Рассказки

– На все, – бойко ответила за него мамаша. – Вылечите его срочно, доктор. Это очень тяжелый случай, очень!

– Так в чем дело? – доктор перестала улыбаться, серьезно посмотрела на мальчишку, потрогала его лоб и пощупала пульс. – Не вижу повода для беспокойства. Ваш малыш вполне здоровый, даже упитанный.

– Какой здоровый, какой упитанный? – возмущение нервной тетки, казалось, вот-вот прорвется через ее толстую оболочку, и она лопнет. – Он ужасно болен. Он совсем не спит, все время зевает и хнычет. Дайте ему таблетки, сделайте ему уколы, положите его в больницу.

– Не хочу уколы, не надо в больницу, – вновь заревел мальчишка.

– Не нужно никакой больницы, – согласилась врач и обратилась к взволнованной матери: – Вы пока присядьте на кушетку, успокойтесь. Я вам сейчас выпишу успокоительные. А насчет состояния вашего ребенка скажу вот что. Сейчас весь мир охватила эпидемия совершенно новой не известной медицине болезни. Все население, и взрослые, и дети, страдают от повышенной сонливости. Причина этого явления, как полагают ученые, в нарушении природного цикла. Затяжная сырая и ветреная погода в условиях постоянной полутьмы вызывают повышенную хандру, вялость и безучастность ко всему. Лекарств от этой болезни, к сожалению, нет. Нужно ждать, когда это все само пройдет.

– Да пока вы ждете, болезнь убьет моего мальчика. А вам и дела нет, – от возмущения у мамаши мелко затрясся мясистый подбородок и рассыпалась рыжая копна на голове. – Вот, только полюбуйтесь. Сама пишет что-то и сама зевает. Сейчас ручку проглотит. Безобра…

Тетка не договорила и, зевнув огромным, как у кита, ртом, опустила вниз тяжелую голову и захрапела.

– Ну вот, и успокоительное не понадобилось, – сказала доктор и тоже глубоко зевнула, едва не уснув. – А где же ребенок?

А ребенок, обрадовавшись избавлению от принудительного лечения, уже покинул стены гостеприимного кабинета и, сидя прямо на полу в конце коридора, мирно клевал носом.

– И этот засыпает прямо на ходу, точно как мой ребенок, – глядя на него, сказал кто-то из толпившихся в коридоре.

– И как мой.

– И мой.

Народ нервно шушукался и, безнадежно опустив руки, тихонько зевал и попискивал, роняя вслух одно и то же слово: «Эпидемия».

Этого страшного слова не слышали ни Восток, ни Весна. Но тяжелое дремотное состояние овладело и ими и не отпускало до самого конца осени. Однако наступившая зима тоже не принесла облегчения. Землю покрыла непроглядная ночная мгла, дождь сменился обильным снегопадом, а и без того сильный ветер перерос в настоящую вьюгу, охваченную злобой и колючей ненавистью. Тонкие плащи не спасали от холода непрошеных гостей, попавших в плен разгулявшейся снежной стихии, сильный вихрь и глубокие сугробы заботились о том, чтобы они навсегда остались в ее неспокойных владениях, а достигшая самого свирепого накала стужа грозилась вконец заморозить их. А дети все шли и шли, боясь поддаться навалившемуся на них желанию заснуть, настойчиво отгоняли его и едва не падали на ходу от усталости.

Их путь лежал через безбрежное заснеженное поле, которое разлеглось во все стороны до самого горизонта, сливаясь с ним в одном беспросветном мрачном мареве. Восток и Весна шли куда глаза глядят под завывания жестокой вьюги, не ведая ни времени, ни расстояния. И чем злее становилось ненастье, тем решительней и упорней они продолжали свой путь в бездушной холодной пустыне.

Тяготеющая над ними неизвестность не могла рассеяться в полном мраке, лишенном всякой надежды на просветление. Откуда было взяться солнцу в этом неистовом зимнем безумии, не желавшем ни на миг утихомирить свой лютый нрав? Но дети не сдавались. Они шли, не останавливаясь и не разговаривая, падали и вновь поднимались и все время крепко держали друг друга своими тонкими озябшими руками. О чем думали они, на что надеялись? Отдавали ли они себе отчет в том, что происходит вокруг? Дети лишь изредка озирались по сторонам в слабой надежде встретить хоть какое живое существо. Но лишь черная мгла, словно остывший пепел, царствовала в океане ледяного безлюдья и с жестокой надменностью пугала своей губительной силой.

От долгого нудного блуждания в потемках несчастным скитальцам стало казаться, что они видят то тут то там бесцельно блуждающую темную тень, отдаленно напоминающую человеческий силуэт. Иногда им виделись на темном снегу едва заметные следы колеса с проступавшим узором не то солнца, не то снежинки. Они не могли точно сказать, было ли все это на самом деле или им это только привиделось в их изможденном сознании.

Вдруг в какой-то момент Восток, насторожившись, резко остановился и стал пристально вглядываться в беспросветную даль.

– Что ты там увидел? – едва разжимая посиневшие от холода губы, тихо проговорила Весна.

– Кажется, мы идем в обратную сторону. Вон, посмотри.

Весна не увидела ничего, кроме привычного мрака, и перевела вопросительный взгляд на брата. Он замер на месте, дрожа всем телом, но не от холода, а от страха.

– Мы уже прошли по этим сугробам. Вон наши следы, их еще не замело до конца. Мы окончательно запутались в этом кошмаре. Нам нужно обратно, – прохрипел он осипшим от мороза голосом.

Весна едва слышала его сквозь вой разбушевавшейся вьюги и стояла в нерешительности, не зная, что делать. А Восток уже резко повернул назад, торопясь быстрее исправить ошибку, и не заметил, как выпустил ее озябшую руку из своей. Метель завыла с утроенной силой, будто радуясь такому повороту событий, и своим крылом надежно укрыла одинокого путника, окончательно скрыв его из виду.

А Весна все еще стояла в рассеянной задумчивости, склоняя вниз тяжелую сонную голову. Вдруг она очнулась.

– Восток! Восток! – сколько было сил, закричала она и побежала назад. – Где ты?

В ответ ей вьюга отозвалась диким насмешливым воем и сильнее закружила в безлюдной снежной мгле.

Гнус потирал свои разгоряченные от нахлынувшей удачи руки. И чем больше он тер, тем сильнее разыгрывалась метель и зловещее становился морозный ночной мрак. Колючие снежинки обжигали его сморщенное, искривленное злобной усмешкой лицо, но он не замечал холода и не испытывал страха. С настойчивым усердием он твердил хриплым шепотом заклинание:

– Вихрь-пурга, сильней кружись!
Колесо, скорей крутись!
Мир кругом, перевернись!
Где был запад, будь восток,
Север с югом поперек.
Царствуй, ночь! Мороз, крепчай!
Зло, два сердца разлучай!
Пусть не смогут никогда
В мир живой найти следа.

Когда же вой вихря оглушил его самого, а кромешный мрак почернел до того, что он не смог увидеть кончика собственного кривого носа, неистовый старик возликовал от непомерной гордости собой. Наконец-то эти двое, окончательно разлучившись, потеряются и замерзнут в ледяной мрачной ловушке и уже никогда не смогут помешать ему идти к его великой цели. И тут он осекся. Обреченные на гибель, дети были ему уже не страшны. А как же он сам? Сможет ли он вырваться из тисков этой ледяной темной бездны и найти колесо, за которым так долго и упорно охотился? Он теперь сам оказался во власти собственного бессилия перед лицом разъяренной стихии.

От отчаяния он рвал на себе жидкие волосы, густо засыпанные снегом, кричал в безнадежном усилии заглушить вой вьюги, кидался из стороны в сторону в поисках хоть какого-то выхода. И судьба сжалилась над ним, толкнув его на что-то твердое в снегу и ударив так больно, что в его глазах померк сам мрак. Громко выругавшись, он попытался подняться на отбитых костлявых ногах, но был остановлен радостным открытием. Им оказалось самое препятствие, которое так жестоко с ним обошлось.

– А, это ты, зеркало обмана? – сидя по горло в снегу, зашипел он гнусавым голосом. – Вот ты-то мне и поможешь.

Гнус, кряхтя и скрипя, поднялся и уткнулся покрасневшим от холода носом в черную ледяную гладь. Это было доставленное им из его дома старое потрескавшееся зеркало, в котором он когда-то пытался уничтожить отражение Глада. Именно оно стараниями старого злодея самым подлым образом обмануло Востока, показав ему обратную сторону их пути, и разлучило его с сестрой. А теперь Гнус, так удачно наткнувшийся на зеркало, пытался среди налепленных на него снежинок найти свое отражение. Но оно оставалось безлико и не отражало ничего, кроме мрака и ужаса.

Но это не остановило Гнуса, и он заговорил горячим шепотом:

– Где ты бродишь, подлый Глад?

Ты меня увидеть рад?

Покажись, коль ты не трус.

– Доброй ночи. Здесь я, Гнус, – ответило зеркало, но ничего не показало.

– Где ты? Я тебя не вижу, – зарычал старик.

– И не увидишь. Кто уничтожен, того нельзя убить. Кто убит, того нельзя увидеть. Ты прогневал колесо времени и весь белый свет, потерявший себя во временах года и сторонах света. Ты оскорбил и это зеркало, сделав его бездушным и бесплотным. Ты никогда не увидишь в нем ни свое отражение, ни мое. Но я не держу на тебя зла, более того помогу тебе выбраться отсюда.

Гнус недоверчиво покосился на черное стекло.

– Да, да, не смотри так на меня. Я спасу тебя, чтобы ты завладел тем мерзким колесом, которое… Впрочем, это не важно. Я желаю тебе только добра, поверь мне. А сейчас обойди зеркало и с обратной стороны двигайся от него все время вперед, никуда не сворачивая. В конце пути покажется огонек…

Новый порыв ветра не дал зеркалу договорить, и, как Гнус ни тряс его, ни колотил руками и ногами, безжизненная заснеженная стекляшка упорно молчала, словно колокол, которому оторвали язык. Сбитому с пути, но не с толку непоколебимому старику ничего не оставалось сделать, как подчиниться велению голоса и, обойдя злосчастное зеркало, пойти навстречу темной неизвестности.

Тихо потрескивая, горели дрова в печке, сложенной руками Эна. На окне тлела тоненькая свеча, с которой Эна время от времени снимала нагар. Бедным и жалким казался их некогда теплый и светлый кров на Солнечной улице, в котором они были так счастливы. Теперь их жизнь, окруженная бесконечным мраком и холодом, окрасилась тоской и хмурой сонливостью.

Супруги не спали. Эн мерно покачивался в кресле-качалке и изредка подбрасывал в печку плохо горевшие сырые поленья, а Эна сидела у окна и с грустью смотрела в темную неживую даль занесенного снегом поля, будто искала в ней что-то утешительное. И только маленький серый котенок, которого они пригрели еще в начале зимы, мирно дремал на коленях хозяйки. Он нисколько не подрос с момента появления в этом доме, точно прошло с тех пор не три месяца, а всего три дня.

Потрескивание дров в очаге и завывание вьюги за окном иногда нарушались вялой беседой, в основном наполненной воспоминаниями о недавнем прошлом, ибо других тем для разговора не находилось.

– Помнишь, Эна, как жутко было этим летом? Круглый день напролет нещадно палило солнце, кругом рвались снаряды, а в окнах дрожали стекла?

– Да, была война, – с грустью подтвердила Эна. – То и дело по телевизору передавали сводки военных действий. Люди, перегревшись на такой жаре, озлобились друг на друга и взялись за оружие. Как страшно было переживать войну!

– Да, но война бушевала не только в мире. Мы сами были доведены до исступления, все время ругались и чуть было не рассорились окончательно.

Эна печально вздохнула.

– А помнишь, Эн, как мы радовались окончанию этого кошмара? А что за ним последовало? Бесконечная дождливая и ветреная осень, а вместе с ней тоска и дрема.

– Сейчас дела обстоят не лучше, – заметил Эн. – По радио сообщают, всех охватил повальный сон, люди отказываются ходить на работу, стоят предприятия, кругом голод, холод и бесконечная зимняя ночь, как на Крайнем севере.

Эна ничего не ответила, лишь продолжала лениво гладить котенка. Он даже не поворачивался во сне и не урчал – до того крепко спал.

Несмотря на вынужденное безделье и безразличие ко всему, им не спалось. Они оба боялись уснуть, чтобы не потерять последнюю ниточку, связывавшую их с прошлой, настоящей жизнью, ее светом и радостью.

– Может, потушим свечку? У нас их осталось совсем немного, – предложил Эн.

Эна решительно закачала головой:

– Нет, не будет света – не останется надежды.

– О какой надежде ты говоришь? Один беспросветный мрак, – уныло вздохнул Эн и помешал палкой дрова.

Посыпавшиеся искры засверкали на миг ярким светом и заставили его кисло улыбнуться. Потом он широко зевнул и, не зная, чем заняться, перевел взгляд на жену, все еще прикованную к заледенелому окну.

– Что ты там все выглядываешь, дорогая?

– Я жду.

– Чего? Кого?

– Весну. Придет весна – и будет мир на земле. Я в это верю. Будет светло и тепло, как раньше, и мир станет добрее.

Эна заметно оживилась, ее глаза заблестели, отражая пламя свечи. Она резко встала; огонек заколыхался, но не потух. Котенок скатился с колен на пол и, свернувшись клубочком, опять задремал. А она продолжала взволнованно говорить:

– Ведь огонек – это последняя надежда на лучшее, на возвращение солнца в нашу жизнь. Вспомни нашу с тобой любимую песню.

Эн перестал зевать и качаться.

– А ну-ка, спой. Я с удовольствием послушаю.

Тогда Эна вышла на середину комнаты и плавно поплыла по кругу, напевая теплым нежным голосом:

– Покуда путь еще далек,
С тобою нам не спится.
Надежды слабый огонек
В душе еще теплится.
Настанет утро, а за ним
Весна в наш дом примчится.
Мы все невзгоды победим,
И счастье воротится.

– К нам кто-то в дверь стучится, – это были уже слова Эна.

Котенок вздрогнул от внезапного шума, открыл глазки и уставил удивленный взгляд на хозяйку, потом на хозяина. Стук повторился. Эн и Эна переглянулись.

Метель усиливалась с каждым часом, пока не превратилась в страшный ураган. Идти приходилось все труднее. Весна была уверена, что никогда не вырвется из снежного плена. Тонкий плащ, весь заснеженный, не только не согревал ее худенькое озябшее тело, но, наоборот, затруднял своей тяжестью ее и без того нелегкий путь.

Она пробовала хлопать в свои окоченевшие бледные ладошки, чтобы высечь хоть искру тепла, но руки не слушались, и пальцы не сгибались. Она едва держалась на ногах от усталости, но снова и снова шла, подавляя в себе нестерпимое желание уснуть. Временами ей казалось, что она бредет в залитом солнцем саду, шуршащим молодой листвой при малейшем дуновении ветра. Тогда она открывала залепленные снегом веки и видела черную пургу, бешено носившуюся вокруг нее и поднимавшую столбы обжигающего холодом снега.

Она снова закрывала глаза и погружалась в упоительную дремоту, в которой не было видно мрачного ледяного ужаса, а вместо воя вьюги слышались звонкие птичьи трели и знакомый добрый голос:

– Весна! Весна…

Голос пропадал в бездне разъяренной стихии и, едва слышный, возникал вновь.

Наконец Весна открыла глаза и стряхнула с себя остатки сна и снега. Действительность возвращалась к ней со всей своей губительной неотвратимостью, а вместе с тем в сознание девочки проникал явственно различимый живой человеческий голос. Окончательно очнувшись, она собрала в себе едва теплившиеся силы и закричала тонким голоском, который тут же пропал в реве вьюги:

– Восток…

Холод сковал ей горло. Она не могла больше раскрыть рта и с трудом дышала. Бесконечная жалость к себе от собственного бессилия заставила ее безвольно упасть в снег. Кусая руки, она горько заплакала.

– Весна, Весна, где ты? – вдруг донесся до нее голос брата где-то совсем близко, но она не могла понять где.

Буйный вихрь разносил зов по всему темному простору, а злая вьюга, будто в насмешку, перекрикивала его своим звериным воем:

– У-у-у!

Кто окажется сильнее в этой схватке? Весна из последних сил поднялась на свои нетвердые ноги и поплелась через сугробы наугад. И тут она наткнулась на что-то твердое, не удержалась и потеряла равновесие. Чьи-то теплые крепкие руки успели ее подхватить.

– Восток, – еле слышно прошептала она и упала в объятья брата.

Девочка была еле жива, она уже не шевелилась и почти не дышала. Востоку стоило больших усилий, чтобы вернуть ее к жизни. Он согревал ее своим дыханием, держал ее озябшие ладони в своих руках, смотрел на нее теплым нежным взглядом. Согретая им, Весна почувствовала себя лучше и попыталась улыбнуться. Но вместо этого гримаса ужаса исказила ее лицо.

– Что с тобой, Весна? – воскликнул в отчаянии Восток и посмотрел назад, куда был обращен ее объятый страхом взгляд.

– Это он… – прошептала она, и у нее подкосились ноги.

– Бежим! – приказал Восток.

Едва ли ослабленной Весне было под силу только медленно плестись против ветра по снежному бездорожью. Но, подхваченная крепкой рукой брата, она совершила невозможное и уверенно помчалась прочь от страшной черной тени, уродливо скрючившейся всего в шаге от них. Даже стремительный вихрь, едва приблизившись, тут же отскакивал в сторону от пугающей мрачной фигуры непоколебимого ни перед какой стихией старого чудовища. Над его темной силой само ненастье было не властно.

А как же дети, Восток и Весна? Чем они могли противостоять всемогущему Гнусу? Только бегство способно было спасти их от верной гибели.

– Вместе, только вместе, – шептал в исступлении Восток, не выпуская руку сестры.

А она словно обрела крылья. Уверенно держась за самую крепкую на свете руку, она не бежала – летела над снежной равниной, будто чайка над морской гладью.

Но если черная тень зловещего старика скрылась из глаз в беспросветном ночном мраке, то сама ночь никуда не собиралась деваться и продолжала давить на бездомных беглецов своей неумолимой безысходностью и холодной неприязнью. Они на минуту остановились перевести дыхание и с тоскливой безнадежностью огляделись вокруг: все та же ночь, все тот же снег.

– Смотри, смотри, Восток! Что это?