– Где Павел? – генерал начал подниматься по лестнице.
– Час поздний, он уже спит. И тебе, дорогой мой, не помешало бы отдохнуть, – спокойно ответила барыня.
– Сначала я поговорю с Павлом. А ты возвращайся в постель! – пробасил Михаил Сергеевич.
– Я не стану вмешиваться в ваши дела, но надеюсь, что ты не натворишь глупостей, о которых потом пожалеешь, – предостерегла мужа Анна, а после удалилась.
Старицкий поднялся на второй этаж и ворвался в комнату сына.
– Отец? – удивленно спросил юноша, всматриваясь в темный силуэт, застывший на пороге спальни.
– Как ты посмел ослушаться меня?! Я запретил Маше покидать дом, а ты позволил ей ездить верхом! Ты же знал, что девочка больна и впечатлительна. Ее нужно было оберегать, – с укоризной произнес Михаил Сергеевич, как ни странно, гибель дочери не освободила его от удушающей хватки прошлого, облегчения мужчина не испытал. Семейные узы, шаткость положения в обществе, пересуды и прочие обременяющие людей условности навсегда лишили тщеславного генерала покоя.
– От чего, отец? Прогулки на свежем воздухе шли Маше на пользу, а в четырех стенах она бы умерла от тоски! – не согласился Павел, но тут же пожалел об этом, осознав, что именно сказал.
– От тоски, говоришь, умерла? Маши не стало из-за твоей беспечности! Сейчас я проучу тебя! – Михаил Сергеевич схватил сына за горло, но тот извернулся и, перекатившись через кровать, бросился к двери.
Павел оказался на лестнице. Михаил догнал юношу и толкнул его к перилам, а когда сын перегнулся через них, едва не сорвавшись вниз, отец вцепился юноше в волосы и прошептал ему на ухо:
– Всю жизнь ты доставлял мне одни неприятности. Как же я ненавижу тебя!..
– Отпусти моего брата! – пронзительный детский крик заставил Михаила Сергеевича вздрогнуть.
Антон схватил мужчину за ногу и попытался оттащить его от Павла.
– Антон, не смей! – вмешалась растревоженная шумом Анна, но она опоздала.
Михаил Сергеевич отбросил ребенка от себя, как тряпичную куклу, но Антон не испугался, он снова кинулся на генерала и толкнул его. Пьяный мужчина не устоял на ногах, он кубарем скатился с лестницы и замер без движения.
Барыня помрачнела: «Мой сын погубил еще одного человека».
Павел опустился на колени рядом с Антоном и прижал ребенка к своей груди, чтобы тот не видел обмякшее тело генерала.
– Я убил твоего отца? – спросил мальчик тихо.
– Ты спас меня, – покачал головой юноша.
– Идите в свои комнаты! – велела Анна. – Слуги не должны вас увидеть. Все решат, что Михаил Сергеевич был пьян и сам упал с лестницы.
Барыня вела себя так, словно ничего не произошло.
***
Анна долго думала, она не могла уснуть: «Утром найдут тело моего мужа. Череда смертей в этом доме вызовет подозрения. Но кто осмелится донести на господ?» Барыняприняла решение. Она тихо отворила дверь, ведущую в спальню Антона, зашла в комнату, села на край кровати и посмотрела на спящего сына. «Я не совершаю ничего скверного, ты был рожден мертвым», – утешала себя Анна.
Вдова взяла в руки одну из больших подушек, лежавших в изголовье кровати, и накрыла ею лицо сына, намереваясь задушить его. Мальчик проснулся и стал вырываться, подушка соскользнула с его лица, этого было достаточно для того, чтобы сделать глубокий вдох и закричать. Анна зажала рукой рот Антону и вцепилась ногтями в мягкую кожу щек, пустив сыну кровь. Ребенок отчаянно отбивался, на помощь подоспел Павел, услышавший крик брата.
Юноша схватил мачеху за талию и оторвал ее от ребенка:
– Что вы делаете? Это же ваш сын!
– Ты не понимаешь! Он всех нас погубит! Мой сын проклят, – Анна пыталась дотянуться до испуганного мальчика.
– Вы сошли с ума! – Павел не отпускал барыню.
Юноша с мачехой находились возле небольшого окна, Анна осмотрелась и поняла, как освободиться. Она ударила локтем по стеклу, оно треснуло и осыпалось. Прежде чем Павел догадался, в чем дело, барыня схватила выпавший на подоконник осколок и вогнала его в живот Старицкому, а когда юноша согнулся пополам, Анна устремилась к сыну, но Павел успел схватить ее за длинные волосы и притянул мачеху к себе, а после развернул барыню к разбитому окну лицом и опустил ее голову на стекло, торчавшее из нижней рамы. Острые края рассекли Анне шею, барыня задергалась. В горле ее заклокотала кровь. Несколько мгновений мучительной борьбы за жизнь – и наступила блаженная тишина: тело Анны мешком упало на пол.
Старицкий вытащил из живота окровавленный осколок, зажал рану рукой и прохрипел:
– Она больше не тронет тебя, Антон.
Мальчик выбрался из-под одеяла и подбежал к сводному брату. Антон боялся, но не за себя.
– Ты ранен! Я позову лекаря, – сказал ребенок.
Юноша покачал головой.
– Побудь со мной, мне недолго осталось… – голос Павла сорвался.
– Я не хочу терять тебя! – крупные слезы проделали влажные дорожки на щеках мальчика.
– Я всегда буду рядом, я буду оберегать тебя… – губы Старицкого начали неметь, но он улыбнулся и произнес свои последние слова: – даже после смерти.
***
Евгения Александровна Мишкина прослышала о трагедии, случившейся в имении Старицких, и не осталась безучастной: она забрала Антона к себе и заботилась о нем как о родном сыне.
Антон играл с дворовыми мальчишками на улице, он был так увлечен, что чуть не сбил с ног пришедшего в гости к его тетушке высокого мужчину.
– Прошу прощения, я был невнимателен, – сказал мальчик, опустив голову.
– Я горжусь тобой, Антон, – ответил незнакомец.
– Мной? Но я причинил столько боли окружающим меня людям… – Антон удивился.
– Я же сказал, что горжусь тобой, – гость лишь улыбнулся и поправил воротник черного плаща с красной подкладкой, на которой золотой нитью была вышита виноградная лоза[1].
***
«Пройдут годы; я позабуду о событиях той ночи, когда едва не погиб, о близких людях, которым причинил боль, и о деспотичной матери. Однако все, что произошло со мной в имении Старицких, навсегда оставит осадок в душе моей и без того темной. Я полюблю двух женщин. Одна из них будет добра и скромна, как Маша, другая же—вспыльчива и надменна, как моя обезумевшая из-за потери любимого супруга мать. Мне предстоит сделать выбор, который будет стоить им жизни. Я начинаю свою историю…
А. К.»
[1]Виноградная лоза является символом бессмертия: лоза с гроздьями винограда символизирует плодородие и страсть, дикая лоза – лживость и вероломство.
Пробуждение
Хотел бы я судьбы иной,
Но оказался за стеной.
Я пленник царства вечной ночи,
А что во тьме, знать не захочешь.
Я скуп на чувства, на слова,
Душа моя давно мертва.
На мир с тоскою я взираю
И руку милой отпускаю…
«Работы свои я хранил в чулане, так как и сам боялся мрачности, заключавшейся в переливах масляных красок. Те, кому случалось застать меня за работой, говорили, что душа моя пуста и не могу я создать того, что имело бы место быть увиденным кем-либо, кроме старой ключницы, которая время от времени относила в чулан ненужные вещи, чтобы более не вспоминать о них.
Находясь в плену пугающих и извращенных мыслей, я продолжал создавать картины, которые стоило скрывать от чужих глаз, чтобы окружающие не решили, что я потерял рассудок. Я не мог с собой ничего поделать, тогда я еще не знал Лею…»
1759 год.
Голодная земля, словно всеядный хищник, поглощала тех, кто, всколыхнув ее спокойную поверхность, опрометчиво вызвал зыбь. Антон Колчаков запечатлел на холсте старое болото и теперь отдыхал в тени черной ольхи. Безобразные и кривые творения природы заставляли художника браться за кисть и самозабвенно писать картины: он считал прекрасным то, от чего другие невольно отводили взгляд.
Треск ломающихся под ногами веток и шорох насторожили Антона, он подался вперед и заметил темноглазую барышню; незнакомка, от которой его отделяло болото, тащила по земле большой мешок и тихо напевала колыбельную:
– Спи, мой ясный свет, страха больше нет…
Хрупкая барышня оступилась и, выпустив из рук тяжелую ношу, упала на четвереньки рядом с голодной землей; убрав с блестящего от пота лица выбившиеся из собранного на затылке пучка вьющиеся локоны, красавица улыбнулась художнику, развязала мешок, подняла его и перевернула, чтобы высыпать иссушенные части тела довольно крупного мужчины в болото.
Антон невольно вздрогнул: происходящее не укладывалось в его голове. Голодная земля медленно поглощала останки – незнакомка убаюкивала художника своей песней. С неба сорвался отрезвляющий дождь, он вывел Антона из оцепенения. Художник бросил на барышню переполненный негодованием взгляд.
– Что смотришь так? – с вызовом и насмешкой спросила незнакомка. – Скоро и ты последуешь моему примеру.
Барышня аккуратно свернула пустой мешок – он ей еще пригодится – и покинула свежую «могилу».
***
Март, 1759 год.
Собравшиеся в просторной и роскошно убранной зале дамы стали взволнованно переговариваться, завидев молодого художника, который скинул с себя темный плащ и передал его лакею.
На лице Антона застыла приятная улыбка, располагавшая к нему, однако в этот момент художник испытывал самые противоречивые чувства. Антон не любил шумные вечера и балы, в дом Саранских его привело любопытство: приезд богатого соседа всполошил помещиков и их дворовых. За имением Саранских долгое время приглядывал управляющий, он и сообщил соседям о возвращении господ. Иван Иванович и его молодая супруга намеревались пробыть в уезде до окончания весны.
Колчаков поднял бокал красного вина и, сделав глоток, поймал на себе взгляд изумрудно-зеленых глаз очаровательной незнакомки. Ее густые пепельно-русые волосы были собраны в высокую прическу; зеленое бархатное платье стелилось мягкими волнами вокруг расшитых жемчугом туфель; единственной вещью, которая казалась неуместной в образе красавицы и сразу бросалась в глаза, был широкий костяной браслет, покрытый перламутром. Незнакомка изучала художника, склонив голову набок. Тот кивнул ей в знак приветствия, его губы вновь тронула улыбка. Дама спохватилась и поспешила отвернуться, но не выдержала и оглянулась. Антон воспринял это как приглашение. Он подошел к незнакомке, бокал вина был забыт в его руке.
– Позвольте узнать ваше имя, – тихо попросил Антон.
– Лея, – произнесла она, с тревогой глядя в глубь залы.
– Что вас беспокоит? – художник всматривался в лицо Леи.
– Я ожидаю своего… – начала она.
– Антон Колчаков! Помню вас еще ребенком, – прервал их разговор Иван Иванович Саранский. Несмотря на свой возраст, он оставался подтянутым и статным мужчиной. – Вижу: вы уже познакомились с моей супругой Леей.
– Да, вам очень повезло с женой, – только и смог промолвить художник.
Лея заставила себя улыбнуться супругу, когда тот обнял ее за хрупкие плечи. Барыня выглядела несчастной, и Антону захотелось стереть печаль с ее лица.
– Надеюсь, вы станете частым гостем в нашем доме, – Саранский похлопал Колчакова по плечу.
Молодой художник кивнул:
– Конечно, Иван Иванович, быть вашим гостем – большая честь для меня.
***
После знакомства с Леей Антон стал частым гостем в доме Саранских. Чаепитие и непринужденные разговоры иной раз длились часами. Супруга Ивана Ивановича и художник смотрели друг на друга украдкой, и от этого взгляда на их лицах проступал румянец.
Хрупкая Лея не была счастлива с мужем, который, увы, годился ей в отцы. Она чувствовала к нему только уважение. Из-за появления Антона в голове Леи стали постоянно возникать постыдные образы, а по всему телу разливалось тепло. Супруга Саранского не смогла устоять перед соблазном…
***
Движения руки художника были легкими, уверенными.
– Я могу посмотреть? – спросила Лея, собираясь подняться со стула.
Антон улыбнулся, кисть замерла на холсте.
– Я еще не закончил, – запротестовал он.
Впервые художник создавал нечто прекрасное. Больше не было мрачных цветов и неясных призрачных силуэтов, пытающихся захватить сознание Антона и изуродовать полотна художника.
– Почему на стенах нет ни одной картины? Я хочу увидеть твои работы, – ласковый голос молодой барыни заставил Антона на мгновение остановиться.
Художник шумно выдохнул, нахмурился и покачал головой:
– Я никому их не показываю и не думаю, что стоит это делать. Они ужасны.
– Такой человек, как ты, не может создать ничего скверного! – возразила Лея.
– Я не знаю… – только и смог ответить Антон.
В то время, пока Лея любовалась своим портретом, Колчаков отправился в чулан, чтобы принести свои старые работы. Его одолевали сомнения, но он был не в силах отказать возлюбленной. Оставалось только надеяться, что увиденное не напугает ее.
Дрожащими руками художник убрал паутину с холста, томившегося в тесной комнате, и в этот момент услышал тихие шаги Леи. Она положила ладонь на его плечо, это придало Антону уверенности. Он отошел в сторону, позволив гостье взглянуть на работы. Лея долго изучала их, касалась кончиками пальцев засохшего слоя краски. На каждой картине был изображен свирепый зверь. Наводящие ужас глаза, острые когти, искривленные стволы деревьев на фоне ночного неба и лишь одно бледное пятно позади. Несколько мазков света и тепла в этом царстве темноты, они напоминали силуэт человека.
– Сторонний наблюдатель, – сорвалось с губ Леи.
– Кто? – Антон наклонился к своей работе, чтобы рассмотреть пятно, на которое показывала гостья.
