожий на расплюснутую улитку вывалившийся язык.
Вот маленький цыганенок, шмыгающий по платформам с протянутой рукой. Сбитые коленки мальчика и грязный след на щеке отталкивали ожидающих.
Вот клюющие семечки голуби.
А вот кусок газеты, медленно ползущий по асфальту.
Наконец, ноги Виктора вывели его к киоску.
Через пару минут он отнес своим воду без газа. Сам же с «Жигулевским» в руке вернулся обратно к ларьку, перед которым стояло два столба со стойкой по кругу. Возле одного столба ютились мужики с пивом. Человека четыре. Они оживленно разговаривали, изредка смеялись.
Примостившись к стойке у соседнего столба, Виктор осмотрелся. Наконец, его взгляд сфокусировался на дороге, за которой темнела лесополоса. По верхушкам деревьев прокатывался солнечный мяч.
Так, смотря на возрождающиеся декорации прошлого и потягивая пиво, Виктор в это же прошлое и проваливался.
И первое, что появлялось из задворок его памяти, был лес. А затем деревня. И потом уже друзья.
Лес вокруг Чернухино он хорошо знал, еще с детства, и заблудиться там никак не мог.
Однажды они с Сергеем Лисом, Саней Мельником и Валеркой Десятиным обнаружили в лесу подземелье времен Великой Отечественной. Подземелье, скорее всего, выкопали местные партизаны – там лежали старые гильзы и проржавевшая каска, продырявленная в двух местах. И еще – чуть ли не десяток «лимонок»! Искушение взорвать гранаты было велико, но у них хватило ума не играть с огнем – не понаслышке знали, чем такое может закончиться. Бои во время войны здесь шли жестокие, всякого опасного железа в земле до сих пор хватало – и несчастья случались не только в соседних деревнях, но хоронить пришлось и одноклассника, Толика Гордеева, тоже нашедшего где-то гранату и решившего проверить ее боеспособность… Гранаты они зарыли там же, в пещере, а вот каску в своих играх использовали охотно.
Пещера стала их «секретным штабом». Здесь они вынашивали планы боевых действий с выдуманным противником, а иногда и обороняли свой штаб от нападений врага. Врагами считались вороны. Хоть они никогда и не нападали, но их в лесу было предостаточно.
Как-то раз Виктор сильно поранил палкой одного ворона. Ему стало так жаль птицу, что он принялся лечить ее: пробовал кормить, обогревал старыми тряпками. Однако ворон так ничего и не съел и, в конце концов, испустив из клюва желтую пену, умер. Смерть живого создания, случившаяся по вине Виктора, заставила его почувствовать угрызения совести. Со временем подавленность растворилась в новых приключениях, но теперь ни он, ни его друзья попасть палкой в живые мишени не старались. Они этих птиц просто пугали.
А потом ребята стали «воевать» друг с другом, поочередно выступая в роли то партизан, то фрицев. Тогда ему и дали прозвище: Сержант.
От воспоминаний Виктора отвлек очередной взрыв смеха. Мужики, сгрудившись вокруг пива, травили анекдоты.
– А вот еще! Идет как-то мужик. Вдруг смотрит: на него ракета летит! Ну, он от нее еле-еле уворачивается. Тут самолет – бах! – и ему крылом по шее! Мужик офигел, пригнулся. Смотрит: машина прет! Еле отскочил, а она ему в бочину – тресь! Он в полном шоке, на колени упал – а на него уже лошадь мчится, копыта подняла! И тут ему кто-то кричит: «Придурок! Уйди с карусели!»
Мужики снова засмеялись, а вместе с ними улыбнулся и Виктор. Тут же спохватился, но, сунув руку в карман спортивных штанов, успокоился. Бумажник был на месте.
«Если потеряю его и в этом отпуске, Вика мне голову оторвет!»
Кто-то тронул его сзади за локоть. Обернувшись, он увидел девушку. На вид ей было лет семнадцать. В руке она держала три неказистых желтых розы и протягивала их Виктору.
– Это вам, возьмите! – сказала она, улыбаясь.
Коротко стриженные каштановые волосы, зеленые глаза с длинными ресницами, красивые чуть пухлые губы, умеренная косметика. Светло-зеленый сарафан, стройная фигура…
Виктор не собирался заводить знакомство даже с такими привлекательными девушками, как эта, но не улыбнуться в ответ было бы просто невежливо.
– Спасибо, мне не нужны цветы, – ответил он.
– Подарите их своей жене с дочкой, – сказала незнакомка, и, положив розы на столик рядом с пивом, удалилась.
Виктор пожал плечами, провожая ее взглядом. Странная девушка скрылась за углом серого здания автостанции.
Мужики вновь хохотали. Кладезь анекдотов, по-видимому, не истощался.
Слово взял очередной рассказчик:
– А вот это уже не треп, мужики. – Для серьезности он обвел всех взглядом и хлопнул бутылкой об стойку. – Мотались мы вчера с братаном «четверку» смотреть – в Петровку… Нет, не купили. Там мотору шляпа. Я о другом… В общем… – Он глубоко затянулся и выпустил струю дыма. – В общем, прем мы на обратке с Вованом по трассе. Дождь лупит как с брандспойта, лес кругом, ни машин, ни хрена! Едем, не спешим, перед нами – стена. От такой погоды и на душе, словно кошки… Короче, только дождь сбавил обороты, как вдруг выскакивает на дорогу свинья! Прям перед бампером. Вован руль влево, и по тормозам! Объезжаем эту падлюку, – хорошо, хоть встречки не было, – а тут бык! Как в твоей карусели из байки. Ну, мы опять по тормозам – и на обочину. Выходим наружу, а самих трясет. Смотрим: бык худой как скелет, на ногах еле стоит, шатается. Свиньи и след простыл, а бычара пару шагов к нам сделал, а потом – бац, и прям на дороге упал! В двух метрах от нас. Мы – к нему, а у бычары шары навыкате, кровью налились – на нас таращится! Губа трясется, из пасти пена, и непонятно: то ли мычит, то ли рычит. Хрен его разберет. Так бы, казалось, и сожрал… кабы силы были…
– Заливаешь, Петрович, – сказал кто-то. – Сам же говоришь, что там лес кругом. Откуда им взяться-то?
– Заливаешь! – обиделся рассказчик. – Это вам только анекдоты чесать! А я, че сам видел, то и рассказываю.
– Ну, допустим. Так а чего ж не забрали-то – быка? – спросил другой мужик. – Мяска бы на халяву хапнули.
– Хапнули! – отмахнулся Петрович. – А если он заразный какой?! Матюкнулись, да поехали дальше.
– Слышь, а это где было, не на сорок пятом километре? – спросил еще один из компании.
– Ну да, где овраг. А че?
– Да тут такая фигня: позавчера еду – как раз у того оврага. И так же, блин, внезапно выскакивает на дорогу петух! Епсель-мопсель! И под колеса! Ну, я его и забрал. Что я, лох – добро выкидывать?!
