Котят подбросили две недели тому назад в коробке из под обуви.4Ранним утром, почти с рассветом пришедшая первой помощница ведущего шеф-повара обнаружила прямо у двери служебного входа картонную коробку, из которой кто-то слабо и жалобно попискивал. Она нагнулась, приподняла крышку, посмотрела в щёлочку, выпрямилась, пошарила в сумочке, вынула оттуда большую связку ключей, одним из них отперла замок в двери, распахнула её пошире, и взяв коробку под левую руку, привычно вошла в помещение.
Их было пятеро - пушистых, размером в детскую ладошку комочков, с еле заметно торчащими из них ушками, сереньких и чёрненьких, подслеповатых, робко переставляющих крохотные лапки, в белых тапочках и без, дрожащих. Их поочередно выхаживали все сотрудники, а генеральный директор Армавир Армавирович, который заведовал ресторанным комплексом, и авторитет которого был здесь вещью, серьезно ощутимой, лично приглядывал, как их приучали ходить в лоток.
Но вскоре котята подросли и стали, как котятам и положено, хулиганить. Мохнатеньких мяукающих диверсантов находили в шкафах, в холодильниках, в каминах, даже примостившимися на крыльях орла, что украшал витрину водки Фаберже. Они шныряли по диванам в комнатах отдыха, вскарабкивались по шторам на карнизы, роняли на пол и разбивали вдребезги стоявшие на банкетных столах вазы с цветами, а самый одарённый из них катался на стоящем у стены в офисе хулахупе бухгалтерши, разгуливая по массажным прорезиненным элементам, встроенным во внутреннюю окружность обруча, как белка по колесу, что, вне всякого сомнения, забавляло и умиляло, но от работы отвлекало и грозило ошибками в финансовых расчётах. В общем, пришло самое время с ними расстаться, и тогда во всех социальных сетях появились уведомления об отдаче котёнка в хорошие руки. Раздавали их непосредственно в этот самый день, а руки старшей сестры Нитшина, к тому же, в самый раз сочли именно хорошими, и она собиралась забрать последнего оставшегося котика прямо перед самым уходом, чего и ожидала с нетерпением.
Сам же Нитшин пребывал в состоянии наиглубочайшего ступора. Главным образом сказывались побочные эффекты, появившиеся вследствие ускоренного приёма информации по телепативным каналам связи и из-за воздействия на организм, пусть даже и кратковременного, отталкивающей гравитации, что уже выразилось в наборе слуховых галлюцинаций, возникших при посещении общественного сортира, но, однако, и наслоения всех остальных событий также не замедлили наложить свой неизгладимый отпечаток - от внезапной смерти его научного руководителя, до полного непонимания ситуации, как этими тремя вышедшими из ресторана личностями, незаурядными и таинственными на все сто, так и дежурной по городу, явно не соответствующей занимаемой ею должности.
Спиридон Алексеевич как в полусне принял рукопожатия и поздравления от стоявшего у фонтана высокого красавца и тут же, не говоря в ответ ни слова, двинулся дальше к маячившей строго по курсу двери заполученного им в аренду на этот вечер банкетного зала с завораживающим тщеславное воображение названием, которое нет смысла заново повторять. Курящих у входа не было, а в тамбуре Нитшина обступила столь гробовая тишина, что ему почудилось, что жизнь добралась до конечной остановки, и украдкой проскользнула спонтанная и загадочная мысль: “Ах, если бы только можно было бы остаться здесь навсегда!” И ещё какая-то совсем нелепая о каком-то долженствующем непременно быть бессмертии...
Но тут всё разъяснилось. Спиридон Алексеевич произвёл несколько робких шагов вперёд, взмахнула чья-то невидимая рука, и на него из комнаты отдыха низверглось хоровое и громогласное “Поздравляем!!!”, а выпрыгнувший навстречу сокурсник Всенепременов, весёлый и круглолицый, ставший два месяца тому назад вице-президентом крупной информационно-коммуникационной сетевой компании под неумолкающие аплодисменты крейсером выдвинул правую руку, и новоиспечённый доктор астрономических чуть не застонал от боли, когда железные тиски сжали его ладонь, а в ушах камертоном зазвенело от гаркнувшего в прямо лицо: “Ну, держи, пупсик, краба!!!”5
Но ни звон в ушах, ни ломота в суставах кисти правой руки, оставшаяся от богатырского сжатия их фалангами пальцев более крупных и сильных, не произвели на Нитшина какого бы то ни было значимого действа. Он сомнамбулой двинулся к столу, резким движением свинтил крышку с горлышка “Русского стандарта”, пододвинул первый попавшийся под руку стакан для содовой, налил полный и выпил. До дна. Затем налил ещё один и снова выпил. До дна. Трудно было измерить глубину молчания, воцарившегося в зале. Слышно было, как шагает по ковру в направлении Нитшина один из официантов в салатного цвета длинной доходящей до середины икроножных мышц ливрее с покосившейся набок тарелкой, в которую он спешно набросал какую-то закуску.
Спиридон Алексеевич, проигнорировав подносимую ему спешно для хоть какой-то нейтрализации действия принятого на грудь изрядного объёма алкоголя снедь, приподнял снизу скатерть, залез под стол и воскликнул оттуда тоскливо:
– Нет, его здесь нет!
Послышались два голоса. Безжалостный, с горделивым апломбом и прямотой клинициста, женский контральто сказал:6
– Белочка не сразу приходит.
А второй, мужской баритон, испуганный, произнес слова:
– Как же он докатился до такого состояния?
Это Спиридон Алексеевич услыхал и отозвался из под стола:
– Трижды пытался в себя прийти, на мосту, в подземном сортире и здесь, недалеко на газоне, да дежурная по городу - полная дура, и я айфон выкинул!
Тут Спиридон Алексеевич вынырнул из под скатерти, проделал на четвереньках шагов с шесть в сторону остолбеневших от изумления гостей, затем, видимо устав, повернулся на правый бок, попытался сперва встать, затем сел на полу, откинувшись назад, и вскричал:
– Братья по науке! - (неизменно крепкий голос его уже вовсе осип и стал еле уловим), - внемлите мне все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед своей отталкивающей гравитацией!
– Что? Что? Что он сказал? Кто появился? Какая гравитация? – понеслись голоса со всех сторон.
– Лаборант! – прохрипел Спиридон, – и этот лаборант сейчас оттолкнул своей гравитацией меня и Юлика Цоя.
– Спиридон, опомнись. Какой лаборант? – послышался спокойный и вежливый голос его сестры, доктора философско-психологических наук, – И где Юлиан Семёнович?
– Беседует в храме с протоиереем, – еле различимой скороговоркой, заплетаясь, ответил Нитшин, и далее снова сипло и надрывно, озираясь, – лаборант из Йельского университета - агент ЦРУ!
- Кто беседует в храме с протоиереем? Агент ЦРУ? - вновь спросила сестра, - Спиридон, ты уж уточни.
- Цой беседует. Второй час пошёл, как беседует. А-агент - завлаб из Йе-еля. И фамилия у него на-а «штейн», - язык у Нитшина уже заплетался, выговаривать членораздельно становилось ему всё труднее, в глазах появилась характерная муть.
- Штейнер, - подсказал Всенепременов.
Нитшин в знак отрицания неуклюже поводил рукой.
- Штейнберг, - продолжил предлагать возможные варианты Всенепременов.
- Оканчивается на «штейн», - промямлил в ответ Спиридон, - типа Вайнштейн, Бронштейн…
- Кронштейн? - вмешался из толпы уже знакомый робкий баритон.
- Кронштейн у тебя в штанах, - припомнив старую турклубовскую прибаутку, злобно напустился на невидимый голос Нитшин.
Он попытался вновь встать, и встал, не без помощи всё того же официанта. Потянулся к «Русскому стандарту». Официант вежливо прервал навязчивое движение виновника торжества, который уже и рот раскрыл, чтобы выразить своё недовольство, но…
Но в это время в банкетный зал деловой походкой уже входила полиция в составе трёх человек - одного в штатском и двоих в форме с лычками на погонах, обозначающими звания младших сержантов. Следом за ними на расстоянии, подобно выбравшемуся на сушу пернатому водоплавающему, семенил тот самый красавец в смокинге, что стоял у фонтана и поздравлял Нитшина со следующей в ступенчатой иерархии учёной степенью. Чин в гражданском нёс на вытянутой руке пакет из плотного прозрачного полиэтилена со струнной застёжкой, которую в народе называют зиплок, а в самом пакете лежал айфон Нитшина, и аппарат свой Спиридон Алексеевич конечно же узнал, прореагировав в своём прозрении весьма бурно. Он взял со стола первый попавшийся под руку сервировочный прибор, схватил со спины за ливрею стоявшего рядом официанта, приложил взятый со стола предмет к его горлу и просипел как можно громче: «Ни с места или я убью этого заложника! Я требую вертолёт до Осло!»
Следовало бы, пожалуй, спросить Спиридона Алексеевича, почему надо лететь именно в Осло и к тому же ещё на вертолёте, а самое главное, с чего это вдруг его потянуло на взятие заложников. Да горе в том, что спросить-то было некому. Все приглашённые просто опешили как один, в то время как полицейские чины заняли явно выжидательную позицию. Но не растерялся официант. Шейным осязанием он определил, а боковым зрением подтвердил, что взятый со стола предмет не что иное, как большая салатная ложка, которая угрожать ему никак и ничем не может. Поэтому он деликатным движением отстранился от объятий Спиридона Алексеевича и отступил влево. Потерявший опору Нитшин сделал танцевальное движение ногами и стал падать лицом в паркет, над которым за сотые доли секунды до соприкосновения за давностью лет нециклёванной поверхностью был подхвачен под руки подоспевшими младшими сержантами, которые, получив от своего начальства одобрительный кивок головой в направлении выхода, именно туда и поволокли Спиридона Алексеевича, который окрепшим и прорезавшимся неожиданно голосом кричал: «Хамы! Сволочи!» Ноги за телом его тянулись словно две увядшие левкои, вырванные граблями из почвы дачной клумбы, тускнеющей с приближением нежданной осени..
А после кратккого и выразительного диалога штатского с кем-то из приглашённых над замершей толпой вспорхнуло слово: «Цой!!» И сквозь раскрытую для выноса Нитшина дверь послышавшиеся было из соседнего зала попсовые ритмы вдруг развалились и затихли, как будто кто-то хлопнул по ним кулаком. «Что, что, что, что?!!» – «Цой!!!». И пошли охать, пошли закрывать лица руками. Но пока над гостями металась волна горя, у стола шёл разговор между Джокером и официантом.
- Ты видел, что он напивается? - холодно спрашивал суперзлодей.
- Да ну, вас, Армавир Армавирович, - чуть не плача, отвечал официант, - достала меня эта публика. Я в Макдональдс лучше работать устроюсь. А вы тут уж сами как-нибудь без меня!
- Ты видел, что он напивается? - повторял суперзлодей
- Смилуйтесь, Армавир Армавирович, - как про себя мямлил официант, - от люмпен-интеллигента можно было ожидать такое… Мда… Но это-то же уже доктор астрофизических наук!
- Науки здесь ни при чём, наукам это всё равно, - уставившись на орла витрины водки Фаберже и буквально сжигая его глазами, отвечал суперзлодей, и тут же переведя свой буравящий взор на официанта, продолжал, - а это рейтингам не всё равно. Ты обязан контролировать ситуацию. Ты слышишь?
Официант потупил глаза. Выражение горести на его лице постепенно сменялось гримасой равнодушия и безысходности. Он улавливал сквозь приоткрытую дверь знакомый мотив и слова о том, как дорогая не узнает, каков у парня был конец. Эту грустную историю нестройной разноголосицей, насколько хватало воздуха в лёгких, распевал научный работник старшего звена и сорвавшийся террорист-невозвращенец, в ипостасях, как любил повторять в подобных ситуациях его же друг Всенепременов, о чём бедолага официант не думал и не знал, а только вновь уже глядел на своего начальника, жалостливо.
- В Макдональдс он уходить собрался. И я должен под нового официанта новую ливрею опять шить или эту подшивать. Ну что с тобой сделать за это? - спросил вымышленный негодяй.
Кожа на лице официанта приняла циррозно-печёночный оттенок, а взгляд атрофировался. Ему померещилось, что источавшая неровный блеск лысина его собеседника, покрылась зелёным густым начёсом, а рот расплылся в широкой ослепительной улыбке. Исчез галстук-бабочка, а его заменил ярко-бордовый широкий шёлковый пластрон с большими оранжевыми знаками вопроса, смокинг принял тяжёлый фиолетовый отцвет, и в руках появился гранатомёт, из безучастного дула которого струилась унылая змейка дыма. Официант представил себя разорванным на куски взрывом динамореактивного снаряда. Своими глазами увидел он свои собственные неупорядоченные останки в останках ливреи и безжизненную голову, лежащую неподалёку, с выпученными от ужаса глазами, и даже услыхал верезг шин, смешанный с рёвом мотора, уезжающего со стартовым ускорением гоночного автомобиля и отзвуки падающих на мостовую осколков красного рифлёного кирпича, отбитого от стены, у которой так трагично закончилась его бесценная жизнь. Нижняя часть тела официанта заметно просела. Но тут Джокер сжалился и даже как-то ласково посмотрел на него.
- Смотри, Савелий! Чтобы это слово - “Макдональдс”, я слышал от тебя в последний раз. Неси контейнеры и собирай в них со стола всё, что тут есть. Унесут или не унесут они их с собой, это - не наше дело, - проговорив так, высокий лысый красавец поправил галстук бабочку и добавил, - действуй!
Вокруг здания уже расположились пять полицейских легковых автомашин с выключенными мигалками, один тёмно синий микроавтобус и машина скорой помощи. Газон вокруг общественного туалета обтянули жёлтой лентой, и, неторопливо ступая в невысокой траве, двое в белых халатах, нагибаясь, чтобы пройти под лентой, не без усилий удерживали носилки, накрытые белой простынёй. Крайняя полицейская машина, включив мигалку, развернулась и куда-то увезла Спиридона Алексеевича. Нарядно одетые люди выходили из банкетных залов и рассредотачивались в разных направлениях, жестикулируя и что-то возбуждённо обсуждая. В общем, вечер был испорчен, и только невозмутимая сестра Нитшина уносила в небольшой сумке-переноске для кошек обещанного ей котёнка.
Примечания.
1Традиция “обмывать” офицерские звёзды описана в романе Виктора Суворова «Аквариум».
2“– Вот он! Взгляните на него!” – замдиректора пальцем в меня тычет, – “Взгляните, до каких помощников опустились наши горе-ученые, так любившие выдавать себя за представителей чистой науки. Чистая наука чистыми руками делается, господа менделисты-морганисты!” - Юз Алешковский, “Николай Николаевич”.
3„Добро“, говорите? А вотъ поглядите на это дѣвочку. Она сегодня не обѣдала. Понимаете? вродѣ васъ. Ѣсть хочется, сосетъ подъ ложечкой, а спросить нельзя. Надо пить сладкій ликеръ, тягучій. Тошнитъ. И отъ испанца тоже тошнитъ, руки у него холодныя, мокренькiя и ползаютъ, шарятъ. Мальчонокъ у нея - бабѣ отдала, сто въ мѣсяцъ платить надо. Сегодня открытку получила - боленъ, докторъ, лекарство, все прочее. Прирабатывай. А еще веселенькой будь, на балъ, пожалуйста, да не дѣвица Марго, а карфагенка Саламбо, и испанца цѣлуй въ губы, улитки эти скользкія, быстро, отрывисто, будто сама съ ума сходишь отъ страсти. Можетъ еще двадцать су накинетъ. Словомъ, бытъ, ерунда, хроника. - Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”. Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.
4Основано на реальных событиях.
5Братец поднялся и крейсером выдвинул левую руку. Я чуть не застонал, когда железные тиски сжали мою ладонь. - Сергей Довлатов “Заповедник”.
6До революции Агния Францевна Мау была придворным венерологом. Прошло шестьдесят лет. Навсегда сохранила Агния Францевна горделивый дворцовый апломб и прямоту клинициста. - Сергей Довлатов “Ремесло”.
Глава 10 - Выгорание, как и было сказано (тренировка).
Когда в приемное отделение Балашихинского экспериментального медвытрезвителя, недавно вновь открытого в этом подмосковном городе, вошел человек с густой окладистой бородой и облаченный в синий медицинский костюм, была половина седьмого вечера. Двое полицейских - судя по знакам отличия на погонах, двое младших сержантов - косо посматривали на Спиридона Алексеевича, лежащего боком на кушетке лицом к стене и вяло постанывающего. Тут же находился и несколько обескураженный Всенепременов.
- Много выпил? - с сомнением сквозь зубы спросил вошедший (в его практике так рано в вытрезвитель ещё никого не привозили).
Офицеры дружно и вопросительно перевели взгляды на Всенепременова.
- Два стакана «Русского стандарта», залпом и без закуски, - ответил тот и, картинно вздохнув, добавил, - доктор астрофизических наук.
- Ну, это не доза даже для гнилого интеллигента. И тут же в вытрезвиловку тащить?
- По общему поведению сложилось впечатление, что это белая горячка.
- Он что, ловил тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак?
- Нет, – вздрогнув, ответил Всенепременов, - только какого-то лаборанта и агента ЦРУ.
- Оригинально! А что в костюме? С симпозиума сняли?
- С банкета по случаю успешной защиты.
- Так это он только сегодня защитился?! Это же обычное выгорание. Ну, нахрюкался, и что? Его к психологу надо. Мы-то тут с какого боку?
- По регламенту, - устало объяснил один из младших сержантов, - он подозревается в убийстве, оказал сопротивление при задержании, брал заложника и пытался сбежать в страну-члена Северо-атлантического блока. Пока не очухается, должен в вытрезвителе отлежаться, а дальше мы его в КПЗ переведём.
- Фьиу! - присвистнул в синем халате, - ни … себе - астрофизик!!!
- Бе-ездарь, Са-ашка! - простонал в стену Нитшин.
- И голос знакомый. И шевелюра. Спиря, ты ли это друг нетрезвый? - продолжал удивляться работник вытрезвителя, - и кого же это он по подозрению завалил и как?
- Цоя Юлиана Семёновича, его научного руководителя, застрелил кто-то, - не глядя на разводящих руки и пытавшихся его остановить младших сержантов, пробубнил Всенепременов, - а теперь на него валят.
- Знаю такого. Он завалил меня на экзамене по квантовой физике, затем на пересдаче, - бородач ушёл в воспоминания, - потом всем, не сдавшим переэкзаменовку, устроил сдачу по частям. На три части курс разбил. Почти всех после второй отпустил. А я четыре раза к нему ходил. А после он одному мне и говорит: “А теперь приходите сдавать всё вместе, как и положено на настоящем экзамене!” А со Спиридоном я год в ИКИ проработал. Потом ушёл оттуда. Мне семью надо было кормить, а не наукой заниматься. А он мне теперь, понимаешь ли, бездарь.
Сержанты с сочувствием закивали головами. Всенепременов задумчиво поддержал:
- Я уж было думал, это он меня бездарем обозвал - злобный гений.
- Обо-о-и-х, - простонал пьяный астрофизик.
- Рюхин. Александр, - представился бывший научный сотрудник и протянул Всенепременову ладонь для рукопожатия.
- Тёзка. Всенепременов, - и, скривив рот и двинув округлой скулой в сторону кушетки, добавил, - учился с ним в Универе в одной группе.
Оба Александра мрачно и торжественно пожали друг другу руки. После чего Рюхин открыл дверь, ведущую в коридор, освещенный синими ночными лампами, и закричал:
- Каталку мне! - и обращаясь уже к Всенепременову, - так и не женат он?
- Холост, - равнодушно ответил тот.
- Хорошо, что не член профсоюза, хотя, кто его знает… - процедил сквозь зубы Рюхин, а потом, повернувшись к полицейским, угрюмо выдавил из себя, - идём, протокол о сдаче-приёме заполним.
Меньше чем через полминуты пара коренастых сотрудников вытрезвителя перекладывала на кушетку-каталку мямлившего: “Бандиты! Заточили все-таки…”, - но быстро отключившегося и захрапевшего Нитшина; в сопровождении сержантов Рюхин шёл в свой кабинет; Всенепременов находу, подбираясь к запаркованному в тесноте у ворот вытрезвителя BMW Z9, звонил кому-то по Vertu Constellation и через беспроводную гарнитуру молил: “Валюша, солнышко! Приготовь мне пожалуйста парочку филейчиков-миньончиков. Тех, что ты купила сегодня в Глобус Гурмэ… И капустки брюссельской потуши на гарнирчик. Да, какой там, в ресторане ужинал!.. Я дома всё объясню…” А ещё через пять минут, миновав боковые улицы, его отсвечивающее глянцем авто уплотняло пробки на шоссе Энтузиастов, чтобы с него выйти на Третье транспортное кольцо, а с кольца на проспект Мира.
Вечерело, но свет зажёгшихся над шоссе рефлекторных фонарей был ещё не нужен и неприятен. Личному шоферу Всенепременова думалось, что тот злится на то, что пропал вечер, хочет оказаться поскорее дома, пытаясь ему угодить, лавировал в пробках что есть сил, и машину кренило в стороны на перестройках.
Вот и Терлецкий и Измайловский парки отвалились, остались где-то сзади, и съезд на не достроенную до Ярославского шоссе, а значит бесполезную пока, Северо-Восточную хорду ушёл в сторону, навстречу сыпалась разная разность: сплошные бетонные заборы с колючей проволокой над ними и прячущиеся за ними промышленные гиганты, обречённые на слом и застройку их территории модерновыми жилыми высотками, продолжительные мосты, а под ними многочисленные железнодорожные линии, серебрящиеся отшлифованными рельсами, заштрихованными паутиной контактной сети, сталинские многоэтажки с большими окнами, – словом, чувствовалось, что вот-вот он, съезд на Третье Транспортное, тут же, вон за светофором, и сейчас навалится и охватит Лефортовским тоннелем.
Всенепременнова клонило то вперёд, то назад, то в стороны и вдруг стало укачивать. Факт этот особенно поразил его тем, что случилось это с ним впервые в жизни. Он устало промычал: “Да ну тебя к черту, Егор! Что ты, в самом деле, как дурак вертишься?.. Я никуда не опаздываю!”
Расположение духа у едущего в роскошном средстве передвижения было ужасно. Становилось ясным, что посещение дома освобождения от последствий чрезмерного употребления алкоголя оставило в нём глубочайший след. Всенепренменов старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что на всём белом свете хуже несчастья, чем тяжёлая алкогольная, да и вообще любая наркотическая зависимость, может быть разве что лишение разума или просто неизлечимая болезнь? Да, да, конечно, и это. Но это - так ведь, обобщая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что. Да, да, обидные слова, исподволь брошенные Нитшиным. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них правды было - ни на грош.
“Какой вздор! Сам он бездарь. Во всей этой астрофизике я разбирался лучше него ещё студентом. Он же за славой гонится, вот и смотрит целыми ночами в телескопы. Ну, пришла бы ко мне давно эта слава. Так её в банк на счёт не положишь, и ничего на неё не купишь. А ты, Спиридон, глупость, глупость сказал! – безжалостно обращался к не слышащему его Нитшину Всенепременов, - и прав этот Рюхин, семью надо кормить, а не наукой заниматься!..”
Очутившись в Лефортовском тоннеле вице-президент задремал и проснулся только когда поток машин неторопливо двигался по проспекту Мира там, где по правую руку, прикрываясь уютным зелёным сквером с круглой клумбой, расположилось довольно необычное многоэтажное здание с балюстрадой на крыше и двумя выдающимися из него по бокам отдельными крылами, похожими на сторожевые башни с бойницами.
На эстакаде у метро ВДНХ движение было отвратительно медленным и, проезжая мимо облицованного титановыми панелями обелиска, изображающего шлейф ракеты и саму ракету в аварийной ситуации на вершине шлейфа, Всенепременов осмотрел его неторопливо сверху вниз и остановил свой взгляд у его подножия, где благодарные потомки установили выполненный из белого камня памятник сидящему на стуле старцу, отдалённо напоминающего микеланджеловского Моисея, и какие-то странные мысли хлынули в голову несостоявшемуся астроному. “Вот пример по-настоящему загубленной на корню жизни”, - Всенепременов разлёгся на заднем диване, подложив под голову одну руку и вяло вытянув другую в направлении монумента, нападая зачем-то на никого не трогающего мраморного человека, - “какая-то грошовая работёнка, мизерная пенсия, несчастные жена и дети, и всё ради химерического космического лифта, который он придумал и который никогда не построят. Надо же, чтобы так не повезло! Не повезло! Нереализуемое изобретение! А ракетные поезда, о которых он мечтал? Ну, построили многоступенчатые ракеты, ну долетели до Луны. А дальше что? Я, кажется, русским языком спрашиваю, дальше что?!”
Пробка сдвинулась и практически рассеялась при въезде в тоннель, что проложили между гигантской скульптурой, состоящей из мужчины и женщины, прижавшихся к друг дружке и воздевших смежные руки к небу, в которые кто-то для ещё большей убедительности взаимности их союза вложил серп и молот, и двадцати пяти этажным плоским зданием на бетонных сваях с тремя стеклянными входами под ним. Выспавшийся в дороге и непроизвольно посвежевший вице-президент не более чем через десять минут входил в двери своей прекрасной квартиры.
Всенепременов, обремененный сумкой с макбуком, был встречен его женой очень приветливо и тотчас избавлен от утомительного оборудования. Всенепременов, получил неописуемое удовольствие, рассказывая о том, как всё было в ресторанном комплексе и вытрезвителе, и украшая этот рассказ выдуманными подробностями. Но, как и положено человеку занимающему высокую руководящую должность, он был немало наблюдателен и остро вгляделся в лицо Валентины и понял, что та хоть и задает вопросы о Нитшине и даже восклицает “Ай-яй-яй! Бедный Спиридон Алексеич!”, но, по сути дела, совершенно равнодушна к судьбе Нитшина и ничуть его не жалеет. “И молодец! И правильно! Врут злые языки, что у неё что-то есть с этим нищебродом”, – с душевной и всеобъемлющей добротой подумал Всенепременов и, оборвав рассказ о белой горячке, попросил:
- Валечка, я бы ванну принял… А ты пока накрой на стол.
Жена сделала сочувствующее лицо, шепнула:
- Понимаю... сию минуту... - и отправилась на кухню.
Через три четверти часа, в столовой комнате, Всенепременов, в полном одиночестве, скрашиваемым бормотаниями, музыкальными аккомпанировками и прочими звуками, несущимися из телевизора в спальне, сидел, выпрямившись гордо над мясцом, резал острым ножом ломтик за ломтиком, пил маленькими глотками дюбонне из высокого фужера, понимая и признавая, что улучшить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только ухудшить, что нежелательно крайне. А после, бухнув большой столовой ложкой на продольный срез французского багета горку осетровой зернистой икры, потягивая из пузатой рюмки экстра старый мартелевский коньяк, покусывая созданный им бутерброд и слизывая с губ чёрные икринки, он размышлял, что несчастия для него большего, чем выгорание, выдумать невозможно. Боли в спине, бытовое пьянство, взрывы неврастении, лёгкое помешательство - ничто по сравнению с выгоранием.
Подошедшая из спальни жена Валя взяла со стола опустевшие тарелку и фужер, сопутствующие нож и вилку и скрылась на кухне, где, судя по постукиваниям, позвякиваниям и финальному щелчку отправила их в посудомоечную машину. У персидского кота Васьки, взапрыгнувшего и усевшегося на короткий диван напротив стола, был задумчивый вид. Дело неудержимо шло к ночи.
Глава 11 - Лунная пересадка (мемуары).
Все мои перепланировки, остановки, задержки на пути в космопорт и выбор челнока без очереди у входного люка сыграли свою роль. И почти роковую. Не теряй я времени, добрался бы до "Милоса-4" в один заход. А заместо того попал на Луну. Что тоже было не так плохо. Пара лишних суток хоть какой-то гравитации. В упоминаемый здесь отрезок времени я был крайне щепетилен в этом плане.
И, кроме того, как следствие лишней остановки, я стал догадываться, почему литературный симулятор заныкал точный ответ на мой первоначальный запрос. Он решительно отдавал предпочтение алгоритмам распознавания образов. А анализ текстовых данных отодвинул на второй план. Начало двадцать первого века, я перепроверил свои догадки, ознаменовалось широким внедрением цифровой фотографии. Фотоснимков накопилась с той поры масса. Текстов же на русском языке в предшествующий ему век выпало не так много. А с оттенком постмодернизма - ничтожно мало. Симулятор попытался отвертеться от моих непосильных запросов. Чем-то он меня тогда так манил, этот постмодерн, как его ещё сокращённо называли. Само слово звучало притягательно, что ли…
Описания интерьеров и природы у симулятора выходили явно громоздкими. Может, его алгоритмы обработки изображений думали, что постмодернизм должен быть именно таким? Работали по принципу - сложное в литературе доступнее простого.1Упрощали себе жизнь, усложняя её читателю. Переписывателю - в моём случае. ИИ, идущий по линии наименьшего сопротивления. Логично. С его стороны.
Почему-то я слишком часто упоминанию этот текст… Мой СмартАпп утрачен, но есть шанс, что не безвозвратно. И хотя бы разыщется его бэкап. И кто-то заинтересуется, над чем трудился бывший планетолётчик и будущий звездолётчик Зэнд Форэ, гоняясь за Нобелевской премией по литературе. Чьими-то усилиями обнаружится и сам текст и моя его вольная переинтерпретация. Увы, частичная. Сам же я не успел даже прочесть до конца это мимолётное творение неестественного разума. Не то, чтобы переписать и доработать. Немного, но о том жалею. Даже о пропущенной мной евангельской теме. А кому-то, возможно, и повезёт. Кто-то, в случае находки, прочитав, даже испытает некоторое наслаждение. Читателя давно не интересует, кто автор и какой у него интеллект. Биосинтетический, естественный, искусственный, комбинированный - лишь бы читалось.
Казалось бы, зачем я об этом пишу. Даже этот маловажный факт отмечен в Википедии. Да и многие другие вырисовываемые моими напыщенными усилиями факты. С претензией на эстетичность. О Сельме. О её не менее легендарном отце. Но гомо сапиенсы Википедию уже 200 лет как не читают. Не лжёт жестокая статистика. 149 человеческих запросов за прошлый год. 371 за позапрошлый. Почти 7% c Марса и 93% со спутников так называемых газовых гигантов и прочих объектов, типа Меркурия. С Венеры меньше процента - ни одного в прошлом году и два запроса в позапрошлом. Причём, один из этих двух и единственный из всех за эти два года был именно на меня. Интригует. Но вернёмся к повествованию.
Где-то за минуту до выхода на орбиту челнок стало пошатывать. Причём, гора от него не отставала. Что наблюдалось в иллюминаторы. Казалось, вот-вот, и мы вмажемся в стену вакуумной трубы. Одновременно пошёл резкий сброс уже набранной скорости. Изнутри лобную кость жалили сотни маленьких иголочек. С уст моей соседки сорвалось двуязычное короткое всеобъемлющее ругательство. В салоне занялась лёгкая паника. Ядро её составлял тот самый “Гагарин”.
“Тот самый Гагарин”. Хорошее название для пьесы. Надеюсь, кто-то позаимствует.2К тому же, с этим на тот момент начинающим исследователем космических пространств мне предстояло столкнуться в дальнейшем. И материалы о нём тоже есть в Википедии. Значит, есть живой прототип. Дерзайте, молодые прогрессивные авторы! 300 лет тому назад я бы ещё посулил перспективу на голографенизацию. Но… Киноиндустрии давно не существует. В отличие от Википедии.
