Алекс Веагур "Цветы в паутине"

Человек в красной клетчатой рубашке бежал через лес. Он бежал так, словно от кого-то спасался, и совсем не обращал внимания на изодранные в кровь лицо и руки. Казалось, ставкой в этой безумной игре, где существовало всего лишь одно правило: «убежать», была его собственная жизнь. Иногда человек падал на колени, будто уже заканчивались силы, и полз вперед на четвереньках, но потом снова и снова поднимался, чтобы бежать дальше. Временами он зажимал руками уши и кричал: «Проклятые колокола! Замолчите, наконец! Будьте вы прокляты!» Ему казалось, что они гудят у него в голове, заполняя каждую клеточку пылающего огнем мозга, и их набат растекается волной боли и ужаса по всему телу, уничтожая душу. Иногда эти колокола замолкали, и удары пульса смешивались с учащенным дыханием – дыханием чудовищного леса, от которого никуда не скрыться.

Но вот все звуки прекратились. Человек в красной клетчатой рубашке, висевшей клочьями, увидел впереди самого себя – еще одного! и в такой же точно рубашке! – ползущего на четвереньках и кричащего от боли. Кричащего беззвучно, потому что вокруг стояла полнейшая тишина. Дерево, возле которого полз двойник, вдруг подалось к нему и схватило ветвями за ногу. И тут же первый почувствовал боль и в своей ноге! Что-то заставило его обернуться. Огромное черное дупло в стволе исполина приближалось к нему – ничтожному двуногому существу – с явным намерением поглотить! Пустота в дупле казалась бездонной, и бесспорно, должна была стать сейчас его последним пристанищем! Каждая ветка пришедшего в движение дерева тянулась вперед, стараясь вцепиться в измученное тело, причинить боль. В самый последний момент, приложив невероятные усилия, человек сумел вырваться из цепких древесных объятий. Он упал, но тут же вскочил и со всех ног бросился прочь. Ему навстречу так же быстро бежал он сам. А чуть в стороне он увидел еще одного себя – громадное дерево засовывало его в свое дупло. Оглянувшись, человек увидел: весь лес заполнился людьми в красных измазанных рубашках, бегущих в разные стороны. У всех было одинаковое лицо – его лицо. За каждым спешили деревья и, догнав и обвив ветвями, поглощали этих людишек своими черными ртами. Неожиданно оглушительно зазвенели колокола, и все двойники, зажав уши руками, стали кричать и ползать, словно слепые беспомощные только что родившиеся щенята.

Мужчина бежал, очертя голову, и не разбирал дороги; он давно уже окончательно заблудился в этом лесу. Он набегал на себя самого, бегущего; спотыкался о себя ползущего; перепрыгивал через себя, неподвижно лежащего на земле, – и бежал все дальше и дальше.

Споткнувшись, человек упал и покатился в овраг, но тут же полез вверх, цепляясь окровавленными руками за обнаженные корни и колючие ветки кустарника. Он уже почти выбрался из оврага, когда на самом краю вдруг заметил чьи-то ноги. Подняв голову, человек в красных клочьях увидел знакомое лицо. Показав на мужчину рукой, стоящий на краю оврага закричал:

– Он здесь!

– Будь ты проклят! – под звон колоколов прохрипел из последних сил мужчина и покатился вниз.

Он слышал учащенное дыхание, раздающееся со всех сторон, – дыхание ожившего леса, весь гнев которого был направлен против него одного. А еще человек слышал частый топот. Топот бегущих деревьев. И понял, что никуда не скрыться от этого лесного ужаса. Топот приближался, становился все громче и громче. Казалось, сейчас лопнет голова. Барабанные перепонки не выдержали, из ушей побежали тоненькие струйки крови – и человек пронзительно и страшно закричал.

* * *

Виктор отлично помнил, что если идти по старому высохшему руслу реки, то там, где оно делает изгиб вправо, нужно повернуть в противоположную сторону. Обогнув холм и держась правее лесных овражков, они через некоторое время выйдут на поляну, где должны будут опять повернуть, ориентируясь на древний дуб с огромным дуплом. Потом покажется заброшенное кладбище. Его могилы давно превратились в едва заметные бугорки, поросшие травой. Однако, атмосфера, присущая всем погостам, там сохранилась – атмосфера умиротворенности, отрешенности и покоя. В таких местах остро ощущаешь свою собственную недолговечность. И вспоминаешь Бога, и уповаешь на его милость… Кладбище надо обойти, за ним будет такой же старый колодец. А там рукой подать до первых домов Чернухино.

Их поход продолжался второй час, когда они вышли к холму. «Кар!» – раздалось с его верхушки. Виктор порыскал глазами в поисках палки – как раньше, как в детстве. Но Сержант уже давно остался в прошлом, и мужчина с девочкой на плечах лишь улыбнулся. Пот струился по его лицу, футболка – хоть выкручивай, да ныла щиколотка, которую незаметно от Вики он успел подвернуть, как только они вступили на территорию леса. Но Виктор не жаловался.

Энергия Светланки была неиссякаемой. Казалось, что ее завели, словно игрушку, и пружине внутри белого платьица с красными горошинами еще предстоит разворачиваться и разворачиваться. Она то бежала впереди, то ныряла вправо и влево, прячась среди деревьев и улюлюкая подобно индейцам, то скакала вокруг папы и мамы. Для нее это была замечательная увеселительная прогулка.

А у Виктории стало на душе тревожно. И она не могла найти тому причины.

Виктор тоже ощущал какое-то внутреннее неудобство – и совсем не из-за ноющей щиколотки, и не из-за пота, лезущего в глаза. Взгляд его то и дело натыкался на нечто знакомое с детства. Вот искривленное дерево, на которое они с друзьями любили забираться; вот огромный валун, нависающий над землей – на него можно усесться вчетвером, и еще место останется… Круглая впадина, похожая на воронку от снаряда… Вырезанные давным-давно на деревьях знаки… Еще валун, еще одно дерево, другое, третье. А вот и то самое – похожее на рогатину; именно на нем сидел ворон, которого убил Виктор. Не специально, но убил. Но почему-то именно сейчас это уже не ощущалось злодеянием, которым стоило тяготиться всю жизнь. Наоборот: Виктор почувствовал тоску по тем временам. Приятное чувство, появившееся возле сердца, разливалось по телу, обволакивало, заставляло вдыхать терпкий лесной воздух полной грудью, выискивать еще знаки. Но дискомфорт, испытываемый Викторией, постепенно передавался Виктору, и щемящая тоска менялась на необъяснимое чувство тревоги.

Наконец, полоса кустарников, пометившая высохшее русло, осталась далеко у них за спиной. Они обогнули холм и вышли на поляну.

– Давайте-ка здесь немного передохнем, – предложила Виктория.

Поставив прибавившие в весе сумки, они расположились на траве. Виктор лег на спину, подсунул под голову руки и стал отрешенно смотреть в небо. Виктория сидела рядом, освободив от заколки свои роскошные светлые волосы. Здесь, на этой поляне, они и почувствовали, как все-таки устали – привал был очень кстати. Даже Светланка угомонилась. Она положила свою солнечную головку на сумку и стала тихо напевать песенку:

– Я на солнышке лежу… пам-па-пам… и ушами шевелю…

Виктор блаженствовал. Неожиданно дочка замолчала – и лес погрузился в странную тишину. Словно выключили звук у телевизора, внутри которого они оказались. Не было слышно ни птиц, ни кузнечиков, ни назойливой мошкары. Ничего не шуршало, не трещало, не шелестело, не стрекотало. Шорох, чириканье, щебет, жужжание, посвистыванье, попискивание – ни этих, ни других, привычных для леса звуков, вокруг не было. Словно их поглотил звуковой вакуум, и словно только они теперь могли производить здесь хоть какой-нибудь шум.

– Как тихо… – почему-то шепотом сказала, озираясь, Виктория. – Ты слышишь?

Виктор сел и обхватил колени руками.

– Да, – ответил он, также имея в виду, что ничего не слышно. – Словно перед грозой, – добавил он и вновь поглядел на небо. Но там не было ни облачка.

* * *

В сторону поляны, натыкаясь на деревья, ползло черное животное. Его шерсть уже не лоснилась, как раньше, а от некогда устрашающего вида не осталось и следа. Слепые глаза походили на кровоточащие язвы. Если бы кто-то увидел сейчас этого зверя, то вряд ли признал в нем бойцовскую собаку. Но это был питбуль, еще недавно ощущавший себя сильным и грозным. Он ничего не видел и не слышал, и не чувствовал ничего, кроме боли. Жить ему оставалось совсем недолго.

Послышался шорох, и мимо прошел человек. Виктор не заметил собаку. Он шел сюда по нужде, оставив отдыхать свою семью на поляне. Собака повела носом в сторону человека, чуть слышно заскулила, а затем поползла дальше.

* * *

Солнце висело в своей верхней точке. Небо, казалось, тоже приняло игру в тишину – ни птиц, ни облаков, лишь остатки инверсионного следа от пролетевшего недавно самолета. В воздухе, слегка пряном от разнотравья, ощущался еле слышный запах разложения. От этого голова тяжелела, а к горлу подкатывал ком.

Светланка, кажется, задремала. Виктория, устроившись рядом с ней, все пыталась хоть что-нибудь услышать. Переодевшись в цветастый топик и в серые в полоску бриджи, она стала походить на девчонку лет восемнадцати. Что мешало такому сходству, так это серьезное, – такое же, как и у Виктора, – выражение ее лица. Что-то тяготило, не давало покоя, но разобраться не получалось. Наконец, она прилегла рядом с дочкой и закрыла глаза.

Усталость дала о себе знать, и Виктория незаметно заснула. Ей вдруг привиделось, что она находится внутри часового механизма. Вокруг нее вращались огромные шестеренки, сжимались и разжимались пружины… Все было ржавым, но, тем не менее, работало. Виктория не понимала, как здесь оказалась, и завороженно осматривалась. Механизм скрежетал, и эти неприятные звуки витали в закрытом пространстве, пронизывая ее. Сверху сыпалась ржавчина, а потом полилось и смазочное масло, воняющее протухшими яйцами. Масло попало ей за шиворот, потом – на голову и, облив лицо, затекло в рот и нос. Уклониться было невозможно, потому как ржавые детали часов чуть ли не стискивали ее тело. Виктория все-таки дернулась, судорожно втянула воздух открытым ртом… и проснулась.

Дочка сидела и смотрела на нее.

– Мамуль, тебе плохо?

– Да нет, Светик, – все еще тяжело дыша, ответила Виктория. – Чепуха какая-то привиделась.

– А ко мне сейчас бабушка приходила, – сообщила Светланка.

Брови Виктории удивленно поползли вверх:

– Какая еще бабушка?

– Моя бабушка. Бабушка Галя. Она мне что-то говорила, только я ничего не услышала.

Виктории стало не по себе. Свекровь отошла в мир иной десять лет назад, когда Светланка еще не родилась.

Она прикоснулась ладонью ко лбу дочки – нет, не перегрелась…

– Светик, бабушка Галя давно умерла. Ты же ее никогда не видела.

– Нет, видела! На фотографии в альбоме.

– Ну, и куда же она тогда подевалась? – Виктория все еще думала, что дочка фантазирует.

– А ее дядька забрал, он из дерева вылез, – заявила девочка.

– Куда забрал? Из какого еще дерева? Что ты выдумываешь?

– Он вылез из во-о-он того дупла, – дочка показала на раскидистый дуб, возвышающийся на поляне. Потом подошел к бабушке Гале, и они исчезли! А потом я их опять видела, они вон там были, вон у тех деревьев. А потом ты проснулась…

– Это был сон, доченька, – сказала Виктория, как отрезала. – Так, а куда это наш папа подевался?

– Он, наверное, спрятался, и хочет, чтобы мы его нашли, – уверенно заявила Светланка.

«Или у него основательно живот прихватило», – подумала Виктория.

– Пошли, поищем папу, – сказала она.

Громко звать Виктора в такой неестественной тишине она не решалась.

Проходя мимо поваленного дерева, Виктория сморщила нос – неприятный запах стал отчетливей. Подумав о мертвом животном, лежащем в прелой траве за мшистым стволом, она оттащила Светланку в сторону.

Обернись она сейчас, все могло бы выйти по-другому: возможно, они бы даже всей семьей вернулись обратно. Но она этого не сделала.

Там, позади, из-за комеля старой осины торчали наполовину обглоданные человеческие ноги – словно указатель, направленные в сторону деревни.

* * *

Виктор уже собирался вернуться на прогалину, когда услышал отдаленные стоны. Сердце у него екнуло, но он все-таки направился вглубь леса.

Пройдя метров пятьдесят, он оказался на краю буерака с почти отвесными стенками. Оттуда с громкими стонами карабкался наверх старик в изодранной в клочья красной рубахе. И руки, и изможденное лицо старика были исцарапаны до крови.

Виктор застыл на краю, обескураженный этой картиной. Сердце его вновь тревожно дрогнуло.

– Эй! – негромко окликнул он старика. – Вам помочь?

Тот никак не отреагировал на эти слова и, суматошно хватаясь за все, что попадалось под руку, продолжал выбираться наверх, словно за ним кто-то гнался. Его седая грязная голова оказалась у самых ног Виктора. Старик на мгновение замер, а потом, медленно подняв голову, затравленно посмотрел на Краснова. Что-то знакомое почудилось Виктору в этом морщинистом окровавленном лице. Он наклонился к старику, протянул руку.

И в этот момент Светланка, вышедшая из-за деревьев позади Виктора, закричала, адресуясь к приотставшей маме:

– Он зде-е-есь!

Старик задрожал, и в его взгляде, устремленном на Виктора, вспыхнул ужас, смешанный с ненавистью. Отпрянув назад, он проговорил скрипучим голосом: «Будь ты проклят!» – и кубарем покатился вниз. Очутившись на дне, сумасшедший сначала пополз, а потом, прихрамывая, побежал вдоль оврага – и скрылся за изгибом.

Дочка схватила Виктора за руку и запрыгала на одной ноге, приговаривая:

– А я тебя нашла! А я тебя нашла!

– Куда тебя понесло? – спросила подошедшая Виктория. – Грибы ищешь, что ли? Пошли, а то и до вечера не доберемся.

И тут в чаще раздался пронзительный крик. Было не разобрать – животное это или человек.

– Гос-споди! – испуганно выдохнула Виктория и положила руки на плечи прижавшейся к ней Светланки. – Идем отсюда, Витя!

Виктор внутренне сжался в комок. Тело его словно осыпали холодным пшеном. Мысленным взором он все еще видел окровавленное лицо странного старика на краю ложбины.

* * *

Светланка сидела у Виктора на плечах, положив свою головку на макушку отца и обняв его шею руками, и смотрела, как медленно проплывают мимо деревья. Деревья казались печальными, они словно тоже смотрели на девочку. Их ветви качались, то прощаясь с путниками, то приветствуя, а то и подзывая к себе поближе. Это был живой лес, и Светланка знала это наверняка. Живой – не в том смысле, что тут было много зверей и птиц, а в том, что деревья, кусты и трава были одним целым, которое дышало, разговаривало на своем языке; одним словом – существовало. И девочке казалось, что в этот огромный организм проникла неведомая болезнь, она съедала лес изнутри, причиняя боль и заставляя страдать. Нечто подобное чувствовали и Виктор с Викторией – но гнали от себя эти мысли. «Это все от солнца и усталости», – думали они. И не решались поделиться друг с другом своими недавними впечатлениями.

Окруженные все тем же беззвучием, они миновали старое кладбище. Лешачья гущина?, сдавившая кладбище со всех сторон, прорезывалась узкой просекой. Минимум двое путников не отрывали оттуда взгляда. И дело было не в сплетенных кронах деревьев над лесной вакутой, и не в густых порослях плюща, окаймляющих проход пышной аркой. Дело оказывалось в неком предчувствии и в неком осознании – предчувствии чего-то необратимого, и осознания чего-то необъяснимого, и будто все это несформировавшееся, иррациональное с проходом через арку способно было даже усилиться.

«Словно фурункулы на больной коже», – обернувшись перед аркой, подумала Виктория. Погост, подернутый заросшими могилками, зашелестел, будто прощаясь. Но вот внезапный порыв ветра исчез. С ветки тяжело взлетел ворон – и это было единственное живое существо, попавшееся им за пару часов. «Если не считать того сумасшедшего, – подумал Виктор, перекладывая в другую руку тяжелую сумку с гостинцами. – И если он мне не привиделся…»

Вскоре они вышли к заброшенному колодцу, и вот за деревьями показались крыши долгожданных домов. Виктор невольно ускорил шаг. Виктория не отставала, хотя и очень устала.

– Ура! Мы дошли! – закричала Светланка, но тут же осеклась – родители зашикали и призвали к тишине.

Из-за пригорка показался первый дом. Распахнутые ворота. Выбитые окна. Перекошенные ставни. Над колодцем топорщился деревянный аист с перебитой цепью. Когда они подошли ближе, стало понятно, что ворот просто нет. Опустевший двор будто перенял тишину из леса. А вместе с тишиной в дом пришло и запустение.

Деревенская улица тоже была безжизненна. Словно путники попали в Средневековье, а вокруг бушевала чума. Ни людей, ни собак, ни гусей с курами. Виктор помнил, что раньше улица всегда переполнялась жизнью. Но сегодня все было по-другому. Ближайшие дома тоже пустовали. Это становилось понятным из-за оголенных крыш – ни шифера, ни черепицы, ни обрешетки, кое-где не осталось даже стропил; а также из-за окон – где выбитых, а где заколоченных.

– Оскуднела деревенька, – пробормотал Виктор. – Все в город рвутся. Кому охота здесь жить?

Вспомнив, что раньше ему была охота, он замолчал. А потом стал насвистывать.

Во втором дворе не было даже забора – оставалась лишь несколько забетонированных столбов, два из которых соединяла одинокая прожилина.

Неожиданно в глубине двора Виктор увидел мужчину. Тот стоял к ним спиной в тени раскидистой березы и будто что-то рассматривал в траве. Темный плащ и накинутый на голову капюшон добавляли сходства с временами мракобесия. Не хватало только костров инквизиции.

– Ага! – с напускной бодростью сказал Виктор. – Хоть кто-то да обнаружился.

Ему было очень не по себе. Заброшенный двор пугал. Дом и погреб возле опустевшей собачьей будки зияли пустотой, куда страшно было посмотреть. Их хотелось обойти. Когда скрипнула одна из петель на погребе, Виктор ускорил шаг.

Подойдя ближе к хозяину двора, он громко поздоровался. Дочка на плечах сделала то же самое. Мужчина обернулся и, улыбаясь, молча посмотрел на пришедших. Краснова словно ударило током – он отшатнулся и попятился назад. Руки его невольно сдавили колени Светланки.

– Папочка, мне больно! – захныкала дочка.

И тут раздался звон колоколов – он был недолгим, но очень отчетливым. Будто совсем рядом.

«Откуда тут колокола?» – подумал Виктор, оглядываясь по сторонам.

Виктория делала то же самое.

– Что это? – спросила она. – Тут есть церковь?

Виктор не ответил. Он в оцепенении смотрел на то место, где только что стоял мужчина. Там уже никого не было. Лишь лежала в траве похожая на сломанный телескоп длинная штуковина.

– А где… – начала Виктория. И осеклась.

Краснов опустил Светланку на землю и тихо, чтобы слышала только жена, произнес:

– Церкви в Чернухино уже давно нет… А это был Саша Бахчинский.

– Куда же он подевался? Как сквозь землю…

– В прошлом году Светлана написала, что Сашка повесился…