Замок Франца Кафки и его окончание

Михаил Ахметов

Замок Франца Кафки и его окончание

Замок Глава 1. Прибытие

Перевод Михаила Ахметова

К. прибыл поздно вечером. Деревня утопала в глубоком снегу. Замковую гору было не различить в окружавших её тумане и черноте, и ни малейшего проблеска света не было видно там, где возвышался огромный Замок. Долго стоял К. на деревянном мосту, ведущем от дороги к деревне, глядя вверх, в какую-то, как казалось ему, пустоту.

Затем он отправился на поиски места для ночлега. На постоялом дворе ещё не спали. У хозяина не было свободных комнат, но, хотя он был очень удивлён и растерян столь поздним приездом гостя, он всё же согласился разрешить К. переночевать на соломенном матрасе в буфете. К. был и на это согласен. Несколько крестьян всё ещё сидели за своим пивом, но ему не хотелось ни с кем разговаривать. Он сам стащил с чердака соломенный матрас и лёг у печки. В буфете было тепло, местные молчали, он окинул их беглым усталым взглядом, а потом крепко заснул.

Но вскоре его потревожили. Молодой человек в городском платье, с лицом актёра – прищуренные глаза, ярко очерченные брови – стоял над ним рядом с хозяином. Крестьяне тоже оставались там, и некоторые из них повернули свои стулья, чтобы лучше видеть и слышать. Молодой человек очень вежливо извинился за то, что разбудил К., представился сыном кастеляна замка и добавил: «Эта Деревня принадлежит Замку, поэтому любой, кто останавливается здесь на ночлег, можно сказать, останавливается в самом Замке. Что не дозволяется делать без разрешения графа. Однако, у вас такого разрешения нет, или, по крайней мере, вы его не предъявили».

К. приподнялся, пригладил волосы и теперь смотрел на двух мужчин снизу вверх. «В какую же деревню я тогда попал?» – спросил он. «В этих краях есть замок?»

«Конечно, есть», – с расстановкой произнёс молодой человек, в то время как некоторые из присутствующих покачали головами, при таком невежестве К. «Это Замок графа Вествеста».

«И мне нужно разрешение графа, чтобы переночевать здесь?» – спросил К., как бы желая удостовериться, что сказанные молодым человеком слова ему не приснились.

«Да, нужно разрешение», – ответил молодой человек, и в его голосе послышалась прямая насмешка над К., когда, протянув руку, он спросил хозяина постоялого двора и всех остальных: «Или я ошибаюсь? Разве ему не нужно разрешение?»

«Ну, тогда мне придётся встать и пойти получить это разрешение», – сказал К., зевая и отбросив одеяло, как будто собираясь подняться на ноги.

«Неужели! От кого же?» – спросил молодой человек. «От графа», – ответил на это К. «Полагаю, ничего другого мне не остаётся». – «Как, пойти и получить разрешение у самого графа посреди ночи?» – воскликнул молодой человек, отступая на шаг.

«Разве это невозможно?» – невозмутимо спросил К. «Если так, то зачем вы меня тогда разбудили?»

Молодой человек после его слов вышел из себя. «Привыкли бродяжничать?» – крикнул он. «Я требую уважения к власти графа! И я разбудил вас, чтобы сказать, что вы должны немедленно покинуть графские земли».

«Ну, довольно паясничать», – сказал К. нарочито тихим голосом. Он снова лёг и натянул на себя одеяло. «А вы, молодой человек, заходите в своих словах слишком далеко, так что завтра мне будет что доложить о вашем ненадлежащем поведении. Хозяин и эти господа – будут моими свидетелями, если это понадобится. Что же касается всего остального, то позвольте мне сообщить вам, что я землемер, и граф сам прислал за мной. Мои помощники прибудут завтра вместе с моими землемерными инструментами. Я хотел было пройтись пешком по снегу, но, к сожалению, несколько раз сбивался с дороги, и поэтому оказался здесь только к ночи. Я и сам прекрасно понимал ещё до ваших речей, что уже слишком поздно являться в замок. Именно поэтому я удовлетворился тем, что устроился на ночлег здесь, а вы, мягко говоря, были настолько невежливы, что меня разбудили. Вот и всё объяснение. Спокойной ночи, господа». – И К. повернулся к печке.

«Землемер?» – услышал он нерешительный вопрос за спиной, и все замолчали. Но молодой человек быстро взял себя в руки и негромко сказал хозяину дома, как будто бы заботясь о спящем К., но достаточно отчетливо, чтобы тот услышал: «Я справлюсь по телефону».

Так, значит, на этом постоялом дворе есть телефон? Неплохо устроились. Эта деталь удивила К., хотя он почему-то был к этому готов. Оказалось, что телефон был установлен почти прямо у него над головой, но, из-за своей сонливости, он его не заметил.

Но если молодому человеку действительно нужно позвонить, то он так или иначе потревожит сон К. Вопрос был лишь в том, позволит ли ему К. воспользоваться телефоном, и он решил, что позволит. Но в таком случае не было смысла больше притворяться спящим, и К. снова перевернулся на спину. Он увидел, как посетители нервно сгрудились в кучу и переговаривались между собой; видно, приезд землемера дело немаловажное. Дверь на кухню распахнулась, и там, заполняя весь проём, возникла мощная фигура хозяйки. Хозяин подошёл к ней на цыпочках, чтобы сообщить ей, что здесь происходит. И тут начался телефонный разговор. Сам кастелян уже спал, но у телефона оказался его помощник или один из нескольких помощников, некий господин Фриц. Молодой человек, представившийся Шварцером, рассказал господину Фрицу, как он нашёл К., мужчину лет тридцати, бедно одетого, мирно спящего на соломенном матрасе, с небольшим рюкзаком под головой и сучковатой палкой рядом. Молодой человек сообщил, что у него сразу возникли подозрения, а поскольку хозяин постоялого двора явно пренебрёг своими обязанностями, то ему пришлось самому расследовать это дело. Он добавил, что К. вёл себя очень вызывающе, когда его разбудили, допросили и пригрозили изгнанием из графства согласно существующим предписаниям, хотя, возможно, рассердился он по праву, так как утверждал, что является землемером, и сказал, что его светлость граф изволил сам послать за ним. Конечно, по крайней мере, его формальная обязанность состояла в том, чтобы проверить это заявление, поэтому он, Шварцер, просил бы господина Фрица, чтобы тот связался с Центральной Канцелярией и выяснил, действительно ли ожидается приезд такого специалиста, и немедленно перезвонил с ответом.

После этого всё стихло. Фриц отправился наводить справки, а здесь на постоялом дворе все принялись ждать ответа. К. оставался на месте, даже не озираясь по сторонам и не проявляя никакого любопытства, а просто смотрел прямо перед собой. То, как Шварцер докладывал по телефону, вызывающе, но с определенной долей сдержанности, давало ему представление о том, что даже такие незначительные фигуры в Замке, как Шварцер, могли обладать известной дипломатической подготовкой. И недостатка в исполнительности, видно, тоже там не было: если Центральная Канцелярия работала даже ночью, очевидно, очень быстро отвечая на запросы, поскольку Фриц вскоре перезвонил. Однако, его доклад, похоже, был очень коротким, так как Шварцер в гневе тут же бросил трубку. «Так я и думал!» – крикнул он. «Не было никакого землемера; это обычный лживый бродяга, а может быть, даже и хуже». На мгновение К. показалось, что все они – Шварцер, крестьяне, хозяин с хозяйкой – сейчас на него набросятся, и, чтобы избежать хотя бы их первого натиска, он с головой забрался под одеяло. Вдруг – и он медленно высунул голову – телефон зазвонил снова, и, как показалось К., в этот раз с особенной силой. Хотя было маловероятно, что и этот звонок мог быть связан с К., все замолчали, а Шварцер вернулся к телефону.

Он выслушал довольно длинное объяснение, а затем тихо сказал: «Значит, это была ошибка? Мне это очень неловко. Вы сказали, что звонил сам начальник Канцелярии? Это очень странно. Но что мне теперь сказать господину землемеру?»

К. насторожил уши. Значит, в Замке согласились считать его землемером. В каком-то смысле это было досадно, поскольку показывало, что в Замке о нём знают всё, что нужно, взвесили расстановку сил и с лёгкостью приняли его вызов. Но с другой стороны, возможно, это было к лучшему, поскольку подтвердило его мнение, что там его недооценивают, и что он получит больше свободы, чем осмеливался надеяться с самого начала. И если они думают, что смогут удерживать его в постоянном страхе, признавая его квалификацию землемера с таким всезнающим высокомерным видом, как оно, безусловно, и было, то они ошибались. Да, он почувствовал лёгкую тревогу, но и только.

К. отмахнулся от робко приблизившегося к нему Шварцера; отказался перебраться в комнату хозяев, как они его теперь ни уговаривали, приняв от хозяина лишь кружку с питьем и умывальник с мылом и полотенцем от хозяйки; ему даже не пришлось никого просить убраться из буфета, так как все присутствующие и так спешили выйти, отворачивая лица, может быть, для того, чтобы он не узнал их утром. Наконец, свет погасили, и его оставили одного. К. крепко проспал до утра, лишь раз или два его потревожили прошмыгнувшие мимо крысы.

Утром после завтрака, который, как и всё проживание К., как сказал ему хозяин, должен был оплатить Замок, он решил прогуляться по Деревне. Но хозяин постоялого двора, которому, помня о его вчерашнем поведении, он сказал лишь пару слов, продолжал вертеться вокруг него с такой молчаливой мольбой в глазах, что К. над ним сжалился и пригласил его сесть и составить ему ненадолго компанию.

«Не знаю пока, каков ваш граф, – сказал К., – но говорят, что он хорошо платит за хорошую работу. Это правда? Если вы, как и я, уедете далеко от жены и детей, вам, наверное, захочется привезти домой что-нибудь стоящее». – «Вы можете не беспокоиться об этом, господин. На низкую оплату здесь никто не жаловался».

«Ну, – сказал К., – я и сам не из робких и могу настоять на своём даже перед графом но, конечно, с такими господами гораздо лучше поладить миром».

Хозяин примостился напротив К. на краю подоконника, не решаясь сесть поудобнее, и всё поглядывал на К. своими большими карими, беспокойными глазами. Сначала он придвинулся к гостю поближе, но теперь, казалось, хотел от него убежать. Встревожился ли он от вопросов о графе? И сейчас, может быть, опасался, что, хотя он и назвал гостя «господином», но что теперь на К. нельзя будет положиться? К. решил, что лучше его отвлечь. Взглянув на часы, он сказал: «Ну что ж, скоро прибудут мои помощники. Смогут ли они здесь разместиться?»

«Конечно, господин, – сказал хозяин. – Но разве они не останутся с тобой в Замке?»

Неужели он так легко и охотно отказывается от гостей, и в частности от К., которого он, видно, так и жаждет поскорее сплавить в Замок?

«Этого я ещё не решил», – сказал К. «Сначала я должен выяснить, какую работу они хотят от меня. Например, если я буду работать здесь, то разумнее будет мне здесь и остаться. К тому же, боюсь, что жизнь в Замке мне не подойдёт. Я предпочёл бы не быть связанным по рукам и ногам».

«Не знаешь ты Замка», – тихо сказал хозяин. «Верно», – сказал К. «Не стоит судить преждевременно. Пока что я знаю о Замке только то, что там умеют выбрать хорошего землемера. А может быть, там есть и другие преимущества». И он поднялся на ноги, чтобы дать хозяину, который с тревогой кусал губу, возможность избавиться от его компании. Нелегко было завоевать доверие этого человека.

Внимание К. теперь привлёк тёмный портрет на стене в чёрной раме. Он заметил его ещё с того места, где лежал прошлой ночью, но тогда не смог разглядеть деталей и подумал, что сам портрет вынули из рамы, оставив только тёмное основание. Но, как он теперь увидел, портрет действительно был и изображал голову и плечи человека лет пятидесяти. Голова сидящего была так низко опущена на грудь, что глаза едва можно было разглядеть, и держалась она так, по-видимому, от тяжести высокого, массивного лба и большого крючковатого носа. Борода мужчины, сплющенная у горла наклоном головы, выпирала ниже подбородка. Левую руку он вытянул и приглаживал ею свои густые волосы, но не мог поднять голову выше. «Кто это?» – спросил К. «Граф?» Он остановился напротив портрета и даже не смотрел на хозяина. «О нет, – сказал хозяин, – это графский кастелян». – «Что ж, видно, в Замке хороший кастелян, – сказал К. – Жаль только, что его сын так плохо воспитан». «Нет, нет, – сказал хозяин, слегка притягивая К. к себе и шепча ему на ухо. «Шварцер вчера наговорил лишнего; его отец всего лишь помощник кастеляна, да ещё из самых низших». В этот момент хозяин показался К. ребёнком. «Каков негодяй!» – сказал он, смеясь. Однако хозяин не рассмеялся, а сказал: «У него и отец могущественный». – «Ну так что же?» – обронил К. «Ты думаешь, что все вокруг могущественны? В том числе и я?» – «Нет, – сказал мужчина нерешительно, но серьёзно, – я не думаю, что ты могущественный». – «Тебе не откажешь в наблюдательности, – сказал К. – Дело в том, и только между нами, я действительно не обладаю властью. Поэтому я, наверное, испытываю к сильным мира сего не меньшее уважение, чем ты, но я не так откровенен, как ты, и не всегда признаюсь в этом». И чтобы ободрить хозяина и показать ему своё расположение, он дружелюбно потрепал его по щеке. Хозяин слегка улыбнулся. Он был совсем юнцом на вид, с мягким, почти безбородым лицом. Как он вообще женился на своей дородной, старше его, жене, которая, как хорошо было видно через дверной проём, суетилась на кухне, широко расставив локти и уперев руки в бёдра? Но К. не захотел больше допытываться с вопросами до хозяина, боясь согнать с его лица улыбку, которую он, наконец-то, завоевал; он просто сделал ему знак открыть дверь и вышел навстречу прекрасному зимнему утру.

Теперь К. мог видеть Замок вдалеке, отчётливо очерченный в чистом воздухе и выделяющийся ещё отчётливее из-за тонкого покрывала снега повсюду, который изменял очертания всего на чём он лежал. В действительности, как ему показалось, на Замковой горе снега выпало гораздо меньше, чем здесь, в Деревне, где К. было так же трудно идти по дороге, как и вчера. Здесь снег доходил до окон домов и давил на низкие крыши, тогда как на горе всё поднималось в воздух свободно и легко, или, по крайней мере, так казалось отсюда.

В целом Замок, видневшийся издали, оправдал ожидания К. Это был не старый рыцарский замок времён средневековья и не помпезное новое сооружение, а представлял собой множество строений, некоторые из которых были двухэтажными, но многие были ниже и тесно прижимались друг к другу. Если не знать, что это Замок, то его можно было бы принять за небольшой городок. К. видел только одну башню возвышавшуюся над ним и не мог понять, просто это башня или церковь. Вокруг неё кружили стаи ворон. Не отрывая взгляда от Замка, К. пошёл дальше, не обращая внимания ни на что другое. Но, подходя всё ближе, он начал понемногу разочаровываться в Замке: в конце концов, это был всего лишь жалкий городок из домишек, лепящихся один к другому, и отличающийся лишь тем, что был весь выстроен из камня, но краска давно облупилась, а сам камень, казалось, мог рассыпаться от одного прикосновения. К. мельком представил свой родной город, который едва ли бы уступил этому Замку. Если бы он приехал сюда только ради того, чтобы взглянуть на него, он бы проделал долгий путь впустую, и лучше бы он снова навестил старый дом, в котором так давно не был. Мысленно он сравнил колокольню церкви из своего детства с башней наверху. Его колокольня, сужающаяся к шпилю и опускающаяся к широкой крыше, покрытой красной черепицей, была, конечно, земным строением – а разве умеем мы строить иначе? – но даже она была возведена для более высокой цели, чем эти теснящиеся, низкие дома, и заявляла о себе яснее, чем унылый, обыденный мир этих мест. Башня наверху – единственная хорошо видимая – теперь казалась частью жилого строения, возможно, главной части замка. Это было незамысловатое округлое сооружение, частично увитое плющом, с маленькими оконцами, которые теперь сияли на солнце – в этом зрелище было что-то безумное, – с пристройкой в форме балкона наверху, с ненадежными, неровными зубцами, которые, словно нарисованные неосторожной и встревоженной детской рукой, зигзагообразно врезались в голубое небо. Как будто какой-то унылый обитатель этого места, которому, на самом деле, следовало бы оставаться запертым в самой отдалённой комнате дома, вдруг пробился сквозь крышу и выпрямился, чтобы явить себя всему миру.

К. снова остановился, будто стояние на месте улучшало его способности рассуждать. Но ему никак не удавалось сосредоточиться. За деревенской церковью, где он сейчас находился (на самом деле, это была всего лишь часовня, вытянувшаяся в стороны, словно амбар, чтобы вместить всех прихожан), располагалась школа.

Это было длинное, низкое строение, причудливо сочетавшее в себе черты чего-то временного и очень древнего. Оно стояло посреди огороженного железной оградой сада, который весь был покрыт снегом. Дети как раз выходили из школы вместе с учителем. Они толпились вокруг него, не сводя с учителя глаз, и они всё время говорили, так быстро, что К. не мог разобрать, о чём они галдят. Учитель, маленький, узкоплечий, тщедушный человек, державшийся очень прямо, но не выглядевший при этом смешным, уже издали заметил К. – ведь, кроме его собственного немногочисленного стада, К. был единственной живой душой, которую здесь можно было узреть. К., как чужой здесь, поздоровался первым, заметив, что, несмотря на свой маленький рост, учитель привык распоряжаться. «Доброе утро, сударь», – сказал он. Дети вдруг замолчали, и учитель, вероятно, оценил эту внезапную тишину, когда все ждут его слов. «Рассматриваете Замок?» – спросил он мягче, чем ожидал К., но таким тоном, будто ему не нравилось то, что делает К. здесь. «Да», – сказал К. «Я здесь чужой, только вчера вечером приехал в Деревню». «Вам Замок не нравится?» – быстро спросил учитель. «Почему?» – спросил К., слегка удивлённый этим вопросом. И он повторил за учителем его слова, но более непринуждённо: «Нравится ли мне Замок? Почему вы думаете, что нет?» – «Приезжим никогда не нравится», – сказал учитель. Тут К. решил сменить тему, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы не понравиться учителю, и спросил: «Вы, наверное, знаете графа?» – «Нет», – сказал учитель и уже хотел было отвернуться от К., но тот не сдавался и переспросил: «Как? Вы не знаете графа?» – «Почему вы думаете, что я должен его знать?» – очень тихо спросил учитель и добавил громче, по-французски: «Пожалуйста, не забывайте, что здесь со мной невинные дети». Это навело К. на мысль задать ему другой вопрос: «Можно мне как-нибудь навестить вас, господин учитель? Я рассчитывал пробыть здесь некоторое время, но я чувствую себя совершенно одиноким; у меня мало общего с местными жителями, и я полагаю ещё меньше с Замком». – «Между местными жителями и Замком нет большой разницы», – сказал учитель. – «Может, и нет, – согласился К., – но это не меняет моего положения. Можно мне как-нибудь зайти к вам?» – «Я живу на Шваненгассе, у мясника». Это было скорее утверждение, чем приглашение, но К. всё равно сказал: «Хорошо, тогда я приду». Учитель кивнул и пошёл дальше вместе с толпой детей, которые снова принялись галдеть. Вскоре они скрылись из вида на улице, круто спускавшейся под гору.

Но К. был рассеян, его беспокоил этот разговор. Впервые с момента приезда он вдруг почувствовал настоящую усталость. Сперва долгий путь сюда, казалось, совсем не беспокоил его – а ведь он шёл целыми днями, шаг за шагом, всё дальше и дальше! – но теперь вся эта тяжесть брала своё, да ещё и в самое неподходящее время. Его неудержимо тянуло к новым знакомствам, но каждое из них лишало его сил всё сильнее. Если он заставит себя дойти хотя бы до входа в Замок сегодня, этого будет более чем достаточно в его нынешнем состоянии.

И он зашагал дальше, но путь был долгим. Сейчас он находился на главной улице Деревни, которая не вела к Замковой горе, а лишь проходила рядом с ней, прежде чем свернуть в сторону, словно нарочно, и хотя она не удалялась от Замка, но и не приближалась к нему. К., однако, всё думал, что дорога в конце концов приведет его к Замку, и, уже только из-за этого ожидания, он пошёл дальше. Из-за своей усталости он всё не решался свернуть с дороги, не переставая удивляться по пути размерам Деревни, которая, казалось, никогда не кончится; он проходил всё больше и больше маленьких домишек заваленных снегом, с окнами, покрытыми инеем, но людей нигде не было видно, – поэтому он, наконец, свернул с дороги, по которой упорно шел, и шагнул в узкий переулок, где снег лежал ещё глубже. Вытаскивать из него постоянно вязнувшие ноги, было нелегким делом. Он весь покрылся потом от такой работы и вдруг остановился, не в силах идти дальше.

Но он был не совсем одинок здесь: справа и слева от него стояли дома. Он слепил снежок и бросил его в ближайшее окно. Входная дверь тут же распахнулась – первая дверь, которая открылась перед ним за всю дорогу через Деревню, – и он увидел старика в коричневой меховой безрукавке, склонившего голову набок, – выглядел он одновременно хрупким и дружелюбным. «Могу я к вам зайти ненадолго?» – спросил К. «Я очень устал». Он не слышал, что говорил старик, но с благодарностью заметил, что ему по снегу подталкивают доску. Он поставил одну за другой свои ноги на доску, и, сделав ещё пару шагов, оказался внутри дома.

Теперь он был в большой, плохо освещённой комнате. Войдя в неё, К. поначалу ничего не мог разобрать. Он приостановился и чуть было не упал, запнувшись о корыто; женская рука отвела его. Он услышал, как в углу комнаты кричат дети. Из другого угла валил пар, расходясь по комнате, и превращая сумерки в белую тьму. К. словно оказался в облаках. «Да он пьян», – сказал кто-то. «Кто вы такой?» – крикнул властный голос и добавил, вероятно, обращаясь к старику: «Зачем ты его впустил? Всех что-ли впускать, кто шляется по улицам?» – Я графский землемер, – сказал К., оправдываясь перед всё ещё невидимым собеседником. – А, это землемер», – раздался женский голос, и наступила полная тишина. «Вы меня знаете?» – удивился К. «Да, конечно», – коротко бросил ему в ответ обладатель первого голоса. Но знание того, кто такой К., казалось, не располагало к нему этих людей. Наконец, пар немного рассеялся, и К. постепенно стал различать окружающие предметы. Похоже, сегодня в доме был банный день. Возле двери стирали бельё. Пар шёл из левого угла, где двое мужчин плескались в горячей воде в деревянной лохани, какой К. прежде и не видывал; она была размером с двуспальную кровать. Но ещё более необыкновенным, хотя и трудно было сказать, почему, был правый угол комнаты. Сквозь большой проём, единственное отверстие в задней стене гостиной, проникал бледный, снежный свет, несомненно, со двора, и отбрасывал шёлковый блеск на платье женщины, которая почти лежала – так устало она выглядела – в высоком кресле в этом углу. Она держала на руках грудного ребёнка. Рядом с креслом играло несколько детей, очевидно, деревенских, хотя сама она не выглядела деревенской, но её болезнь и усталость придавали ей некие благородство и утонченность. «Садитесь», – крикнул один из мужчин, с усами и бородой, шумно дыша открытым под усами ртом. Он взмахнул рукой над краем лохани – комичное зрелище! – показывая на сундук так, что брызги горячей воды попали К. на лицо. Старик, впустивший К., уже сидел на этом сундуке, погружённый в раздумья. К. обрадовался возможности наконец сесть. Никто потом больше не обращал на него внимания. Молодая женщина у корыта, светловолосая и полнотелая, тихонько напевала, стирая, мужчины топали ногами и вертелись в лохани, отгоняя детей, которые всё время норовили к ним приблизиться, пригоршнями воды, брызги от которых долетали до К., женщина в кресле лежала, словно безжизненная, даже не глядя на ребенка у своей груди, устремив ничего не выражающий взгляд вверх.

К., наверное, довольно наблюдал эту не меняющуюся, печальную, но одновременно прекрасную сцену, а потом, должно быть, заснул, потому что, когда его окликнул громкий голос, он вздрогнул и открыв глаза, обнаружил, что его голова лежит на плече старика, сидевшего рядом с ним. Мужчины закончили мыться в лохани – теперь в ней плескались дети, а светловолосая женщина присматривала за ними – и стояли теперь полностью одетые перед К. Бородач с громким голосом оказался на вид менее внушительным из них двоих. Другой мужчина, не выше своего товарища и с гораздо более редкой бородой, был тихим, медлительным человеком, крепкого телосложения, с широким лицом, и стоявшим наклонив голову. «Господин землемер, – сказал он, – простите за невежливость, но вам здесь нельзя оставаться». – «Я и не собирался здесь оставаться, – сказал К., – только немного отдохнуть. Теперь я чувствую, что набрался сил и могу идти своей дорогой». – «Вас, наверное, удивляет, что мы так негостеприимны», – сказал мужчина, – «но гостеприимство здесь не в обычае, и гостей нам не надобно». Слегка освежившись после сна и слушая его внимательнее, чем прежде, К. был даже рад слышать столь откровенную речь. К этому времени он уже двигался свободнее и, стуча палкой по полу, приблизился к женщине в кресле. Себе он сейчас показался самым высоким человеком в комнате.

«Конечно, – сказал К. – Зачем вам гости? Но ведь иногда и гость может пригодиться, например, я, как землемер». – «Этого я не знаю, – медленно ответил мужчина. – Если они за вами посылали, то, наверное, вы им и нужны, но это отдельный случай. Что касается нас, то мы люди простые, со своими правилами, и вы нам это в вину вменить не можете». – «Нет, нет, – возразил К. – напротив, я благодарен за приют вам всем в этом доме». И пока никто из них ничего от К. не ожидал, он внезапно развернулся и оказался перед женщиной. Она подняла на К. взгляд своих усталых голубых глаз; полупрозрачный шёлковый платок спускался ей до середины лба, а к груди прильнул младенец. «Кто ты?» – спросил К. Пренебрежительно – и было непонятно, относилось ли её пренебрежение к К. или к её собственным словам – она ответила: «Я из Замка».

Всё это заняло совсем немного времени, но двое мужчин уже стояли по обе стороны от К., и молча вели его под руки к двери, словно у них не было другого способа заставить его уйти. Старик, наблюдавший за происходящим, вдруг обрадовался и захлопал в ладоши. Женщина стиравшая бельё тоже рассмеялась, стоя среди детей, которые вдруг затеяли шумную игру.

Теперь К. снова оказался а улице, мужчины наблюдали за ним с порога. Снова пошёл снег, но, как будто, стало чуть светлее. Бородатый нетерпеливо крикнул: «Куда вы собираетесь идти? Это дорога к Замку, а это дорога к Деревне». К. не ответил, но обратился к другому мужчине, который, несмотря на внушительный вид, казался ему более обходительным: «Кто вы? Кого я должен благодарить за свой отдых?» – «Я Лаземан, кожевник, – был ответ, – а благодарить вам никого не надо». – «Хорошо», – сказал К. «Возможно, мы ещё встретимся». – «Не думаю», – ответил мужчина. В этот момент бородач, подняв руку, крикнул: «Привет, Артур! Здорово, Иеремия!» К. обернулся. Значит, и на улицах Деревни всё-таки были люди! Двое молодых людей шагали по дороге от Замка. Они были среднего роста, очень стройные, в облегающей одежде, и лица их тоже были очень похожи: смуглый цвет кожи оттенял их чёрные остроконечные бородки. Они шли на удивление быстро, несмотря на то, что дорога была завалена снегом, одновременно выбрасывая вперёд длинные ноги. «Как у вас дела?» – крикнул бородач. Ему приходилось говорить громко, чтобы объясниться с ними, так быстро они шли, не останавливаясь. «У нас тут дела», – ответили они, смеясь. «Где?» – «На постоялом дворе». – «И мне туда», – крикнул К., и его голос вдруг перекрыл собой все остальные. Ему страшно захотелось, чтобы эти двое взяли его с собой. Знакомство с ними, казалось, ничего особенного ему не сулило, но они, очевидно, были бы хорошими и весёлыми спутниками по дороге. Однако, хотя они и услышали слова К., они только кивнули ему, не останавливаясь и через мгновение исчезли из вида.

К. остался стоять на улице один, по колено в снегу. Да и зачем ему было вытаскивать ногу из снега, если при следующем шаге она увязла бы ещё глубже? Кожевник и его друг, обрадованные тем, что они, наконец, избавились от К., медленно вернулись в дом через дверь, которая была приоткрыта, не спуская с него глаз. К. остался один под всё застилающим снегом. «Если бы я попал сюда случайно, а не нарочно, – подумал он, – я бы, наверное, впал в отчаяние»

В доме слева от него открылось небольшое оконце. Закрытое, оно казалось тёмно-синим, видно, отражая снег, и оно было таким крошечным, что теперь, когда его открыли, нельзя было даже разглядеть всё лицо человека за ним, только его глаза: состарившиеся и карие. «Вон он стоит», – услышал К. дрожащий женский голос. «Это землемер», – ответил голос мужчины. Его обладатель подошёл ближе к окну и тоном, в котором не было враждебности, но как будто желая убедиться, что на улице рядом с его домом всё в порядке, спросил: «Кого вы ждёте?» – «Жду сани, которые меня подвезут», – ответил К. «Сюда сани не поедут», – сказал мужчина. «Здесь дорога непроезжая». «Но это же дорога к Замку», – возразил К. «И всё же», – сказал мужчина с какой-то непреклонной ноткой в голосе, – «здесь дорога непроезжая». Оба они замолчали. Но мужчина, очевидно, о чём-то размышлял, потому что окно всё ещё было открыто, и из него струился дымок. «Дорога очень плохая», – сказал К., чтобы поддержать разговор. Однако мужчина ответил только: «Да, конечно». Через некоторое время, однако, он добавил: «Если хотите, я отвезу вас на своих санях».

«Да, пожалуйста», – сказал К., обрадовавшись. «Сколько вы с меня возьмёте?» – «Ничего», – ответил мужчина к великому удивлению К. «Я с вас ничего не возьму, – объяснил он, – ваше место в Замке. Куда вы хотите поехать?» – «Ну, в Замок», – поспешил ответить К. «Нет, тогда я не поеду», – сразу отрезал мужчина. «Но моё место в Замке», – сказал К., повторяя его слова. «Может быть», – получил он холодный ответ. «Тогда отвезите меня на постоялый двор», – сказал К. «Хорошо», – сказал мужчина. «Я сейчас подгоню сани». Ничто в этом разговоре не звучало особенно дружелюбно; скорее, это было похоже на какую-то корыстную, тревожную, въедливую попытку убрать К. с того места, где он стоял перед домом. Ворота со двора отворились, и из них выехали небольшого размера сани, запряжённые тщедушной лошадёнкой. Видно было, что на них ничего тяжёлого никогда не возилось, и даже сиденья никакого там не было. За ними показался хозяин саней. Он, хотя и был ещё не стар, уже выглядел дряхлым: сутулился и хромал, а лицо у него было красное, словно он простудился. Он казался меньше ростом из-за туго обмотанного вокруг шеи шерстяного шарфа. Мужчина явно был болен и вышел из дома только для того, чтобы увести К. отсюда. К. что-то ему сказал по этому поводу, но мужчина не обратил на его слова никакого внимания. К. выяснил только, что он – Герстекер, извозчик, и привёл сюда эти неудобные сани, потому что они как раз стояли наготове, а запрягать другие заняло бы слишком много времени. «Садитесь», – сказал он, тыкая хлыстом на заднюю часть саней. «Я сяду рядом с тобой», – предложил К. «Я пойду рядом с санями», – сказал Герстекер. «Но почему?» – спросил К. «Я пойду рядом», – повторил Герштеккер и вдруг зашёлся в таком жестоком приступе кашля, что ему пришлось упереться ногами в снег и ухватиться за сани, чтобы не упасть. К. больше ничего не сказал, и сел в сани сзади; кашель мужчины понемногу прошёл, и они тронулись.

Замок наверху, теперь странно тёмный, место, куда К. надеялся сегодня добраться, снова отступал вдаль. Но словно намекая, что это лишь временное прощание, там зазвонил колокол – живой, весёлый, хотя и в чём-то томительный, – и сердце на мгновение дрогнуло, словно почувствовав со страхом некую неясную надежду. Но вскоре звон этого большого колокола затих, уступив место слабому, монотонному звону колокола поменьше, который возможно, тоже находился в Замке, а может быть, и в Деревне. Этот звон намного более соответствовал медленному движению К. с немощным, но упорным возницей.

«Знаешь, – вдруг крикнул К. (они были около церкви, дорога к гостинице была уже близкой, и К. подумал, что, пожалуй, уже можно сделать такое замечание), – я очень удивлён, что ты не побоялся меня подвезти. Это, вообще, здесь дозволяется?» Но Герстекер не обратил на его вопрос внимания и продолжал идти рядом с лошадью. «Эй!» – снова крикнул К., слепил из снега прилипшего к саням снежок и бросил его. Снежок угодил Герстекеру прямо в ухо. Он остановился и обернулся, но когда К. увидел его совсем близко – сани в этот момент продвинулись чуть вперёд, – когда он увидел его сгорбленную фигуру, словно его кто-то согнул как куклу, красное узкое лицо с щёками, одна из которых была гладкой, а другую перекосило, его почти беззубый рот, полуоткрытый, будто для того, чтобы лучше слушать, он обнаружил, что ему придется повторить то, что он только что сказал с поддразниванием, но на этот раз с состраданием, и он спросил, накажут ли Герстекера за то, что он подвёз К. на своих санях. «Чего тебе надо?» – непонятливо спросил Герстекер, и не дожидаясь дальнейших объяснений, подстегнул свою клячу, и они двинулись дальше.

Когда они почти добрались до постоялого двора, который К. узнал по повороту дороги, он с удивлением обнаружил, что уже совсем стемнело. Давно ли он вышел отсюда на прогулку? Всего час или два, по его подсчётам. И он ушёл утром и с тех пор даже не почувствовал голода. И день был совсем недавно, а вот поди ж ты, уже и вечер наступил. «Коротки нынче дни, коротки», – сказал он себе, слезая с саней и направляясь к постоялому двору.

На небольшой лестнице поднимавшейся к дому он увидел обнадеживающее его сердце зрелище: хозяин высоко поднял фонарь и светил им в его сторону. Вспомнив об извозчике, К. остановился. Тут же где-то в темноте рядом раздался кашель; это был он. Что ж, К., наверное, с ним скоро снова встретится. Только поднявшись по лестнице, где его почтительно приветствовал хозяин, он увидел двух мужчин стоявших по обе стороны двери. Взяв фонарь из рук хозяина, он посветил на них; это были те самые незнакомцы, с которыми он уже встречался, и которых называли Артуром и Иеремией. Они радостно приветствовали его, отдав честь. К. вспомнил дни своей военной службы, самые счастливые в его жизни, и рассмеялся. «Ну, так кто же вы?» – спросил он, переводя взгляд с одного на другого. «Твои помощники», – ответили они. «Верно, это помощники и есть», – тихим голосом подтвердил хозяин. «Что?» – спросил К. «Так вы говорите, что вы мои старые помощники, которые шли за мной, и которых я жду?» Они заверили его, что так оно и есть. «Хорошо», – сказал К. немного помолчав. «Хорошо, что вы пришли. Но, – добавил он, подумав ещё немного, – вы сильно опоздали. Это большая оплошность с вашей стороны». – «Нам пришлось очень долго добираться», – сказал один из них. «Долго добираться?» – повторил К.. «Но я видел, как вы шли из Замка». – «Да», – подтвердили они, но ничего дальше не объяснили. «Где же тогда ваши инструменты?» – спросил К. «У нас их нет», – ответили они. «Я имею в виду землемерные инструменты, которые я вам доверил», – сказал К. «У нас их нет», – повторили они. «Ну, и странные же вы люди!» – удивился К. «Да вы, вообще, что-нибудь смыслите в землемерных работах?» – «Нет», – сказали они. «Но если вы утверждаете, что вы мои бывшие помощники, то вы должны знать в этом толк», – настаивал К. Они только молчали ответ. «А ну, пойдёмте», – сказал К., подталкивая их в дом впереди себя.

Глава 2 Варнава

Они все трое молча уселись за небольшой столик в буфете постоялого двора с кружками пива; К. – посередине, его помощники – справа и слева от него. Из других столов занят был только один, за которым сидели местные крестьяне, также как и вчера вечером. «Непросто мне придётся с вами обоими», – сказал К., снова сравнивая их лица. «Как мне понять, кто из вас кто? Единственная разница между вами – ваши имена, а в остальном, – он запнулся на мгновение, – в остальном вы похожи, как две змеи». Они заулыбались в ответ. «Другие нас легко различают», – возразили они. «Я верю вам», – сказал К. «Сам был этому свидетелем, но у меня только свои глаза, а ими я вас различить не могу. Поэтому обращаться я к вам буду как к одному человеку и называть вас буду обоих Артурами, так же, вроде бы, одного из вас кличут – тебя?» – спросил К. одного из помощников. «Нет, – ответил тот, – меня зовут Иеремия». – «Ну, это неважно, – сказал К., – теперь вы оба будете Артурами. Если я куда-то пошлю Артура, то вы оба пойдёте, если я дам Артуру работу, вы оба её выполните. С одной стороны, это будет недостатком, так как я не смогу поручить вам задания по отдельности, но с другой – преимуществом, поскольку вы тогда вместе будете отвечать за всё, что я прикажу вам сделать. Как вы будете делить работу между собой, мне всё равно, только не вздумайте извиняться за свои промахи потом по отдельности. Для меня вы будете просто одним человеком». Они подумали и сказали: «Нам это будет очень неприятно». «Ещё бы», – сказал К. «Конечно, вам это не понравится, но так оно и будет». Он уже какое-то время наблюдал за одним из местных крестьян, что слонялся возле их столика; наконец, тот решился, наклонился к одному из помощников и вознамерился что-то прошептать ему на ухо. «Прошу меня извинить!» – громко сказал К., хлопнув рукой по столу и привставая. «Это мои помощники, и у нас здесь совещание. Никто не имеет права нас беспокоить». – «Ох, простите, простите», – испуганно заохал в ответ крестьянин, пятясь назад, чтобы вернуться к своей компании. «Я хочу, чтобы вы оба накрепко это запомнили», – сказал К., снова садясь. «Вы не должны здесь ни с кем разговаривать без моего разрешения. Я здесь чужой, а если вы, действительно, мои старые помощники, то и вы тоже здесь чужие. Поэтому мы, трое чужаков, должны держаться вместе. В этом вам моя рука». Они с готовностью протянули К. руки. «Лапы свои ко мне не тяните, – сказал он, – а приказ мой остаётся в силе. Сейчас я пойду спать и вам советую сделать то же самое. Мы уже пропустили целый рабочий день, а завтра рано с утра надо начинать работу. А ещё лучше отыщите сани, чтобы доехать до Замка и чтобы они были готовы вместе с вами к шести утра у постоялого двора». «Хорошо», – сказал один из помощников. Но другой возразил: «Вот ты говоришь «хорошо», а сам знаешь, что это невозможно». – «А ну-ка, тихо!» – сказал К. «Вы, что это, уже начали действовать в разнобой?». Но тут помощник, заговоривший первым, сказал: «Он прав, это невозможно. Посторонним без разрешения вход в Замок не дозволяется». – «И куда нам тогда нужно обратиться за этим разрешением?» – «Не знаю. Может быть, к господину кастеляну». – «Хорошо, тогда мы сделаем это по телефону. Бегите оба и немедленно позвоните кастеляну». Они тут же бросились к телефону, соединились с Замком, мешая один другому, и показывая своим видом, что готовы всеми силами услужить К., спросили в трубку, может ли К. приехать с ними в Замок следующим днём.

Ответ был «нет», и его К. расслышал, не вставая из-за столика. «Ни завтра, ни в любое другое время», – добавили по телефону. «Сам позвоню», – сказал К., поднимаясь. До сих пор, если не считать случая с крестьянином возле их столика, никто не обращал особого внимания на К. и его помощников, но последнее его замечание привлекло внимание всех, кто был в буфете. Толпа народа окружила К., и хотя хозяин постоялого двора старался оттеснить собравшихся от телефона, они все сгрудились полукругом возле К. Большинство из них придерживалось мнения, что К., вообще, не получит никакого ответа. Ему пришлось попросить их замолчать, добавив, что их мнения его совсем не интересуют. Из трубки шло какое-то гудение, подобно которому К. никогда прежде не приходилось слышать по телефону. Это был словно гул бесчисленных детских голосов – не то чтобы даже гул, скорее, пение, очень-очень далёкое, – но этот звук, как ни странно, складывался в один высокий голос, ударяющий в ухо так, точно пытаясь проникнуть дальше, чем просто в человеческий слух. К. слышал его, но ничего не говорил; он опёрся левой рукой на телефонную стойку и слушал, слушал…

Он не знал, сколько времени он так простоял там, но неожиданно хозяин дёрнул его за пальто и сказал, что кто-то прибыл к К. с сообщением. «Уйди прочь!» – сердито крикнул К., возможно, даже в телефон, потому что в этот момент на другом конце провода кто-то ответил, и состоялся следующий разговор. «Говорит Освальд – кто на проводе?» – спросил говорящий строгим, надменным голосом, в котором, правда, слышался небольшой дефект речи, который, как показалось К., он пытался компенсировать нарочитой строгостью. К. заколебался, называть ли ему своё имя или нет; сейчас он был бессилен перед телефоном, собеседник мог сделать с ним что угодно: накричать на него, бросить трубку. Если бы это случилось, то К. лишил бы себя возможности чего-то добиться, того, что могло бы быть для него весьма важным. Нерешительность К. вызвала у говорившего нетерпение. «Кто на проводе?» – повторил он и добавил: «Мне бы очень хотелось, чтобы вы не загружали так телефонную линию. Нам уже звонили от вас всего минуту назад». Не обратив внимания на это замечание, К. вдруг решился и объявил: «Говорит помощник землемера». – «Какой помощник? Какой землемер?» К. вспомнил вчерашний разговор. – «Спросите Фрица», – коротко сказал он. К его удивлению это сработало. Но больше всего он подивился организованности чиновников там, наверху, ведь ответ был: «Да, да, я знаю. Вечно этот землемер! Да, да, и что ещё? Какой помощник?» – «Йозеф», – сказал К. Он был слегка смущён тем, как местные жители перешёптывались за его спиной; очевидно, им не понравилось, что он назвался чужим именем. Но К. некогда было об этом беспокоиться, потому что разговор поглощал всё его внимание. «Йозеф?» – переспросили его. «Нет, помощников зовут…, – тут проскочила пауза, говоривший с кем-то консультировался, – их зовут Артур и Иеремия». – «Это новые помощники», – сказал К. «Нет, это старые». – «Это всё новые помощники, а я старый, я прибыл позже землемера, и попал сюда только сегодня». – «Нет!» – ответил говоривший, уже повышая голос. «Но тогда кто я?» – спросил К., напротив сохраняя спокойствие. И после паузы тот же голос, с тем же дефектом речи, но прозвучавший на тон ниже, и внушающий больше уважения, согласился: «Ты старый помощник».

К. прислушивался к изменившемуся звуку этого голоса и чуть было не пропустил следующий вопрос: «Что тебе нужно?» Ему захотелось бросить трубку, не дожидаясь продолжения разговора. Но он был вынужден говорить: «Когда мой начальник может придти в Замок?» – «Никогда», – последовал ответ. «Хорошо», – сказал К. и повесил трубку.

Крестьяне напиравшие на него сзади приблизились уже почти вплотную, и его помощники, украдкой поглядывая на К., старательно их сдерживали. Однако, похоже, что делали они это лишь для вида, а местные, довольные результатом разговора, понемногу сами разошлись. Затем сзади в толпу врезался человек, разделив её надвое, поклонился К. и подал ему письмо. Держа письмо в руке, К. глядел на посланника, который вдруг показался ему важнее самого послания. Он был очень похож на его помощников: такой же стройный как они, одетый в облегающую одежду, ловкий и проворный, но он был совсем другим. Вот его бы К. с удовольствием взял к себе в помощники! Посланник немного напомнил ему женщину с ребёнком, которую он недавно видел в доме кожевника Лаземана. Одежда его была почти белой, но похоже, сделана была не из шёлка, а из обычной ткани для зимы, но выглядела изысканно, как шёлковый костюм, что надевают для торжественных случаев. Лицо у него было ясное и открытое, с огромными глазами. Его улыбка была необыкновенно доброй и согревающей, и хотя он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту улыбку, ему это не удалось. «Кто ты?» – спросил К. «Меня зовут Варнава, – ответил тот, – я посыльный». Его губы двигались мужественно и в то же время нежно, когда он говорил. «Ну и как вам здесь нравится?» – спросил К., указывая на крестьян, которые всё ещё не отошли от него в сторону. Они смотрели на К. своими уродливыми лицами – их черепа выглядели так, будто их колотили чем-то тяжёлым сверху, и от этого они расплющились, а черты их лиц исказились от боли от этого битья – они тупо смотрели на него, разинув рты с вывернутыми губами, и в то же время не видели его, потому что иногда их взгляд блуждал, надолго задерживаясь на каком-нибудь обычном предмете, прежде чем снова вернуться к К. Он показал на своих помощников, которые стояли вместе, прижавшись щеками друг к другу и одинаково улыбались – и трудно было сказать, смиренной или заносчивой улыбкой. Он указал на всех этих людей, как бы представляя Варнаве свиту, навязанную ему особыми обстоятельствами, и ожидая – что подразумевало близость между ним и Варнавой (это сейчас было важно для К.), что Варнава сразу заметит разницу между ним и ними. Но Варнава не откликнулся на его призыв – хотя, как легко можно было заметить, с видом полнейшей невинности – и пропустил его мимо ушей, словно вышколенный слуга, слышащий, только те слова господина, что связаны лишь с его прямыми обязанностями. Он просто поглядел в те стороны, какие требовал вопрос К., поздоровался взмахом руки со знакомыми крестьянами, и обменялся парой слов с помощниками, и всё это получилось у него легко и как бы само собой, хотя он и был на них совсем непохожим. К., разочарованный этим, но не сломленный, вернулся к письму, которое держал в руке, и распечатал его. В письме говорилось следующее: «Уважаемый господин, как Вам известно, Вы приняты на графскую службу. Вашим непосредственным начальником является староста, который как глава общины, сообщит Вам все дальнейшие подробности, касающиеся Вашей работы и Вашего вознаграждения, и которому Вы должны будете подчиняться. Тем не менее, я сам буду также присматривать за Вашей деятельностью. Варнава, посыльный, что доставил это письмо, будет время от времени встречаться с Вами, узнавать Ваши нужды и сообщать о них мне. Вы увидите, что я всегда готов угодить Вам, насколько это возможно. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы мои работники были довольны». Сама подпись была неразборчива, но за ней шли слова: «Начальник канцелярии». «Подожди немного!» – торопливо сказал К. Варнаве, который ему поклонился, и подозвал хозяина, чтобы тот отвёл его в отдельную комнату, сказав ему, что он хочет побыть в одиночестве, чтобы изучить письмо во всех подробностях. При этом он вспомнил, что, хотя Варнава ему и понравился, но он был всего лишь посыльным, и заказал ему пива. К. остановился посмотреть, как тот это воспримет; но Варнава остался явно доволен и сразу же всё выпил. Сам К. отправился дальше в сопровождении хозяина. Но тот смог отвести К. лишь маленькую комнатку на чердаке постоялого двора, да и то, это вызвало затруднения, поскольку там раньше спали двое служанок и их пришлось оттуда форменным образом выгонять. Но кроме того, что выпроводили служанок, больше ничего не было сделано, и в остальном комната выглядела так, как будто ничего и не изменилась: на единственной кровати не было постельного белья, а были лишь пара подушек и одеяло, оставленные в том же виде, в каком они были после прошлой ночи; на стенах висело несколько картинок со святыми и фотографии солдат. Комнату даже не проветрили как следует; очевидно, надеялись, что новый гость не задержится здесь надолго, и не сделали ничего, чтобы его удержать. Но К. не обратил на это внимания; он завернулся в одеяло и принялся перечитывать письмо при свете свечки.

На бумаге не всё было так гладко, как сначала показалось К.; были отрывки, где к нему обращались как к свободному человеку, чьи права признавались, например, во вступительном приветствии и в части посвященной его требованиям.

Но с другой стороны, в письме были и места, где к нему открыто или косвенно обращались как к простому сотруднику, вряд ли достойному даже внимания со стороны руководителя канцелярии, который, очевидно, полагал, что должен приложить усилия, чтобы «присматривать за ним», в то время как его настоящим начальником, которому он фактически «должен будет подчиняться», был только деревенский староста, а его единственным коллегой, возможно, станет лишь сельский полицейский. Эти противоречия, безусловно, были настолько вопиющими, что, должно быть, были сделаны намеренно. Учитывая, что письмо исходило от столь авторитетного лица, К. даже не допускал безрассудной мысли о том, что в нём могла укрыться какая-либо двусмысленность. Вместо этого он скорее увидел, что ему предлагается выбор: возможность поступить так, как ему нравится, с предложениями этого письма и решить, хочет ли он быть деревенским работником, который, казалось бы, имеет связь с Замком, но это связь лишь кажущаяся, или же он мог стать сотрудником, условия работы которого на самом деле полностью определяются посланием, принесённым Варнавой. К. не колебался в выборе ни мгновения, да он и не стал бы колебаться, даже не получив здесь ещё жизненного опыта. Только работая в Деревне, как можно дальше от господ в Замке, он мог хоть чего-то добиться от самого Замка. Тогда деревенские жители, которые сейчас смотрят на него с таким подозрением, начнут понемногу общаться с ним, как только он станет, если не их закадычным другом, но по крайней мере, одним из них, неотличимым, скажем, от Герстекера или Лаземана, – а это должно произойти очень скоро, от этого зависит всё, – и тогда, он был уверен, перед ним откроются все двери, которые остались бы закрыты для него навсегда, и не только закрыты, но и даже невидимы, если бы он зависел только от благосклонности господ наверху. Конечно, всегда существовала опасность, и в письме она была в достаточной степени подчёркнута, даже, можно сказать, представлена с некоторым удовольствием, как будто без неё было обойтись. Дело было в том, что он трактовался здесь подневольным человеком. «Служба», «начальник», «работа», «условия оплаты», «ответственный», «рабочие»: письмо было переполнено подобными определениями, и даже когда говорилось что-то другое, более личное, то и оно было написано с этой же точки зрения. Так что, если К. хочет здесь работать, он может приступать немедленно, но в таком случае, он должен делать это со всей серьёзностью, не оглядываясь ни на что другое. К. понимал, что никто не будет здесь принуждать его силой, этого он боялся меньше всего здесь, но он опасался, что его будет подтачивать удручающее окружение, он боялся привыкнуть к разочарованиям, он боялся незаметного влияния каждого мгновения, – но он должен бороться с этой опасностью. В письме ведь не умалчивалось о том, что если возникнут какие-либо разногласия, то только по неосторожности К., – правда, об этом говорилось деликатно, вскользь, и только неспокойная совесть К. (неспокойная, а не отягощённая виной) могла заметить это в трёх словах «как вам известно», подразумевавших, что он поступил на службу в Замок. К. сам подал прошение о приёме на службу и теперь знал, как теперь это устанавливалось в письме, что он принят на службу к графу.

К. снял со стены одну из картинок и повесил письмо на гвоздик вместо неё . Если он будет жить в этой комнате, то и письмо пускай висит здесь.

Затем он спустился в буфет. Его помощники и Варнава сидели за маленьким столиком. «А, вот вы где», – сказал К. без всякой причины, просто потому, что он был рад видеть здесь Варнаву, который тут же поднялся на ноги при его виде. Как только К. оказался в буфете, крестьяне тоже встали и подступили к нему поближе; похоже, у них вошло в привычку ходить за ним по пятам. «Чего вы всё время от меня хотите?» – крикнул К. Они не обиделись на его неприязнь и медленно вернулись на свои места. Один из крестьян, отворачиваясь, сказал в качестве объяснения, но с необъяснимой ухмылкой, которую повторили некоторые его товарищи: «Того и глядишь, что узнаешь здесь что-то новенькое», и он облизнул губы, как будто это «новенькое» было чем-то лакомым на вкус. К. промолчал в ответ, чтобы от него отстали; было бы хорошо, чтобы они почувствовали к нему хоть немного уважения, но едва он сел рядом с Варнавой, как почувствовал, что кто-то из крестьян уже дышит ему в затылок; мужчина сказал, что пришел за солонкой, но К. так топнул на него ногой, что тот в страхе убежал без неё. Вывести из себя К. было нетрудно; достаточно было, например, настроить против него некоторых крестьян, чтобы их настойчивое внимание раздражало его больше, чем сдержанность других. Но и в поведении первых прослеживалась некая сдержанность, ибо если бы К. сел за их стол, они сразу встали бы и ушли. Разве что присутствие Варнавы немного сдерживало его. Но он всё равно повернулся к ним с рассерженным видом, и они в ответ тоже уставились на него. Но когда он увидел, что они сидят так, каждый на своем месте, молча, не обращая внимания друг на друга, и что их сейчас объединяет только одно: все они смотрели на него; ему пришло в голову, что, может быть, вовсе не злонамеренность заставляет их докучать ему, а возможно, они действительно чего-то от него хотят, но просто не могут высказать, а может быть, это просто их деревенская наивность или вовсе ребячливость. Скорее всего, так оно и было. Разве сам хозяин не был сейчас похож на ребёнка, когда держа обеими руками стакан пива, подносил его одному из гостей? Он так и замер, глядя на К., и совсем и слышал, что хозяйка зовёт его через кухонное окошко.

Успокоившись, К. повернулся к Варнаве; ему хотелось избавиться от помощников, но он не мог выдумать предлога для этого, но в любом случае, они пока ему не мешали, молча уставившись на своё пиво. «Я прочёл письмо», – сказал К. «Ты знаешь, что там написано?» – «Нет», – ответил Варнава. Один его взгляд, казалось, говорил больше, чем слова. Хотя возможно, К. ошибался, усмотрев в нём благожелательность, а в крестьянах злонамеренность, но присутствие посыльного всё же успокаивало его. «В письме и про тебя говорится. Там сказано, что ты должен поддерживать связь между мной и моим начальником, поэтому я и подумал, что ты знаешь, что в нём». – «Мне было приказано, – промолвил Варнава, – только доставить письмо, подождать, пока его прочитают, и, если ты сочтешь нужным, передать твой ответ, устный или письменный». – «Хорошо», – сказал К. «Пока не нужно письменного ответа; просто передай моему начальнику – как, кстати, его зовут? Я не смог разобрать подпись». – «Кламм», – сказал Варнава. «Тогда передай господину Кламму, что я получил письмо и очень ему благодарен за его особую доброту, которую я умею ценить по достоинству, даже ещё не доказав здесь своих заслуг. Я буду действовать полностью в соответствии с его указаниями, а что касается моих особых требований, то у меня их нет». Варнава, внимательно слушавший К., спросил, можно ли ему повторить его ответное послание вслух. К. ответил утвердительно, и Варнава пересказал всё слово в слово. Затем он встал, чтобы уйти.

Всё это время К. пристально разглядывал его лицо, и даже теперь не смог удержаться от этого напоследок. Хотя Варнава был примерно одного роста с К., он смотрел на него, словно сверху вниз, но очень смиренно, да и невозможно было даже представить, чтобы он заставил кого-то почувствовать неловкость. Конечно, он был всего лишь посланником и не знал содержания письма, которое доставил, но его глаза, его улыбка, его манера держаться, казалось, сами по себе были посланием, которого он сам не осознавал. Поэтому К. протянул ему руку, что явно удивило Варнаву, который собирался лишь поклониться.

Как только он покинул буфет – прежде чем открыть дверь, он на мгновение прислонился к ней и охватил комнату взглядом, не предназначенным однако ни для кого из присутствующих, – как только он ушел, К. сказал помощникам: «Сейчас я принесу из комнаты свои чертежи, и мы обсудим, чем нам заняться завтра в первую очередь». Они вознамерились его сопровождать. «Нет, оставайтесь здесь», – сказал К. Но они всё ещё порывались идти с ним вместе, и К. пришлось повторить свой приказ более строгим тоном. Варнавы уже не было в передней, но он должен был быть где-то недалеко, так как К. не видел его у дома на улице, где уже нападал свежий снег. «Варнава?» – позвал он. Ответа не было. Неужели, он ещё не покинул постоялый двор? Казалось, другой возможности не могло существовать. И всё же К. выкрикнул его имя во весь голос, и оно эхом разнеслось в ночи. Наконец издалека донёсся слабый ответ – Варнава был уже очень далеко. К. позвал его, и одновременно сам поспешил к нему навстречу. Они встретились там, где их уже не было видно с постоялого двора.

Варнава, – сказал К., не в силах скрыть дрожь в голосе, – я хотел тебе ещё кое-что сказать. Я полагаю, что это слишком неразумно дожидаться твоего случайного визита, когда мне что-нибудь понадобится в Замке. Я намеренно нашёл тебя именно сейчас – но как быстро ты передвигаешься! Я думал, ты всё ещё на постоялом дворе! – но кто знает, сколько бы мне пришлось ждать твоего следующего появления». – «Ты можешь попросить своего начальника, чтобы я всегда приходил в удобное для тебя время», – предложил Варнава. – «Это тоже не годится», – сказал К. «Возможно, пройдёт целый год, прежде чем мне понадобится отправить сообщение, а потом, буквально через четверть часа после твоего ухода, случится срочная надобность». – «Ну, в таком случае, – промолвил Варнава, – должен ли я сказать начальнику канцелярии, что между ним и тобой следует установить какую-то другую связь помимо меня?» – «Нет, нет, – сказал К., – конечно, нет, это я упомянул так, мимоходом. В этот раз, к счастью, мне удалось тебя отыскать». – «Если хочешь, мы вернёмся на постоялый двор, и ты передашь мне новое послание», – предложил Варнава. И он даже сделал шаг в этом направлении. «В этом нет нужды сейчас, Варнава», – сказал К. «Лучше я немного пройдусь с тобой». – «Почему ты не хочешь пойти к постоялому двору?» – спросил Варнава. «Люди там меня раздражают», – ответил К. «Ты же сам видел, какие назойливые эти местные жители». – «Мы можем пойти к тебе в комнату», – сказал Варнава. «Это даже не моя комната, а прислуги, – сказал К., – грязная и унылая; потому я и хотел немного пройтись с тобой, чтобы не оставаться там. Только давай я возьму тебя под руку, – добавил К., преодолевая свою нерешительность, – тогда мы пойдём увереннее». И К. взял Варнаву под руку. Было совсем темно, К. не мог разглядеть его лица, фигура его спутника расплывалась в ночи, и К. старательно уцепился за руку Варнавы, чтобы не потерять его по дороге.

Варнава молча принял его предложение, и они двинулись прочь от постоялого двора. К., как ни старался, с трудом поспевал за своим спутником, он мешал Варнаве двигаться свободно, и при обычных обстоятельствах эта мелочь наверняка привела бы к крушению его плана, особенно в переулках, подобных тому, где ещё утром К. тонул в снегу, и где он теперь мог передвигаться лишь с помощью Варнавы. Но он старательно отгонял эти беспокойные мысли, радуясь, что Варнава шагает молча; если они будут идти не разговаривая, то, возможно, Варнава сочтёт, что К. просто захотелось с ним прогуляться.

Так что они вдвоём довольно споро продвигались вперёд, но К. не знал куда они направляются; он ничего не мог разобрать в ночной тьме, и даже не имел представления, миновали ли они уже церковь. Из-за того, что все его силы уходили на то, чтобы держаться рядом с Варнавой, мысли его начали понемногу разбредаться в стороны. Вместо того, чтобы сосредоточиться на одной цели, они путались. Образы его отчего дома постоянно возвращались к нему, и воспоминания о родных местах заполняли его разум.

Там тоже, на главной площади, стояла церковь, частично окружённая старым кладбищем, которое, в свою очередь, было обнесено высокой каменной стеной. Лишь немногим местным мальчишкам удавалось когда-либо перелезть через эту стену, но самого К. пока не было в их числе. Не любопытство заставляло их пытаться забраться на нее; на кладбище не было никаких особых секретов, и ребята часто забегали туда через маленькую кованую калитку; просто им хотелось именно покорить эту гладкую, высокую стену. И вот однажды утром – тихая, пустая площадь была залита светом; когда К. видел такое раньше или потом? – ему удалось это сделать на удивление легко. Он с первой попытки взобрался на стену, именно там, где он раньше постоянно срывался, с зажатым между зубами флажком. Мелкие камешки рассыпались и катились у него из под ног, когда он достиг вершины. Он воткнул флажок в щель на стене, ветер натянул материю, он посмотрел вниз, а потом вокруг, оглядываясь через плечо на кресты ушедшие в землю. Здесь и сейчас он превосходил всех в мире. И хотя проходивший случайно мимо учитель одним сердитым взглядом заставил К. спрыгнуть со стены, это ни в чём не умалило его победы. Спрыгнув вниз, он ушиб колено и с трудом доковылял до дома, но всё же он был на вершине стены, и чувство победы казалось ему тем самым, на что он будет опираться всю свою дальнейшую жизнь. Это была совсем не глупая мысль, потому что сейчас, в эту снежную ночь много лет спустя, она пришла ему на выручку, когда он брёл дальше, цепляясь за Варнаву. Он буквально стиснул ему руку; Варнава почти тащил его за собой, и они, по-прежнему, хранили полное молчание. О том, куда они идут, К. знал лишь только, что, судя по дороге, они уже свернули с центральной улицы. Он решил для себя не останавливаться ни перед какими трудностями на пути, ни тревожиться о том, как найти дорогу обратно; ведь ему несомненно хватит на это сил. И разве этот путь может длиться вечно? Днём Замок казался легкодоступным местом, а посыльный оттуда наверняка знал кратчайший путь.

Варнава вдруг остановился. Где они? Неужели их путешествие окончено? А может, его спутник просто собирается с ним сейчас попрощаться? Ну, этого у него не выйдет. К. сжимал Варнаву за руку так крепко, что у него самого заболели пальцы. Или же случилось невероятное, и они уже были в Замке или у его ворот? Но насколько помнил К., они не поднимались ни на какую гору. Или Варнава повёл его по дороге, которая едва заметно поднималась вверх? «Где мы?» – тихо спросил К., скорее себя, чем своего спутника. «Дома», – так же тихо ответил Варнава. «Дома?» – «Смотри, сударь, не поскользнись. Эта тропинка идёт под уклон». Под уклон? «Всего несколько шагов», – добавил Варнава и через мгновение уже стучался в дверь.

Дверь открыла девушка. Они стояли на пороге большой комнаты, очень тёмной, потому что её освещала лишь одна крошечная керосиновая лампа, висевшая над столом слева в глубине комнаты. «Кто с тобой, Варнава?» – спросила девушка. «Землемер», – ответил он. «Землемер?» – повторила девушка громче, оглядываясь на стол. Двое сидящих за ним стариков, мужчина и женщина, поднялись на ноги, а вместе с ними ещё одна девушка. Они поздоровались с К. Варнава объяснил им всем, кто такой К; это оказались его родители и сестры Ольга и Амалия. К. едва взглянул на них. Они забрали у него намокшее пальто и унесли его сушиться к печке, К. равнодушно позволил делать им, всё что они захотят.

Значит, они оба не вернулись домой, вернее, вернулся только Варнава. Но зачем они здесь? К. отвёл Варнаву в сторону и тихо спросил: «Почему ты вернулся к себе домой? Или вы живёте в пределах Замка?» – «В пределах Замка?» – эхом повторил Варнава, словно не понимая К. «Варнава, – сказал К., – ты же вышел с постоялого двора, чтобы идти в Замок».

«Нет, сударь, – сказал Варнава, – я шёл домой. Я не не хожу в Замок по ночам. Я никогда там не сплю». – «Понимаю», – обронил К. «Ты не шёл в Замок, а только сюда». Ему даже показалось, что улыбка Варнавы стала блёклой, а он сам незначительнее. «Почему же ты мне ничего не сказал?» – «Ты не спрашивал, господин», – ответил Варнава. «Ты сам сказал, что хочешь передать мне ещё одно сообщение, но не в буфете и не в твоей комнате, там на постоялом дворе, поэтому я подумал, что ты мог бы сделать это здесь у нас, когда захочешь, мои родители сразу выйдут отсюда на время, как только ты скажешь, а если тебе понравится быть с нами в доме, то ты можешь и переночевать здесь».

«Разве я поступил неправильно?» К. не мог ответить на свой вопрос. Значит, всё это было недоразумение, глупое, обычное недоразумение, и К. проглотил одним махом и крючок с наживкой и леску и даже грузило. Он позволил себя увлечь шелковистому блеску облегающей куртки Варнавы, которую тот теперь расстегнул, открыв грубую, серую, заштопанную вдоль и поперёк рубаху на широкой, костистой груди батрака. И всё вокруг не только подходило к этому зрелищу, но и, казалось, шло намного дальше: и старый подагрик отец, который ковылял вперёд, больше цепляясь руками за предметы вокруг, чем с помощью медленных, негнущихся ног; и мать, сложившая на груди руки, такая полная, что она могла двигаться только крошечными шажочками. Они оба и отец и мать, поднялись из своего угла, когда К. вошёл в комнату, и до сих пор всё никак не могли дойти до него. Сестры, светловолосые, высокие, сильные девки похожие друг на друга и на Варнаву, но с более грубыми чертами лиц, чем у их брата. Они все встали напротив новоприбывших, ожидая, что К. поздоровается с ними, но он не мог выдавить из себя ни единого слова. Он размышлял о том, что все жители здесь, в Деревне, должны быть важны для него, и, несомненно, так оно и было, но эти люди его не интересовали. Если бы он мог вернуться на постоялый двор один, он бы сразу же отправился в путь. Даже возможность попасть в Замок утром вместе с Варнавой теперь не интересовала его. Он хотел попасть туда сейчас, ночью и незамеченным, ведомый Варнавой, но именно таким Варнавой, каким он до сих пор казался К., человеком, намного более близким ему по духу, чем все те, кого он здесь видел, и который, как он тоже считал, был тесно связан с Замком, гораздо больше, чем можно было предположить по его внешнему виду.

Но было невозможно, и это был безнадежно нелепый план – попытаться проникнуть в Замок средь бела дня под руку с отпрыском этой семьи, семейства, к которому он, Варнава, безраздельно принадлежал, сидя сейчас с ними за одним столом, с человеком, который, что весьма показательно его характеризовало, не мог даже переночевать в Замке.

К. уселся на подоконнике, вознамерившись провести на нём всю ночь, но не принимать дальнейших милостей от этой семьи. Местные жители, которые гнали его прочь, или иногда, наоборот, его страшились, казались ему менее опасными, поскольку, по сути, они отвергали его только как личность, в то же время помогая ему сосредоточить свои силы. Однако, эти мнимые помощники, которые устроили маскарад с переодеванием, для того чтобы провести его к себе в самое чрево своей семьи, а не в Замок, намеренно или нет истощали его, стремясь уничтожить его силы. Поэтому он отнёсся безразлично к приглашению к семейному столу и остался сидеть на месте, опустив голову. Тогда Ольга, более мягкая из двух сестёр, с лёгкой девичьей неловкостью подошла к К. и снова пригласила его к ужину; хлеб и сало, сказала она, есть, а за пивом она сейчас сходит. «Куда?» – спросил К. «На постоялый двор», – ответила она. Для К. это прозвучало приятной новостью. Вместо того, чтобы пойти за пивом, он попросил девушку проводить его до постоялого двора, где, он, по его словам, оставил незаконченным одно важное дело. Однако, скоро выяснилось, что она собиралась идти не в ту гостиницу, где он остановился, а в другую, которая была гораздо ближе и называлась «Господский двор». И всё же К. попросил взять его в спутники; может быть, подумалось ему, там найдётся для него соломенный матрас. Как бы там ни было, он предпочёл бы его лучшей кровати в этом доме. Ольга ответила не сразу, а взглянула на стол, за которым была её семья. Ее брат, стоявший там, кивнул с готовностью и сказал: «Да, если господин этого желает». Его согласие чуть не заставило К. взять назад свою просьбу; если Варнава поддержал его, значит, вся затея ничего не стоит. Но когда все они заспорили, пустят ли К. в гостиницу, и вся семья в этом усомнилась, он всё же настоял на том, чтобы пойти с Ольгой, хотя даже не удосужился придумать какой-нибудь формальный предлог, чтобы обосновать свое упрямство. Пусть эта семья принимает его таким, какой он есть; никакого стыда перед ними он, несомненно, не испытывал. Его слегка отталкивала лишь Амалия с её серьёзным, упрямым взглядом. Её лицо ничего не выражало, и казалось ему немного туповатым.

Во время недолгой прогулки до гостиницы – К. взял Ольгу под руку и, помимо своей воли, обнаружил, что она тянет его за собой с такой же силой, как раньше ее брат, – он узнал, что эта гостиница, на самом деле, предназначена только для господ из Замка, которые обедают, а иногда даже ночуют здесь, когда у них бывают дела в Деревне. Ольга разговаривала с К. негромко и благожелательно, словно знала его уже много лет. Идти рядом с ней было для К. удовольствием, как и с её братом. К. старался отогнать от себя это чувство, но оно не оставляло его.

Внешне гостиница напоминала ту, где остановился К. Пожалуй, во всей Деревне больших отличий было не найти, но он сразу заметил мелкие: крыльцо было с перилами, над дверью висел красивый фонарь, а когда они вошли, над головой что-то реяло на ветру: знамя с графскими регалиями и гербом. В передней им сразу же встретился хозяин, который, очевидно, обходил гостиницу, присматривая за хозяйством. Его маленькие глазки, то ли вопросительные, то ли сонные, мимоходом окинули взглядом К., и он сразу же сказал: «Господину землемеру дозволяется вход только в буфет». – «Да, конечно», – ответила Ольга за К. «Он просто пришёл вместе со мной». Неблагодарный К., однако, выпустил её руку и отвёл хозяина в сторону, в то время как Ольга терпеливо ждала его в другом конце коридора. «Я хотел бы переночевать здесь», – сказал К. «Боюсь, это невозможно», – ответил хозяин. «Вы, очевидно, не знаете, что эта гостиница предназначена исключительно для господ из Замка. На этот счёт существуют очень строгие предписания».

«Может быть, таковы правила, – возразил К., – но вы же наверняка можете найти мне где-нибудь уголок, где я мог бы недолго поспать». – «Я был бы очень рад оказать вам такую услугу, – сказал хозяин, – но даже помимо строгости предписаний – а вы упоминаете о них как посторонний человек, – это невозможно ещё и потому, что господа чрезвычайно чувствительны, и я уверен, что они не выдержат вида чужого человека, по крайней мере, если не будут к этому готовы заранее. Так что, если бы я позволил вам провести здесь ночь, и по какой-то случайности – а случай всегда на стороне господ – вас бы обнаружили, то не только мне бы пришел конец, но и вам тоже. Это может показаться вам нелепым, но это чистая правда». Этот высокий мужчина в наглухо застегнутом сюртуке стоял, опираясь одной рукой на стену, другой на бедро, скрестив ноги и слегка наклонившись к К., и разговаривал с ним непринужденным тоном; он едва ли походил на любого из жителей Деревни, даже если его строгая одежда и выглядела как воскресный наряд зажиточного крестьянина. «Я верю каждому вашему слову, – сказал К., – и ничуть не умаляю значения предписаний, даже если я и выразился немного неловко. Позвольте мне подчеркнуть лишь одно: у меня есть значительные связи в Замке, и они могут стать ещё более значительными. В любом случае, они с лёгкостью обезопасят вас от любого риска, которому вы могли бы подвергнуться, если бы я остался здесь, и послужат порукой в том, что я смогу воздать вам должное за вашу маленькую услугу». – «Это я знаю», – сказал хозяин и повторил. «Да, это я знаю». Тут К. при должном старании, мог бы попытаться попытать удачу ещё раз, чтобы остаться здесь, но ответ хозяина сбил его с толку, и он спросил только: «Много ли господ из Замка ночуют здесь сегодня?» – «Если всё будет идти как идёт, то сегодня, пожалуй, у нас счастливый день»,– задумчиво сказал хозяин, словно этим его соблазняли. «Пока у нас остановился только один господин». К. всё ещё осторожничал, боясь переиграть со своими связями, но надеялся, что его почти приняли, поэтому он только спросил имя господина. «Кламм», – небрежно ответил хозяин, обернувшись, чтобы поискать взглядом свою жену, которая спешила к нему в довольно поношенном, старомодном, но хорошо сшитом, городского покроя платье, украшенном складками и оборками. Она пришла за хозяином, сказав, что господину начальнику что-то от него нужно. Но перед уходом хозяин снова повернулся к К., словно не ему, а К. теперь предстояло решить, можно ли ему здесь переночевать. Однако К. ничего не мог ему сказать; он стоял совершенно растерявшись, узнав, что здесь остановился его собственный начальник, и, не будучи в состоянии объяснить это себе словами, он чувствовал, что присутствие рядом Кламма стесняет его гораздо больше чем самые строгие предписания Замка. Если Кламм вдруг увидит его здесь, то это, наверное, не приведёт его к тем последствиям, о которых предупреждал его хозяин, но это стало бы досадным нарушением всех приличий, как если бы он, не подумав, обидел человека, которому был обязан. Однако он сам был уже расстроен тем, что подобные мысли явно свидетельствовали о его страхах перед последствиями, как если бы он был простым подчинённым сотрудником, и тем, что он не мог избавиться от этих страхов даже здесь, где они были так отчётливы. Поэтому он стоял на месте, кусая губы, и молчал. Перед тем как хозяин скрылся за дверью, он оглянулся на К., а К. посмотрел на него, но не сдвинулся с места, пока не пришла Ольга и не увела его в буфет. «О чём ты хотел спросить хозяина?» – поинтересовалась Ольга. «Я хотел переночевать здесь», – сказал К. «Но ты же ночуешь у нас», – удивилась Ольга. «Да, конечно», – сказал К., предоставив ей возможность самой разбираться со смыслом его слов.

Глава 3 Фрида

В буфете, большом помещении, совершенно пустом посредине, у стен, около бочек и на них расположилась целая компания, но все люди в ней выглядели иначе, чем крестьяне, которых К. встретил на постоялом дворе. Они были одеты более опрятно, в одежде из одинаковой грубой серо-жёлтой ткани, в расклешенных куртках и в узких штанах. Они все были небольшого роста, очень похожие друг на друга на первый взгляд, с плоскими, костистыми, но в то же время округлыми лицами. Они вели себя очень спокойно и почти не двигались, только взгляды их медленно и равнодушно следили за вошедшими в буфет. Тем не менее, они произвели на К. некоторое впечатление, может быть, потому, что их было много, но в буфете стояла тишина. Он снова взял под руку Ольгу, чтобы показать этим людям, что он здесь не случайный гость. Мужчина в углу, очевидно, её знакомый, поднялся и хотел подойти к ним, но К., шедший с ней рядом, повернул её в другую сторону. Кроме самой Ольги никто этого не заметил, но она не сопротивлялась К., напротив, бросив на него одобряющий взгляд.

Пиво разливала молодая женщина по имени Фрида. Это была невысокая блондинка, довольно неприметная, с грустным лицом и впалыми щеками, но с удивительным взглядом полным необъяснимого превосходства. Когда она посмотрела на К., ему показалось, что одним этим взглядом она уже разрешила все касающиеся его вопросы, и хотя он сам о них ничего не знал, её взгляд убеждал его, что они существуют. К. всё время поглядывал стороной на Фриду, пока она разговаривала с Ольгой. Они, видно, не были большими подругами, обменявшись всего лишь несколькими ничего не значащими фразами. К. решил поддержать их беседу и неожиданно спросил: «А вы знакомы с господином Кламмом?» Ольга громко фыркнула от смеха. «Почему ты смеёшься?» – несколько раздосадованный этим смехом спросил К. «Я не смеюсь», – ответила она, продолжая улыбаться. «Ольга ещё совсем ребенок», – заметил К., наклоняясь к стойке, чтобы ещё раз поймать взгляд Фриды. Но она не подняла глаз и тихо спросила: «Хотите видеть господина Кламма?» К. ответил, что хочет, и она указала на дверь слева от неё. «Вон там есть маленький глазок, можете посмотреть в него». – «А как же все эти люди?» – спросил К. Она лишь презрительно выпятила нижнюю губу и и рукой, показавшейся К. необычайно мягкой, потянула его к двери. Сквозь небольшое отверстие, сделанное явно для наблюдения, он мог увидеть почти всё в соседней комнате. Господин Кламм сидел за столом посередине комнаты в удобном округлом кресле, ярко освещенный висящей перед ним электрической лампой. Это был довольно широкий, среднего роста, грузный мужчина. Лицо у него было гладким, но щёки уже слегка обвисли от тяжести прожитых лет. У него были вытянутые чёрные усы, а на носу сидело криво водруженое пенсне, отражавшее свет лампы, так что глаз его не было видно. Если бы господин Кламм сидел за столом прямо, то К. мог бы видеть только его профиль, но из-за повернутой в его сторону головы, он увидел его лицо целиком. Кламм опирался левым локтем на стол, а его правая рука, с сигарой вирджинского табака, лежала у него на колене. На столе стоял бокал с пивом. Край стола был приподнят, и К. не мог разглядеть, лежат ли на нём какие-нибудь бумаги, но ему показалось, что там было пусто. Чтобы убедиться в этом, он попросил Фриду заглянуть в глазок и сказать ему. Однако, она сама, по её словам, была в этой комнате совсем недавно, и поэтому заверила К., что никаких бумаг там нет. К. спросил Фриду, не стоит ли ему теперь отойти от глазка, но она ответила, что он может смотреть в него сколько угодно. Сейчас К. остался с Фридой наедине, потому что Ольга, как он вскоре заметил, вернулась к своей знакомому и теперь сидела на одной из бочек, болтая ногами. «Фрида, – шёпотом спросил К., – ты, наверное, хорошо знаешь господина Кламма?» – «О да, – сказала она. – Очень хорошо». Она наклонилась к К. и игриво поправила свою блузку кремового цвета, которая, как только сейчас заметил К., была с довольно большим вырезом; но этот вырез совсем не шёл к её тощенькому тельцу. Потом она сказала: «Помните, как Ольга засмеялась?» – «Да, она плохо воспитана», – обронил К. – «Что ж, – снисходительно сказала она, – здесь ей было над чем посмеяться. Вы спрашиваете, знаю ли я Кламма, а я, как это ни удивительно, – тут она невольно выпрямилась, и К. снова почувствовал на себе её взгляд полный торжествующего превосходства, который, казалось, совершенно не соответствовал тому, что она говорила. – я его любовница».

«Любовница Кламма», – повторил К. Она кивнула. «Тогда, – сказал К., улыбнувшись, чтобы она не посчитала его слова слишком серьёзными, – «я полагаю, что вы достойны большого уважения». – «И не только вы так полагаете», – сказала вежливо Фрида, не ответив на его улыбку. Однако, у К. было оружие против её высокомерия, и он пустил его в ход, спросив: «А вы когда-нибудь были в Замке?»

Но это не возымело ожидаемого действия, так как она ответила: «Нет, но разве мало того, что я работаю здесь в буфете?» Самолюбие у неё было неимоверное, и она явно хотела утолить его за счёт К. «Конечно, – сказал К., – здесь, в буфете, вы, должно быть выполняете всю работу за хозяина». – «Так и есть, – сказала она, – а ведь я поначалу была скотницей на постоялом дворе «У моста». «С такими-то нежными ручками?» – сказал ей К. полувопросительно, сам не зная, льстит ли он ей, или она действительно его покорила. «Тогда их никто не замечал, – сказала она, – и даже сейчас…» К. посмотрел на неё, ожидая продолжения, но она покачала головой и промолчала. «Конечно, когда у вас есть свои тайны, – сказал К., – вы не станете доверять их человеку, которого знаете всего полчаса, и который ещё ничего не успел о себе рассказать». Но это оказалось не совсем правильным ходом для К.; он словно разбудил Фриду ото сна, где она испытывала к нему симпатию, потому что она тут же достала из кожаной сумки, висевшей у неё на поясе, небольшую деревянную затычку, заткнула ею глазок и сказала К., явно стараясь не показывать ему, как изменилось её к нему отношение: «Что касается вас, я всё знаю. Вы землемер». И потом добавила: «А теперь мне пора работать», – и вернулась за стойку, куда уже время от времени подходили посетители, прося налить им новые кружки. К. захотелось ещё раз спокойно поговорить с ней, поэтому он взял пустой стакан со стойки и подошёл к Фриде. «И ещё кое-что, фройляйн Фрида, – сказал он. – Конечно, это само по себе невероятно и требует огромных сил, чтобы пройти путь от скотницы до буфетчицы, но разве это предел мечтаний для такого человека, как вы? Впрочем, простите, это глупый вопрос. Ваши глаза – только не смейтесь надо мной, фройляйн Фрида – говорят не столько о прошлых битвах, сколько о будущих. Но на свете полно препятствий, и они тем больше, чем выше ваши цели, и нет ничего постыдного в том, чтобы заручиться поддержкой человека, пусть даже маленького и незначительного, но тем не менее тоже готового к борьбе. Может быть, мы могли бы спокойно об этом поговорить наедине, а то посмотрите, сколько людей на нас смотрят?» – «Не понимаю, чего вы добиваетесь, – сказала Фрида, и на этот раз, помимо её воли, в её голосе прозвучал не триумф жизненных побед, а горечь бесчисленных разочарований. – Или вы хотите увести меня от Кламма? Боже мой!» – И она всплеснула руками.

«Вы видите меня насквозь», – сказал К., словно утомлённый таким недоверием. «Да, я тайно намеревался сделать именно это. Я хотел, чтобы вы бросили Кламма и стали моей любовницей. Ну что ж, теперь я могу идти».

«Ольга! – крикнул К., – идём домой!»

Ольга послушно соскользнула с бочки, но не могла сразу вырваться от своих знакомых, которые её окружили. Фрида тревожно взглянув на К., тихо спросила, : «Когда вы хотите поговорить с мной?» – «Можно мне остаться здесь на ночь?» – спросил в ответ К. – «Да», – коротко сказала Фрида. – «А сейчас я могу остаться здесь?» – «Нет, вам лучше выйти вместе с Ольгой, чтобы я могла избавиться от этих людей. Потом можете вернуться чуть погодя». – «Хорошо», – сказал К. и с нетерпением стал ждать Ольгу. Но мужчины не отпускали её; они устроили танец, окружив Ольгу плотным кольцом. Под дружные выкрики они по очереди выскакивали из круга, хватали крепко её за талию и несколько раз кружили на месте. Хоровод двигался всё быстрее и быстрее, хриплые, жадные крики постепенно слились в почти один крик. Ольга, которая сначала пыталась со смехом прорваться сквозь круг, теперь просто перелетала из рук в руки с растрёпанными волосами. «Вот таких людей мне сюда присылают!» – сказала Фрида, досадливо кусая тонкие губы. «Кто это?» – спросил К. «Слуги Кламма», – ответила Фрида. «Он всегда приводит их с собой, и их присутствие меня всегда расстраивает. Сама не помню, о чём мы с вами только что говорили, господин землемер, но если что-то было не так, прошу меня простить. Это всё из-за этих слуг, они самые ужасные и отвратительные люди, которых я только знаю, и мне ещё приходится подавать им пиво! Сколько раз я просила Кламма не брать их с собой! Мне и так приходится терпеть слуг других господ – мог бы и уважить меня хоть один раз, но что бы я ни говорила, всё бесполезно: за час до его прихода они врываются сюда, как свиньи в хлев. Но теперь им и вправду пора в конюшню, где для них самое место. Если бы вас здесь не было, господин землемер, я бы открыла дверь, пусть Кламм сам бы их и выгонял». – «Разве он их не слышит?» – спросил К. «Нет, – сказала Фрида. – Он спит». – «Как! – растерялся К. – Спит? Когда я заглянул в комнату, он не спал и сидел за столом». – «Он всегда так сидит», – объяснила Фрида. «Он уже спал, когда вы его видели, иначе – разве бы я позволила вам туда заглянуть? Он постоянно так спит, вообще эти господа много спят, даже трудно понять почему. С другой стороны, если бы он столько не спал, как бы он мог выносить своих слуг? Что ж, придётся мне самой их выгнать». И схватив в углу хлыст, она прыжком – высоким, но неловким, так прыгнул бы ягнёнок – подскочила к пляшущим. Сначала они обернулись к ней, словно к новенькой, что желает к ним присоединиться, и действительно, на мгновение показалось, что Фрида выронит хлыст, но она тут же снова подняла его. «Именем Кламма! – крикнула она. – Все на конюшню! На конюшню!» Теперь они увидели, что она настроена серьёзно, и в каком-то непонятном К. страхе отступили перед ней в дальнюю часть комнаты. Кто-то из слуг толкнул дверь, внутрь потянуло ночным воздухом, и они все вдруг исчезли вместе с Фридой, которая, очевидно, гнала их через двор к конюшне. Во внезапно наступившей тишине К. вдруг услышал шаги в коридоре. Ища укрытия от нового визитёра, он бросился к прилавку, за которым раньше стояла Фрида. Здесь это было единственное место, где он мог спрятаться. Насколько он помнил, ему не запрещали оставаться в буфете, но, поскольку он собирался провести здесь ночь, ему не хотелось, чтобы его сейчас здесь видели. Поэтому, когда дверь начала открываться, он нырнул под стойку. Конечно, и там существовала опасность быть обнаруженным, но он, по крайней мере, мог оправдаться тем, что спрятался здесь от разгулявшихся слуг, что было бы вполне правдоподобным объяснением. Вошёл хозяин. «Фрида!» – позвал он и несколько раз прошёлся взад и вперёд по залу. К счастью, Фрида вскоре вернулась, ни слова ни сказав про К., а лишь пожаловалась на здешних озорников; она зашла за прилавок в поисках К; он коснулся её ноги и почувствовал себя теперь в безопасности. Поскольку Фрида не упомянула К., в конце концов, это пришлось сделать хозяину. «А где же наш землемер?» – спросил он. В сущности, он был вежливым человеком с прекрасными манерами, благодаря долгому и в какой-то степени свободному общению с высокопоставленными гостями, но к Фриде он обращался с особым уважением, и это было заметно по его разговору, хотя он был её работодателем, а она оставалась служанкой, да к тому же, весьма дерзкой. «Я совсем забыла про этого землемера», – сказала Фрида, поставив свою маленькую ножку на грудь К. «Должно быть, он давно ушёл». – «Но я нигде его не видел, – возразил хозяин, – а я почти всё время был в передней». «Ну, его здесь нет», – холодно сказала Фрида, сильнее прижимая К. ногой. Что-то в её поведении было непринуждённое и вольное, чего К. раньше совершенно не замечал, и теперь, каким-то чудесным образом, это взяло верх, когда она вдруг наклонилась к К., с улыбкой, сказав: «А может быть, он спрятался здесь». Она быстро поцеловала его, а затем вынырнув снова, с нарочитым сожалением сказала: «Нет, его здесь нет». Но и хозяин тоже преподнёс сюрприз К., сказав: «Мне это совсем не нравится, и я хотел бы знать точно, ушёл он или нет. Дело тут заключается не только в господине Кламме, но и в предписаниях. А они распространяются на вас, фройляйн Фрида, так же, как и на меня. Вы будьте здесь в буфете, а я обыщу весь остальной дом. Спокойной вам ночи и добрых снов!» Едва он вышел, как Фрида выключила свет и тут же оказалась рядом с К. под прилавком. «Миленький мой! Мой сладенький милый!» – прошептала она, но не коснулась К., а лежала на спине, словно замирая от желания, широко раскинув руки. Время в её любовном блаженстве, должно быть, казалось ей бесконечным, и она скорее шептала, чем напевала какую-то песенку. Тут она встрепенулась, так как К. молчал, погружённый в свои мысли, и принялась теребить его, как маленький ребенок: «Ну давай же К., здесь можно задохнуться!» Они обнялись, её маленькое тело горело в руках К., и в каком-то помутнении, из которого К. постоянно, но безуспешно пытался выбраться, они немного прокатились по полу, с глухим стуком ударившись о дверь Кламма, и затихли среди луж пива и мусора. И потекли так целые часы общего дыхания, в то время как их сердца бились вместе, часы, когда К. беспрестанно чувствовал, что он, словно заблудился или попал в чужую страну, дальше, чем кто-либо когда-либо бывал, в страну, где даже воздух был чужим, где можно было задохнуться от такой отчуждённости, но таковы были её бессмысленные соблазны, что ничего не оставалось делать, только продолжать идти, ещё больше сбиваясь с пути. И потому, по крайней мере поначалу, не предупреждением, но ободряющим проблеском рассвета, показался ему прозвучавший из комнаты Кламма, зовущий Фриду, властный равнодушный и глубокий голос. «Фрида», – сказал К. на ухо Фриде, словно предупреждая ее о зове. С каком-то инстинктивным послушанием Фрида уже хотела было вскочить, но потом вдруг опомнилась, поняв где находится, потянулась, тихо засмеялась и сказала: «Я не пойду. Да я никогда к нему не вернусь». К. хотел ей возразить и уговорить её пойти к Кламму, и даже принялся искать обрывки, что остались от её блузки, но не мог вымолвить ни слова, он был слишком счастлив, держа Фриду в своих объятиях, счастлив, но и напуган, потому что ему казалось, что если Фрида его сейчас покинет, он потеряет всё, что у него есть навсегда. И словно согласие К. придало ей сил, Фрида сжала кулачок, и постучала им в дверь крикнув: «А я с землемером! А я с землемером!» Кламм, конечно, сразу замолчал. К. встал, опустился на колени рядом с Фридой и огляделся в тусклых предрассветных сумерках. Что произошло? Где теперь его надежды? Чего он мог теперь ожидать от Фриды, когда всё так открылось? Вместо того, чтобы осторожно продвигаться вперёд, как того требовали значительность противника и величие собственной цели, он всю ночь провёл здесь, валяясь в пивных лужах. От пивной вони кружилась голова. «Что ты наделала?» – тихо сказал он. «Теперь мы оба пропали». – «Нет, – сказала Фрида, – пропала я одна, но зато обрела тебя. Успокойся, посмотри, как те двое смеются». «Кто?» – спросил К. и обернулся. На прилавке сидели двое его помощников, выглядевших так, будто они не спали всю ночь, но всё ещё бодрые и весёлые, с той радостью, какая бывает, когда человек с честью исполнил свой долг. «Что вам здесь нужно?» – крикнул К., словно это они были во всём виноваты, и оглянулся в поисках хлыста, который вчера он видел в руках у Фриды. «Нам пришлось тебя искать, – ответили помощники, – ведь ты не вернулся к нам на постоялый двор, и мы пошли искать тебя у Варнавы, и наконец нашли здесь. Мы тут всю ночь просидели. Нелегкая служба – быть твоими помощниками». – «Вы мне днём нужны, а не ночью, – сказал К., – Убирайтесь отсюда!» – «А уже день», – сказали они и остались на месте. Действительно, уже наступил день: двери во двор открылись, и слуги с Ольгой, о которой К. совсем забыл, ввалились в буфет. Ольга на вид была такой же живой, как и вчера вечером, хотя её прическа и одежда были помяты, и даже в дверях её взгляд искал К. «Почему ты не отвёл меня домой?» – спросила она, чуть не плача. «Да ещё из-за такой бабы!» – сказала она, будто самой себе, повторив это несколько раз. Фрида, ненадолго исчезнувшая, вернулась с небольшим узелком одежды, и Ольга печально отошла в сторону. «Теперь мы можем идти», – сказала Фрида, и было очевидно, что она имела в виду, что им нужно идти в трактир «У моста». Они составили небольшую процессию: К. возглавлял её, а Фрида и помощники следовали за ним. Объявившиеся слуги смотрели на Фриду с презрением, что было вполне объяснимо, ведь раньше она была с ними так строга и сурова. Один даже взял палку и сделал вид, будто не пропустит её, пока она через неё не перепрыгнет, но одного лишь её взгляда было достаточно, чтобы его отпугнуть. Выйдя на улицу покрытую снегом, К. с облегчением вздохнул. Удовольствие от того, что он снова стоит на свежем воздухе было таким, что теперь даже дорога к постоялому двору показалась ему терпимой, а если бы К. был здесь один, то, может быть, он чувствовал бы себя ещё лучше. Придя на постоялый двор, он сразу же направился в свою комнату и лёг на кровать. Фрида постелила себе на полу рядом, а помощников, которые явились вместе с ними, К. выставил вон, но они тут же вернулись обратно, пробравшись через окошко. К. слишком устал, чтобы ещё раз их выгонять. Хозяйка самолично пришла поприветствовать Фриду, которая назвала её «дорогой матушкой», и встреча их была непонятно восторженной для К., с обилием поцелуев и объятий. В такой маленькой комнате, конечно, было мало тишины и покоя, то и дело сюда заходили служанки, стуча по полу сапогами, они что-то постоянно приносили и уносили. Если им требовалась какая-то вещь из кровати, набитой всякой всячиной, они бесцеремонно вытаскивали её прямо из-под лежавшего на ней К. К Фриде они обращались как к своей. Несмотря на всю эту суету, К. пролежал в постели весь день и всю ночь. Фрида ухаживала за ним. Когда он наконец проснулся на следующее утро, чувствуя себя вполне отдохнувшим, шёл уже четвёртый день его пребывания в Деревне.

Глава 4. Первый разговор с хозяйкой

Ему хотелось поговорить про помощников с Фридой наедине. Слишком часто она смеялась и шутила с ними, но и без этого, их навязчивое присутствие беспокоило его. Не то чтобы они были слишком требовательны: устроились на полу в уголочке, подстелив там две старые юбки; при этом они постоянно уверяли Фриду, что для них дело чести – не досаждать господину землемеру и занимать как можно меньше места. Для этого они предпринимали немало попыток, посмеиваясь и перешёптываясь друг с другом, и переплетаясь руками и ногами так, что сумерках в углу виднелся лишь один большой спутанный клубок. Тем не менее, днём становилось ясно, что они очень внимательно наблюдают за К., не спуская с него взглядов, даже когда они в шутку приставляли к глазам кулаки в виде подзорной трубы, забавляясь, казалось бы, какой-то детской игрой, и проделывая похожие штуки, или мельком поглядывали в его сторону, ухаживая за своими бородами – было видно, что они очень ими гордились, постоянно сравнивая их длину и густоту, и призывая Фриду в судьи. К. смотрел на их возню с полным безразличием, лёжа на кровати.

Когда он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы встать с постели, все трое бросились наперебой за ним ухаживать. При всём своём старании К. не смог бы защититься от их услужливого внимания, так как он всё ещё не оправился полностью. К. осознал это, когда заметил, что он теперь в какой-то степени зависит от них, и ему пришлось смириться и позволить им делать всё, что они захотят. С другой стороны, было не так уж и неприятно прихлебывать горячий кофе, который принесла Фрида, или греться у печки, которую она растопила, и заставлять старательных, хотя и неуклюжих, помощников бегать по десять раз вверх и вниз по лестнице, чтобы принести ему воду для умывания, мыло, расчёску и зеркальце, и даже, поскольку К. негромко выразил такое желание, маленький стаканчик рома.

В разгар всех этих распоряжений и ухаживаний за ним, К. произнёс больше в лёгком настроении, чем с какой-либо действительной надеждой на успех: «А теперь уходите вы оба, мне сейчас больше ничего от вас не нужно, а я хочу поговорить с фройляйн Фридой наедине». И, увидев по их лицам, что они не будут ему особо в этом перечить, добавил в утешение: «А потом мы все вместе пойдём к старосте. Подождите меня внизу, в буфете». Как ни странно, они ему повиновались, но только перед тем, как выйти из комнаты, сказали: «Мы можем и здесь подождать». На что К. ответил: «Я знаю, но не хочу».

К. не понравилось, но с другой стороны, он был рад, что Фрида села к нему на колени сразу после ухода помощников, но при этом сказала: «Что ты имеешь против наших помощников, милый? Нам не нужно от них ничего скрывать. Они люди хорошие и верные». – «Ах, верные, – обронил К. «Да они всё время следят за мной! Это бессмысленно и низко». – «Кажется, я тебя понимаю», – сказала Фрида, обнимая его за шею, и хотела что-то ещё сказать, но не смогла. Стул, на котором они сидели, был рядом с кроватью, и они, качнувшись, перекатились на неё. Так они и лежали вместе, но уже не в той поглощённости друг другом, как в первую ночь. Что-то искала она, что-то искал он, они пытались дотянуться до этого почти со злостью, с искажёнными лицами, вжимая головы в грудь друг друга, но их объятия и переплетённые тела не приносили забвения, а только напоминали им, что их долг – искать. Словно собаки, отчаянно скребущие землю, они терзали тела друг друга с беспомощной разочарованностью, и в попытках вернуть остаток радости, пробегали языками друг другу по лицу. Лишь усталость заставила их затихнуть, с чувством взаимной благодарности. Затем наверх в комнату поднялись служанки. «Вы только гляньте, как они тут разлеглись», – сказала одна из служанок и ради приличия, или по доброте душевной, набросила на них покрывало.

Когда немного позже К. откинул покрывало и огляделся, помощники уже снова были в своём углу, что не особо его, в общем-то, удивило, и одёргивая друг друга с серьёзным видом, указывали на К. и отдавали ему честь; но, помимо всего этого, у кровати сидела хозяйка и вязала чулок. Эта мелкая работа, казалось, никак не подходила к её необъятной фигуре, почти заслонявшей свет в комнате. «Я уже долго вас жду», – сказала она и подняла на него изборождённое морщинами широкое лицо, но, несмотря на свою массивность, всё ещё нестарое и, возможно, когда-то даже красивое. Её слова прозвучали как упрёк, что было совсем неуместно здесь, потому что К. её и не приглашал. Поэтому он лишь кивнул головой и сел на кровати. Фрида тоже встала, и оставив К., прислонилась к креслу хозяйки. «Госпожа хозяйка, – нетерпеливо сказал К., – а не могли бы мы отложить наш разговор до моего возвращения от старосты? У меня к нему важное дело». – «Господин землемер, это дело ещё важнее, поверьте мне на слово», – перебила его хозяйка. «Ваша встреча, наверное, связана с вашей работой, а здесь я забочусь о человеке, о моей дорогой служаночке Фриде». – «Ах, ну тогда, конечно, – сказал К., – хотя я не совсем понимаю, почему бы не предоставить это дело нам двоим». – «Из-за моей любви и заботы, вот почему», – сказала хозяйка, притягивая к себе голову Фриды. Девушка стоя, доставала ей лишь до плеча. «Ну, раз Фрида так вам доверяет, – сказал К., – то с этим ничего не поделаешь. А поскольку Фрида ещё совсем недавно называла моих помощников верными людьми, значит, мы все здесь друзья. Так вот, хозяйка, хочу вам сказать, что, по-моему, нам с Фридой лучше всего пожениться и как можно скорее. Очень, очень печально, что я не смогу возместить Фриде то, что она потеряла из-за меня: место в гостинице и благосклонность Кламма». Фрида подняла взгляд. Глаза её наполнились слезами, от счастливого выражения не осталось и следа. «Почему я? Почему мне это выпало?» – «Что?» – в один голос спросили К. и хозяйка. «Растерялась, бедняжка», – изрекла хозяйка. «Растерялась, слишком много счастья и несчастья сразу на неё свалилось». И будто в подтверждение слов хозяйки, Фрида бросилась к К., и принялась осыпать его горячими поцелуями, словно в комнате никого больше не было, а затем в рыданиях, не выпуская его из своих объятий, упала перед ним на колени. К., поглаживая Фриду обеими руками по волосам, сказал хозяйке: «Кажется, вы со мной согласны?» – «Вы честный человек», – сказала хозяйка, и в её голосе послышались слёзы. Вид у неё был немного усталый, и она тяжело дышала, но нашла в себе силы добавить: «Однако, теперь вам следует дать Фриде определённые заверения, ибо, как бы я вас ни уважала, вы здесь чужой, никто не может за вас поручиться, мы не знаем ваших домашних обстоятельств, так что обязательства с вашей стороны необходимы, я думаю, что и вы это понимаете, дорогой господин землемер. Вы сами указали, как много потеряет Фрида, связав свою судьбу с вашей». – «Конечно, обязательства, разумеется, – сказал К. – Полагаю, их лучше заверить в присутствии нотариуса, но, возможно, кто-то из графских чиновников тоже решит заняться этим делом. К тому же, есть ещё кое-какие дела, которые мне непременно нужно закончить до свадьбы. Мне нужно поговорить с Кламмом». – «Это невозможно, – сказала Фрида, слегка выпрямившись и крепче прижимаясь к К. – Что за странная идея!» – «Но мне это необходимо сделать, – настаивал К. – Если я не могу это устроить, то ты должна мне помочь». – «Я не могу, К., не могу», – сказала Фрида. «Кламм никогда не будет с тобой разговаривать. Даже представить нельзя, что Кламм станет с тобой говорить!» – «А с тобой станет?» – спросил К. «Он и со мной не будет разговаривать», – сказала Фрида. «Ни с тобой, ни со мной, это совершенно невозможно». Она повернулась к хозяйке, в растерянности разведя руки.

«Матушка, вы только подумайте, о чём он просит». – «Странный вы человек, сударь», – сказала хозяйка, и было страшно видеть, как она выпрямилась в кресле, широко расставив ноги, и сквозь тонкую ткань юбки проступили её мощные колени. «Вы желаете невозможного». – «Почему невозможного?» – спросил К. «Я вам сейчас объясню», – сказала хозяйка таким тоном, будто она не последнее одолжение оказывала К., своим объяснением, а уже налагала на него первое взыскание. «Я с радостью вам сейчас всё объясню. Я, конечно, к Замку отношения не имею, я всего лишь женщина, и хозяйка этого захудалого двора – ну, не совсем может захудалого, но ушёл он от этого недалеко, – так что вы, возможно, не придадите моим словам большого значения, но я всю жизнь смотрела в оба, всяких людей повидала, и одна на себе всё хозяйство вынесла, ведь мой муж, может быть, и добрый малый, но он не хозяин, и никогда не поймёт, что такое ответственность. Вот вы, например, только благодаря его беспечности – я в тот день устала до смерти – сидите здесь сейчас в Деревне на этой кровати в довольстве и уюте». – «Да что вы такое говорите? – воскликнул К., очнувшись от некоторой рассеянности, в которой он пребывал, но выведенный из неё скорее удивлением, чем досадой. «Да, только благодаря его беспечности!» – снова повторила хозяйка, направив свой указательный палец на К. Фрида попыталась её смягчить. «А ты чего?» – спросила хозяйка Фриду, вдруг повернувшись к ней всем телом. «Господин землемер задал мне вопрос, и я должна ему ответить. Как же иначе он поймет то, что мы считаем само собой разумеющимся – а именно, что господин Кламм никогда не станет с ним разговаривать – да что я даже говорю «не будет» – он даже не может с ним разговаривать! Послушайте, сударь, господин Кламм – чиновник из Замка, что само по себе, независимо от места, которое он занимает, означает его высокое положение. А как насчёт вас, чьё согласие на брак с Фридой мы здесь так униженно испрашиваем? Вы не из Замка, вы не из Деревни, вы – ничто. Но, к несчастью, вы всё же кто-то – чужой, лишний, всем мешающий, человек, который вечно доставляет неприятности, из-за вас служанки вынуждены были съехать из своей комнаты, ваши намерения неизвестны, вы соблазнили мою милую крошку Фриду и теперь, к сожалению, мы должны позволить вам жениться на ней. Но я вас за всё это не виню; вы такой, какой есть. Я в своей жизни многое повидала, выдержу и это зрелище. Но вы только подумайте, о чём вы на самом деле просите. Вы ждёте, что такой человек как Кламм, будет с вами разговаривать? Мне и то было жаль слышать, что Фрида позволила вам подсмотреть в глазок; видно, вы уже соблазнили её, раз она это сделала. Вот скажите мне, как вы выдержали вид Кламма? Хотя можете не отвечать, я знаю – прекрасно выдержали. А это потому, что вы не состоянии как следует увидеть Кламма, и это не насмешка с моей стороны, потому что я тоже не могу. Хотите, чтобы Кламм с вами разговаривал – да он даже с жителями Деревни не разговаривает, никогда он ни с кем из Деревни не разговаривал. Для Фриды это было величайшей честью, чем я буду гордиться до конца своих дней, что он, по крайней мере, называл её по имени, и она могла обращаться к нему, когда ей захочется, и даже получила дозволение пользоваться глазком, но сам он никогда по-настоящему с ней не разговаривал. А то, что он иногда звал Фриду, не обязательно имеет то значение, которое вы, возможно, хотели бы ему придать; просто он окликнул Фриду по имени – а зачем, кто знает? И то, что Фрида, конечно, к нему сразу бежала, то было её личным делом. Это только лишь доброта господина Кламма – что её к нему пускали, но никак нельзя сказать, что это он её к себе позвал. Но теперь ушло это, ушло навсегда. Может быть, конечно, когда-нибудь Кламм снова позовёт Фриду, да, это возможно, но теперь её к нему уж точно не пустят – девушку, которая с вами спуталась. И только одна вещь, всего одна, которая никак не укладывается в моей бедной голове: как девушка, о которой говорят, что она любовница Кламма, – хотя лично я считаю это большим преувеличенным – как она, вообще, могла позволить вам к ней прикоснуться».

«Вы, конечно, замечательно про всё это рассказали», – сказал К. и усадил Фриду к себе на колени, чему она подчинилась, хоть и опустила голову. «Но мне кажется, это как раз доказывает, что не всё так просто, как вы думаете. Вот, например, да, я согласен, что вы правы, когда говорите, что я ничто по сравнению с Кламмом, и если я теперь требую разговора с Кламмом, и даже ваши объяснения меня не разубедили – это не значит, что я смогу вынести вид Кламма, когда между нами не будет двери, или что я не выскочу из комнаты при одном его появлении. Но мне кажется, такой страх, хотя он, возможно, и оправдан, не должен быть причиной тому, чтобы даже не попробовать попытаться. Если я выдержу его взгляд, то ему даже не обязательно будет со мной разговаривать; мне хватит того, что я увижу, какое впечатление мои слова на него окажут, а если совсем никакого, или он вообще не станет меня слушать, то я хотя бы свободно выскажусь перед человеком, обладающим большой властью. А вы, сударыня, с вашим-то знанием жизни и людской натуры, и Фрида, что ещё вчера была любовницей Кламма – я не вижу причин избегать этого слова – наверняка сможете без труда устроить мне возможность встретиться с Кламмом. Если же по иному увидеть его никак нельзя, а только в гостинице, то надо пойти туда. Может быть, он ещё не уехал».

«Это невозможно, – сказала хозяйка, – и я вижу, что вы просто не способны этого понять. Но скажите мне, о чём вы хотите поговорить с Кламмом?»

«Конечно, о Фриде», – ответил К.

«О Фриде?» – переспросила хозяйка в недоумении и повернулась к самой Фриде. «Ты слышала, Фрида? Он – этот человек – он хочет поговорить о тебе с Кламмом, с самим Кламмом!».

«Да боже мой, – вздохнул К. – Вы такая умная женщина, хозяйка, внушающая, можно сказать, уважение, а между тем вас пугает каждая мелочь. Что ж, если я хочу поговорить с ним о Фриде, то это не такая уж чудовищная мысль, напротив, это совершенно естественно. Ведь вы, безусловно, ошибаетесь, если думаете, что с того момента, как я появился, Фрида перестала быть для Кламма чем-то важным. Вы его недооцениваете, если так считаете. Я понимаю, что с моей стороны слишком дерзко пытаться поучать вас, но всё же приходится. Я не мог стать причиной каких-либо перемен в отношениях Кламма с Фридой. Потому что настоящих отношений либо не было, как утверждают те, кто хочет лишить Фриду почётного звания его любовницы, – тогда их и сейчас нет, либо такие отношения были, но если так, то как же я мог их разрушить, человек, который, как вы справедливо заметили, ничто в глазах Кламма? В такие вещи можно поверить с перепугу в первый момент, но если хотя бы чуть-чуть потом подумать, то всё сразу встаёт на свои места. И почему бы нам не дать Фриде высказать своё мнение?

Устремив свой взгляд вдаль, и прижавшись щекой к груди К., Фрида сказала: «Матушка всё верно говорит. Кламм больше ничего обо мне знать не хочет. Но это не из-за тебя, мой миленький – такие вещи его никогда не беспокоили. На самом деле, мне кажется, это из-за него мы оказались там, под прилавком – и я благославляю, а не проклинаю тот час». – «Если это так, – медленно произнёс К., ибо слова Фриды были невыразимо сладкими для его ушей, и он даже ненадолго прикрыл глаза, чтобы дать им проникнуть в него поглубже. «Если это так, то у меня ещё меньше причин бояться встретиться с Кламмом».

«Право же, – сказала хозяйка, поглядев на К. сверху вниз, – вы иногда напоминаете мне моего мужа, такой же упрямый и ребячливый. Прожили здесь всего несколько дней, и уже считаете, что знаете тут всё лучше всех, кто родился в Деревне, лучше меня, старухи, лучше Фриды, которая столько видела и слышала у себя на «Господском дворе». Не буду отрицать, что иногда можно чего-то добиться, даже против законов и старых обычаев. Сама я никогда ничего подобного не видела, но, говорят, бывают всякие случаи, но конечно, это надо делать не так как вы – постоянно говорить «нет», полагаться только на себя и не слушать добрых советов. Вы думаете, я за вас беспокоюсь? Разве было бы мне до вас дело, пока вы были один? Хотя, возможно, было бы разумным решением тогда вмешаться, многих бед можно было бы сейчас избежать. Я ведь я сказала мужу о вас тогда: «Держись от него подальше». И сегодня я бы сказала то же самое, если бы вы не втянули судьбу Фриды в свою судьбу. И именно ей, нравится вам это или нет, вы обязаны моей заботой, и даже моим к вам уважением. И вы не можете вот так просто от меня отмахнуться, потому что передо мной, перед единственным человеком, который с материнской заботой опекает малютку Фриду, вы несёте всю ответственность. Возможно, Фрида права, и всё, что произошло, – это воля Кламма, но я ничего не знаю о Кламме, никогда мне с ним говорить не придётся, он для меня совершенно недоступен. А вы сидите сейчас здесь, держите мою Фриду на коленях, а вас самих – скрывать тут нечего – приветила здесь я. Да, именно именно так, ведь попробуйте молодой человек, если я вас выставлю из этого дома, попробуйте-ка найти себе приют где-нибудь в Деревне, хоть в собачьей конуре».