ISBN :
Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 10.07.2024
– Почему на ночь глядя?
– Чтобы завтра весь день репетировать! Как подойти, как встать, как сесть, где подать. Станислав – тот еще формалист. Стоил шатер, конечно, как котлован выкопать. Но ты еще не знаешь главного.
– Китайцы не приедут? – предположил Войцех, силясь растолочь землю в ведре, как пюре из сырого картофеля.
– Вроде приедут. Но я должен уговорить подрядчиков бесплатно, в счет будущих контрактов, за завтра проложить нам дорогу от КПП до шатра. И высадить…
– Семь розовых кустов, пока карета не превратилась в тыкву?
– Смешно тебе? Да что угодно, лишь бы было похоже на благоустройство. Но сажать надо так, чтобы потом из-за стройки не пересаживать. А никто не знает, где именно будет стройка.
– Посади вдоль дороги. Заезд где был, там и останется. Правильно? Появится у тебя аллея. Пусть будет липовая. Как у Пастернака.
– Этого твоего Пастернака хоть кто-нибудь знает?
– Нобелевский лауреат, как-никак.
– Я не силен в биологии. И сколько лип посадить?
– Пятьдесят, например.
– Почему пятьдесят?
– Годовщина основания КНР. А так число ровное, гладенькое. Можно по-разному обосновать.
– А ты голова. Только пятьдесят взрослых деревьев закупить – это еще один котлован, –удрученно выпятил губы приятель.
Физическим трудом Войцеха и путеводным светом Кубы за разговором накопали два полных ведра рассыпчатой земли вперемежку с хилыми корнями и пожухлой травой, которая вместо тушения только подзадорила бы занимающийся огонь. Куба (посреди ночи) отправился звонить насчет деревьев, и Войцех снова очутился на дежурном посту один. Пожевал сушек, чтобы заглушить голод. Хлебнул воды из термоса – чай уже не заварился бы, но согревающий эффект еще наличествовал.
Шатры, дороги, деревья. Всё это напомнило пиршество последнего персидского шаха. Войцех, разумеется, не был ни приглашенным, ни очевидцем, но запомнил кадры кинохроники, которые показывали на лекции об иранской революции (профессор упорно называл шаха плейбоем несмотря на то, что после каждого упоминания терял часть аудитории, переключившейся на фантазии о девушках с кроличьими хвостиками). И если в первом предложении у нас шах, а во втором – революция, то, очевидно, вечеринка была еще та. Плейбой создал оазис в пустыне (читай: пустил пыль в глаза) и оставил тысячелетнюю цивилизацию с многомиллионным долгом. Войцех это вспомнил в той связи, что траты, шатры, сады, падение династии… Мысль докончить не успел, поскольку провалился в сон на середине, казалось бы, стройных рассуждений.
Во сне он блуждал по пустыне. За песчаными вихрями, колотившими по лицу и вьюжно завывавшими в уши, окрестностей было не разглядеть. Это могло быть, что угодно, хоть и центральная площадь торгового города, но он твердо знал, что это именно пустыня. Он шел вперед согбенно, иногда падал на колени, чтобы не так опрокидывало ветром, и даже не думал отклониться в сторону или поискать укрытия. Он твердил, как прописную истину, что воды ему не найти, что буря будет длиться вечно, и единственное, что ему остается, – это пожелать больше песка. И он желал больше песка.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Всё хорошо, прекрасный пан директор
Войцех очнулся от резкого удара по ноге (спасибо, что не выбивания стула из-под спящего), совершенного кондовым ботинком Домбровского. Снабженец выжидательно смотрел сверху вниз, как родитель, который не привык изъясняться словами и изуверски воспитывает в отпрысках догадливость по косвенным признакам. Войцех не знал за собой никакой провинности: он всё время был на посту, и шатер благополучно пережил ночь. Домбровский велел ему убираться и не мешать вносу мебели для репетиции. Кто успел надавать ему утренних тумаков, что обхождение с пол-оборота разогналось до озлобленности?
Войцех не сопротивлялся и, прытко свернув спальник, удалился из репетиционной. Он надеялся еще пару часов доспать в штабе и до конца дня закончить с ящиками, но у входа столкнулся с Кубой, будто тот никуда и не уходил. Судя по количеству брошенных окурков, предрассветные танцы с бубном начались какое-то время назад. Без расспросов и уговоров приятель вручил ему, как законной жене, ключи от квартиры и отправил в душ. Войцеху тоже предстояло поучаствовать в спектакле (в сцене подношения даров), для чего дары требовалось передислоцировать в шатер. Смотр назначили на восемь, и у Войцеха оставался час с небольшим.
Уже привычно поднявшись к Кубе, Войцех первым делом упал на диван. И если с голодом и несвежестью мириться еще можно было, то спина безапелляционно желала распрямиться на ровной поверхности. От недосыпной рези Войцех прикрыл глаза и разрешил себе задремать на двадцать минут. Ровно через двадцать минут – такова была его сверхспособность – он с усилием растормошил себя, как альпинист, которому нельзя поддаваться ввергающей в вечный сон горной болезни. Умывание и бритье собственными принадлежностями выдалось приятным, ободряющим, сродни возвращению домой к родным баночкам-скляночкам из захудалой гостиницы, в которой сэкономили на туалетном мыле, либо его умыкнула стяжательная горничная.
Только выпроставшись из двухдневной одежды, Войцех почувствовал, насколько провонял Кубиным куревом. Застань его мать, пришлось бы унизительно оправдываться, что он сам не курил, а лишь стоял рядом. Взрослому не пристало отчитываться, но как вырулить из колеи? Послать – мать обидится, промолчать – будет продолжать в том же духе. Оставалось одно – отправиться на край света, завести собственных детей, дожить до седин и лишь тогда вернуться, попутно выжив в катастрофе. У чудом спасшихся не спрашивают, почему от них пахнет сигаретами и зачем они курят. Правда, есть риск: мать Одиссея, например, не дождалась.
Мифологию в сторону, душ – молодец. Как вертикальная река Стикс (без мифологии, как ни старайся, не получилось), которая перевозит с берега мертвых на берег живых. Вчерашнее банное полотнище так и висело, запревшее. От нечего делать Войцех позволил ему впитать крупнокалиберные капли с волос, но телом предпочел отряхнуться и досохнуть от естественного испарения. Нахлебничать не стал, решил держаться на своих харчах: сварил кашу, залил растворимый кофе. Обильно не питался, нечего и начинать. Зато оделся во всё свежее, аккуратно причесался, натер щеки бальзамом. Репетиция – действо публичное, а Войцех, очевидно, заботился оценкой окружающих.
Рюкзак с пожитками бросил у Кубы (считай, прописался), сам же налегке побрел в административный корпус. Двери застал нараспашку: явно выносили мебель и обихаживали шатер. Но миграционные треволнения на нынешнем витке истории пока не коснулись чешского стекла – его оставили замыкать. Войцех снял с полки образцово-показательную вазочку и, как ритуальный сосуд с внутренностями фараона, понес в склеп к саркофагам. Не в силах преодолеть высоту загончика из подвала поскуливал Тимон – головой вылитый Анубис. С приходом человека пес ободрился и забыл ныть. Потрепав его за гордо вдернутые уши, Войцех облюбовал самый складненький ящик, убаюкал в него вазочку и забил крышку на два хилых гвоздя, чтобы легко приоткрыть для демонстрации.
Посветлу до шатра оказалось совсем близко, и Войцех явился раньше назначенного. За какой-то час шатер успел знатно обставиться. К балке привязали флаги КНР и принимающей стороны. Обошлось, к счастью, без портретов лидеров. Магнитофон проигрывал национальные гимны, что было бы уместно перед финальным матчем, но Войцех не смог придумать, в чем обе страны одинаково сильны. Пожалуй, обстановка годилась для приема посольства, предлагающего династический брак. И действительно: приставленные вместе, все конторские столы образовали банкетную композицию буквой U (или, пользуясь кириллицей, П-образную; а если вспомнить дореволюционную кириллицу, то столы вовсе стояли покоем). Восседать предстояло на том самом «сберегательном» гарнитуре стульев – приданое, не иначе. Вот и земли, которые унаследует первенец четы: на каждой грани белой ширмочки бельевыми прищепками закреплены генеральные планы территории в разных вариациях. Здесь тебе и звезда, и лепестки утреннего лотоса, и чупа-чупс на палочке. Один эскиз, правда, чужероден, но больше земель – не меньше.
– Не стой студнем, – подлетел к Войцеху Куба. – Иди поставь свое одоробло на столик.
Войцех пригляделся. В углу, куда указывал Куба, на обрубленных псевдогреческих капителях примостилась стеклянная столешница, которая, в свою очередь, поддерживала (ясное дело, не стилистически) блестящий самовар, закутанный петлями баранок. По бокам стола умелая – во всяком случае, ей хотелось так думать – рука разместила бессвечные канделябры и вазоны с искусственными цветами из пыльно-персиковой ткани.
– Мы правда встречаем китайскую делегацию этим? – поразился Войцех.
– Ага. Всю тряхомудию привезли из резиденции Станислава, – рассмеялся Куба.
– Вы не вращаетесь в таких кругах, в каких вращается шеф! Откуда вам знать, как встречают делегации! – на бегу отчитал их Домбровский и тут же отвлекся на новые партии обстановки.
– А какой из генпланов наш? – спросил Войцех, указывая на ширмочку.
– Ни один. Старье допотопное. Для антуража повесили.
– Крайний правый тоже? Местность другая.
– Чтоб створка не пустовала. Это я мемориальное кладбище проектировал. Сложный инженерный объект, между прочим.
Столько всего хотелось спросить, но в шатер вбежал наэлектризованный Франтишек и объявил минутную готовность до прибытия шефа. Он остался у входа отверсто держать полы шатра, в которых шеф мог ненароком запутаться, как муха в липкой ленте. Сию же секунду нарисовался Феликс и занял соседнее с председательствующим кресло. Внутрь проскользнула Оля – в прозрачной рубашечке, капроновых колготках и рассчитанных на помещение туфлях. Блюдце с кофейной чашечкой подрагивало в ее руках и разносило тонкий фарфоровый звон.
В расчетное время пан Берж триумфально восшествовал в шатер (не исключено, что аренда и вся репетиция были спланированы только ради его эффектного появления). Шеф вбросил приветствие и, задрав голову к потолку, начал по часовой стрелке осматривать пространство. Машинально вся свита тоже запрокинула головы и выстроилась косяком, повторяя траекторию ведущей рыбы. Вне косяка, но поблизости держалась с чашечкой Оля на случай, если шеф изволит отпить. Шеф выказывал изволение не менее четырех раз, пока чашечка не опорожнилась. Прожекторы светили, куда нужно (на место докладчика, которое по сценарию займет пан Берж), флаги привязали крепко, гимны исполнялись задорно, самовар блестел на отлично.
– Надо бы всем членам делегации и участникам с нашей стороны раздать каски, – обратился директор к Кубе.
– Прожектора не упадут, можете быть спокойны, – вклинился Домбровский.
– Надо раздать, – проигнорировал пан Берж заверения снабженца.
– В какой момент? – не понял Куба. – В шатре каски не нужны. Далее по сценарию движение в автомобилях – там тоже не нужны. Наконец, все остановки на открытой местности. Нигде нет высоких деревьев. Ни демонтаж, ни строительство не ведутся.
– Что за привычка обсуждать мои решения? Сказано обеспечить касками, так обеспечь! Мы в конце концов строительный объект или нет? Значит, должны быть каски! – настаивал директор.
Под его пристальным взглядом Куба быстро-быстро помигал и наконец кивнул. Выиграв дуэль, пан Берж вернулся к осмотру. Франтишек тайком записал поручение крохотным карандашом в крохотный блокнот, которые полностью маскировались тыльной стороной ладони. Домбровский слышно выдохнул, что поручили не ему. Феликс откашлялся. Войцех сделал сочувственную гримасу. Оля, насупившись, уставилась на череп шефа, являвший тенденции к облысению несмотря на трудоемкий зачес.
– Давайте не будем прыгать с пятого на десятое, а прогоним всё по порядку, – будто оппонировал кому-то пан Берж, хотя коллектив безмолвствовал. – Якуб, как организован заезд? Почему до сих пор не кладут дорогу?
– Вдоль главной дороги на пути следования китайской делегации сегодня будет разбита липовая аллея в количестве пятидесяти деревьев по случаю важной для контрагента годовщины… – сбился на многословность Куба.
– Аллея аллеей, а что с дорогой? Отвечай по существу, – злился пан Берж.
– Высадка деревьев как одно из поручений… Липы не придется пересаживать впоследствии, когда развернется стройка. По дороге, значит, докладываю… Дорогу решено реализовать путем прилегающего благоустройства… – изворачивался Куба.
– Что за ерунду ты городишь? Будет дорога или нет? – рассвирепел пан Берж.
– Подрядчик отказался прокладывать бесплатно. Более того, тех двух дней, что ему даны, недостаточно. Ни материалы в нужном объеме, ни технику подогнать не успеем, – признался Куба.
– Ты что в самом деле! Это срыв поручения, диверсия! Сколько раз я говорил: не можете решить проблему на своем уровне, выносите на мой, и я буду подключать свои каналы. Засовывать голову в песок и ждать, что само рассосется, – неприемлемо. Феликс, возьмите дорогу на себя.
Феликс лишь прохрипел в ответ, чем пан Берж вполне удовлетворился. Куба затесался в дальние ряды, подальше от начальственного гнева. Франтишек внес изменившуюся диспозицию в свой муравьиный манускрипт.
– Дальше. Встреча у шатра. Генька, постели палас, чтобы обозначить вход товарищам. Мы же праве называть их товарищами, если мы уже не товарищи, но они еще товарищи? – пан Берж огляделся по сторонам и принял растерянные переглядки за подтверждение. – Франтишек, будете держать полы шатра и примете верхнюю одежду, если товарищи пожелают раздеться.
Франтишек сделал запись, смотря при этом шефу прямо в глаза. Домбровский закусил кулак: паласами никто из бывших сослуживцев не промышлял.
– Феликс, Франтишек, побудьте пока китайской делегацией, – распорядился пан Берж. – Вот гости заходят, им надо поднести подарки.
– Позвольте? – Войцех протиснулся вперед с ящиком. – Может быть, приберечь до конца? По восточному этикету принято обмениваться подарками, когда партнеры уже успели узнать друг друга. И товарищам всё это время не придется думать, куда поставить, брать ли с собой в машину…
Пан Берж медлил с ответом. Внутри него раскручивающимся колесом рулетки происходил выбор реакции: красное, черное или зеро. Отчитать Войцеха, ибо как смеет землемер высказываться насчет этикета, или принять во внимание, чтобы сподручнее услужить китайским товарищам?
– Решим по обстановке, – поставил пан Берж на зеро. – Будьте наготове. Но ящики категорически не годятся. Замените на парадную фирменную упаковку, которая отражала бы наши ценности.
Домбровский ехидно усмехнулся. Франтишек, пользуясь привилегированным положением китайской делегации, записал в блокнотик более нарочито. Их с Феликсом усадили за стол на почетные места. Молодежь осталась стоять у шатрового задника. Оля постучала Войцеха по плечу (какая неожиданная тактильность) и шепнула: «Что-нибудь придумаем». Это ободряло, но несильно. Пан Берж занял место докладчика у ширмы и велел всем представить, что тезисы зачитаны.
– Феликс, Франтишек, вы как китайские товарищи готовы вложиться? Очевидно, нет, – заключил пан Берж, глядя на безучастных кукол. – Не чувствуется связь между объектом и Китаем.
Директор пощелкал пальцами, пытаясь ухватиться за идею. Остальные специально старались не думать, как будто их мыслительный процесс способен перехватить озарение, призываемое шефом. Войцех о таком суеверии не знал и мыкался разными когнитивными тропками. Увы, выйти за рамки фэн-шуя, каллиграфии, дракона, китайской стены, перенаселения, одного ребенка, рисовых полей и воробьев, ставших обывательскими карикатурами, не получалось. Вместо этого, подобно отчаявшемуся сборщику кубика Рубика, который скорее распотрошит игрушку и склеит ее обратно, как надо, Войцех придумал сочетать известное в неожиданных комбинациях: воробей нарисован иероглифами, ребенок бежит по полю с воздушным драконом из рисовой бумаги, стоголосый хор имитирует шум леса, журчание ручья, завывание ветра и треск горящих поленьев.
Будь Войцех худруком или в крайнем случае функционером в министерстве просвещения, его замыслы наверняка обогатили бы год китайской культуры. Но решительно непонятно, как родившиеся аудиовизуальные образы могли привлечь инвестиции от металлургического комбината. Потому Войцех не подавал виду, что его посетили сколько-нибудь стоящие мысли. Пан Берж, напротив, был поглощен высокими думами. «Неужели, – пытался проникнуть в его голову Войцех, – переосмысляет лозунг “вся страна варит сталь” или перебирает стратагемы Сунь-цзы? Пока мы копошимся в лягушатнике, пан Берж думает о глобальном».
– Удивительно, что никто не догадался оформить шатер в духе стихий, – вернулся из метаизмерения пан Берж. – Землемер, наберите образцов почвы, воды, воздуха. Наши эндемики по веточке выложите и подпишите на латыни. И альбомы какие-нибудь красочные. На столы нужен раздаточный материал. Здесь всё, по машинам, – скомандовал пан Берж.
У выхода из шатра ожидали три одинаковых черных мерседеса. При ближайшем рассмотрении пафос кортежа разбивался о следы рихтовки на кузове головной машины и неродное лобовое стекло на замыкающей. Иномарки выглядели не просто подержанными. Войцеху рисовались сцены перестрелки и погони, но достаточно осмотрительной, чтобы бандитская бравада не встала на пути у лизингового бизнеса. Шоферов тоже, видимо, отбирали по принципу живучести, а не капиталистического расшаркиванья. При виде шествия водители не вышли открывать двери, за что получили нагоняй от пана Бержа. Им, ведать, привычней, что пассажиры сами запрыгивают на лету и одновременно ведут огонь на поражение, потому водителю важнее давить на газ, чем изображать швейцара.
– В какую машину садиться? – недовольно буркнул шеф.
– В любую, – без задней мысли ответил Домбровский.
– Как в любую? Ты не знаешь, какая машина у тебя головная?
– Все водители изучили маршрут. Любая машина может пойти головной, – оправдывался Домбровский.
– Ты мне столпотворение хочешь устроить? Если я не проконтролирую, так ты сам не подумаешь? – натурально верещал пан Берж, роняя авторитет Домбровского на черном рынке. – Каждый работник должен нести личную ответственность. С каждым днем задач будет всё больше, а ты мне прикажешь малейшие вопросы самому разрешать?
– Первая машина пойдет первой, вторая – второй, третья – третьей, – наугад выпутывался Домбровский. – Пожалуйте в первую.
– Феликс, садитесь со мной. Франтишек, поезжайте с Генькой во второй. А вы, – обратился шеф к Войцеху с Кубой, – идите работать. Нечего изображать из себя начальство.
Кортеж тронулся, третья машина пошла холостой. Два приятеля и Оля, которую шеф даже не посчитал за работника, взглядами проводили объезд и побрели к корпусу. Стенографистка куталась, обхватывая себя руками, и утопала каблучками в земле, но от Войцеховой куртки яростно отказывалась. Куба шагал широко. Между ним и мельтешащей Олей вскоре наметился солидный разрыв, и Войцех кидался от терпящей бедствие девушки до смурного приятеля, который единственный мог наре?зать для него весь произошедший хаос на удобоваримые порции.
– Жестоко он с тобой за эту дорогу. Что ты мог поделать! Всё-таки пан Берж чересчур резок, – догнал Кубу своим сочувствием Войцех.
– Не говори так о Станиславе! Он дал тебе работу, и ты должен быть благодарен. Какое ты вообще имеешь право говорить о нем плохо, – оборвал приятеля Куба.
– Я думал, что тебя это тоже задевает. Мне нужна твоя помощь, – извинялся Войцех.
– А ты сам ни на что не способен? Рассчитывал моими руками выезжать? Чем ты так занят? Это я мечусь, как бешеная собака, а ты только штаны просиживаешь, – изливал гнев Куба.
Войцех предпочел отстать. Пока что на двадцать метров, а, возможно, и насовсем. Волной приятельской ярости его прибило к Оле. Забыв предшествующее отнекиванье, Войцех замотал девушку в свою походную куртку и мешком взвалил на плечо. Так дошли до её извечного поста в приемной пана Бержа. Взлохмаченная и дезориентированная, Оля присела перевести дух и предложила Войцеху похозяйничать в буфетной. За спиной стенографистки проступал дверной проем. Войцех его раньше не замечал. В буфетной его поразил ассортимент белоснежной фарфоровой посуды, элитного чая и кофе с ароматными добавками, а также всяких закусок, которые «забивают желудок», как говорила мать Войцеха, чтобы с детства отбить у него любое клянченье.
– Какой чай можно брать? – медлил Войцех с заварочным чайником наперевес.
– С бабочками, самый дорогой. Поквитаемся за третирование коллег, – вспылила Оля.
– Не ожидал, что вы можете пойти наперекор пану Бержу.
– Минутная слабость. Какой план с подарками?
– Я думал, Куба нарисует трафарет, чтобы перенести эмблему на ящики.
– Вы называете Якуба Кубой?
– А вы нет? – узнал Войцех с облегчением.
– Нет. Насчет эмблемы. Никакого символа или обозначения нет. Придется обыгрывать название.
– Мне неловко спрашивать, но я до сих не знаю, где работаю. И о каких ценностях говорил пан Берж?
– Трест Злото-Радзиньское, сокращенно «РА». Не ищите логику, так повелось. Какие ценности? Уникальные технологии, причастность к лучшему в мире производству. Шеф же рассказывал на репетиции.
– И как это показать графически?
– Никто еще не придумал. Вернее, задумок хоть отбавляй, но шеф с Тамарой всё зарубили.
– Как мне тогда проскочить со своими доморощенными ящиками?
– Сделайте на вкус китайцев да понаряднее. Но понадобятся ленты, – схватила она ножницы со стола. – Помните, как в детстве? По будням все девочки носили красные банты, но в праздники мама доставала белые, и какое это было счастье.
Оля закрылась в буфетной: расстегивалась и застегивалась молния, шелестела блузка, лязгали ножницы. Войцех успел заждаться, но девушка вернулась не с пустыми руками. Она молча протянула нарезанные белые ленты из искусственного атласа. Блузка на ней теперь не сидела, а болталась, да и сама Оля будто стала тоньше и прозрачней. По всей видимости, рассталась с предметом женского туалета.
– Зачем? Не стоило! Выкрутились бы иначе. Как вы теперь? – опешил Войцех.
– Так даже лучше. Будто собственную кожу порезала.
– Вы меня пугаете. Если захотите поговорить, я рядом.
– Возвращайтесь к ящикам. Объезд скоро кончится, и с нас спросят.
Войцех досадовал, что даже незначительные эпизоды с его участием оборачиваются лишениями и околосмертными переживаниями для других. (Кажется, он был так сконцентрирован на себе, что ставил знак равенства между «после» и «вследствие».) Если врожденное плутовство самого Янека частично нивелировало умышленную Войцехову нечистоплотность (или нет?), то жертва Оли уже не смягчалась обстоятельствами: прояви он твердость с Домбровским, девушке не пришлось бы идти на крайности. Но какова доля его вины и сколько приходится на поручение начальства, непрошибаемость шеф-интенданта и личный выбор самих коллег?
Войцех не решил, как тем временем держаться с Янеком, но уклониться от спуска в подвал было бы малодушием. На лестнице разыгравшийся Тимон чуть не сшиб его, как неустойчивую кеглю в кегельбане. Карликовый доберман оказался удачной находкой в борьбе если не с крысами, то как минимум с нежелательными посетителями. «До чего ускорение компенсирует несоразмерность масс, – подумал Войцех, ощупывая ушибленную надкостницу. – Как бы в жизни применить этот закон так, чтобы из дрожащей твари превратиться… В кого собственно?»
– Чего застрял? – прервал размышления Янек. – Спускайся, пока нас не заметили.
Подвал кадровика представлял собой практически Верещагинское полотно или за счет многомерности инсталляций даже диораму. Сколоченные ящики, готовые принять павших воинов, стояли рядами и ждали лишь отпевания священником. В дни патриотических праздников Янек мог бы зарабатывать школьными экскурсиями на своей экспозиции и нести светлую память в детские массы учащихся. Довершал картину хаотично гонзающий Тимон, словно ищущий на пепелище почившего хозяина.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом