Страница 4 из 10
Трава иссопа в лето.
Живи и жди, когда весна
Придёт, чтоб цвета неба
Вечернего зацвёл иссоп,
Чтоб мне собрать букеты
Тех царских, кубовых цветов
Давидовых, безгрешных.
И на киннор опять смотрю
В руках царя Давида —
Цветы иссопа нарисуй
Царю к короне дивной,
И, на безгрешные, гляди
Глазами человека.
Зима белеет впереди,
Как агнцы Вифлеема.
«И стану бел я, будто снег», —
Сказал он слово следом.
Но прежде – жди иссопа цвет,
Молясь, гляди на небо.
Снег очищающий
Как в чудном странном полусне,
Где ожиданье и тревога,
Пред первым снегом замерев,
Земля надеется на Бога:
Откроют двери небеса,
И с высоты, в красе начальной,
Святые хлопья полетят
Всё чаще, гуще и печальней.
Прохожий смертный человек
Замедлит в яви ход беспечный,
Заметив на излуке свет,
И встанет в ожиданье вечном.
Как над рекой судьбы, замрёт,
Над повернувшим Иорданом:
– А снег идёт, а снег идёт, —
Произнесёт тепло и странно.
Он манна, причащенье зим.
И путь Пречистый перед нами.
«Омой меня и обели, —
Сказал Давид перед снегами, —
И стану бел я, словно снег».
Покров его на целом царстве.
Кто перед Богом человек?
Опомнившийся сын вчерашний.
Остановившийся во тьме,
Он голову в раздумье поднял —
С небес летит безгрешный снег,
Собой о вечности напомнив.
«Омой меня и обели,
И стану я подобен снегу…»
Бел и безгрешен перед Ним,
В дверях разверзшегося неба.
Мы все бредём туда, белы
В вечернем свете, в тихом мире.
Все снегом тем обелены,
Как описал Давид в Псалтыри.
Как агнцев белые стада
В горах святого Вифлеема,
Предвидя неба города,
Где серафимы свет колеблют,
Снега крылами осенив,
Свет сыплется на купол мира.
И вот – стихает этот мир,
Снегами первыми белимый.
Так сходит к нам великий снег.
А мы – прохожие под небом —
Омыты, белые в душе,
Под древом жизни силуэты.
Меж нами нити-провода —
Гирлянды Божьего вертепа.
Бредите, белые стада —
Ход к Рождеству Святого Света.
Превыше жизни суеты,
Домов и городов – беззвучно —
Омыты, святы и светлы,
Как дети к Богу сквозь разлуку.
А снег идёт, а снег летит.
Бог, помня, землю обеляет,
Прохожего, и смертный лик
Похожим на иконный станет…
Омой меня и обели,
И от грехов земных избави.
Тебя я слышу, царь Давид,
Царь, омываемый слезами.
Все стихли. Белое на всех
Легло, как Божии ладони.
Бог человека в долгий век
Сопровождает на иконе.
Лик Божий, светлый лик Христов,
Молитвой нежной причащая,
Летит – не надо больше слов —
Снег очищающий над нами.
«Смотри – какая там Звезда…»
Смотри – какая там Звезда,
Зарделась меж селен.
Румяной розой воспылал
Под нею Вифлеем, —
Что, рот открыв, я замерла —
Гляжу на небеса.
А там созвездия стоят.
И надо всем – Звезда.
Сверхновая, снопами искр
Играя, космос жжёт.
И луч её Земли достиг.
И, павши на порог,
Вдруг осветил дверной проём.
Мне видно, как внутри —
Младенец в яслях, озарён,
Глядит на этот мир.
Ночь Рождества
Стоит отара между гор
Пред отчим краем.
Ждут пастухи, исход не скор —
Дитя рожает
Там роженца во хлеву, и
В одежде бедной.
Стоит отара на краю
Самой Вселенной.
Он будет, верно, их пастух,
Тот малый агнец.
Звезда зажглась, и мир потух,
Глаза смежая.
А вихри млечные над всем
Летят большие.
Пред небом замер Вифлеем,
Как на картине.
О Судном Дне возговоря
В мирах бездонных,
Над спящим миром три царя
С святой иконы.
Над Вифлеемскою иглой,
Где ночи гребни.
И кружат вихри над землёй
В огромном небе.
«Его положила на сено …»
Его положила на сено —
отжившую лето траву.
Сама-то ребёнок ты, дева,
загадка в сутном миру. е
Барашки, телятки да куры…
И детки, и детки вокруг —
те ангелы, что белокуры
и кружево пёстрое ткут.
Живут так они и играют,
танцуют все подле тебя,
как будто на пастбище Рая,
хоть в войнах и бедах земля.
А дети – всегда они дети.
Головки в весёлых кудрях.
Не старцы глядят на Младенца,
а дети смешные летят.
Хоть купол у храма разрушен,
день короток, смерть сеет страх.
А маленький добрые ручки —
ребёночек – тянет к цветкам.
Цветочки, гляди, оживают.
И дети смеются душой,
что бой за стеной – забывая,
