Замок Франца Кафки и его окончание

«Благодарю вас за такую откровенность, – сказал К., – я верю каждому вашему слову. Тогда получается, что моё положение здесь крайне шаткое, как и положение Фриды».

«Нет!» – сердито крикнула хозяйка. «Положение Фриды не имеет ничего общего с вашим. Фрида мне ближе чем дочь, и никто не имеет права называть её положение здесь шатким или ненадёжным».

«Хорошо, хорошо, – сказал К. – Я согласен, что и в этом отношении вы правы, тем более что, по неизвестным мне причинам, Фрида, похоже, слишком боится вас, чтобы вмешаться в нашу беседу. Так что давайте пока остановимся только на мне. Моё положение весьма шаткое, вы этого не отрицаете, более того, изо всех сил стараетесь это доказать. Однако, как и всё, что вы говорите, это утверждение верно только отчасти. Например, я знаю место, где я могу отлично переночевать».

«Где это? Где?» – одновременно воскликнули Фрида и хозяйка с таким жадным интересом, словно у них для этого были одни и те же причины.

«У семьи Варнавы», – ответил К.

«У этих разбойников!» – крикнула хозяйка. «У этих окаянных разбойников! В доме Варнавы! Вы слышали?» – вопросила она, поворачиваясь к углу, где были помощники, но они уже давно выбрались оттуда и теперь стояли рука об руку позади хозяйки, и та, словно нуждаясь в поддержке схватила за руку одного из них. «Вы слышали, куда собрался этот господин? К Варнаве и его семье! О да, я уверена, что он там сможет переночевать – я думаю, он предпочтёт это место даже гостинице. Ну, а вы-то двое, где были?»

«Хозяйка, – сказал К., прежде чем помощники успели ответить, – это мои помощники. А вы обращаетесь с ними так, будто они вам помощники, а мне сторожа. Я готов в остальном вежливо обсуждать ваше мнение, но не когда речь идёт о моих помощниках, здесь ситуация совершенно ясна. Поэтому я попрошу вас не спрашивать ни о чём моих помощников, а если моей просьбы будет недостаточно, то я запрещу своим помощникам отвечать вам».

«Значит, мне нельзя с вами разговаривать!» – сказала хозяйка помощникам, и все трое рассмеялись: хозяйка – с насмешкой, но гораздо спокойнее, чем ожидал К., а помощники, как обычно, с выражением которое было многозначительным, но в то же время ничего не значило, просто показывая, что они снимают с себя любую ответственность.

«Прошу тебя, не сердись», – сказала Фрида. «Ты должен понять наше беспокойство. Ведь мы с тобой теперь принадлежим друг другу, если хочешь знать, только благодаря Варнаве. Когда я впервые увидела тебя в буфете – ты пришёл под руку с Ольгой – я кое-что о тебе уже знала, но в целом ты был мне совершенно безразличен. И не только ты; всё, всё было мне безразлично. Я тогда и многим была недовольна, многое у меня вызывало злобу – но что это было за недовольство и что это была за злоба? К примеру, один из гостей в буфете обидел меня – все они вечно ко мне приставали, ты и сам их видел, но приходили и похуже, слуги Кламма по сравнению с ними – ангелы. Ну, вот один из таких меня оскорбил, но какое мне теперь до этого дело? Мне кажется, будто это случилось много лет назад, или будто этого вообще не было, или будто я только слышала об этом, или уже позабыла. Нет, я не могу этого описать, я даже представить себе не могу, вот как всё изменилось с тех пор, как Кламм меня бросил».

Тут Фрида прервала свой рассказ, печально склонила голову и сложила руки на коленях.

«Вот, видите!» – воскликнула хозяйка, как будто она говорила не сама от себя, а подавала свой голос вместо Фриды, к которой она теперь подошла ближе и села рядом с ней, – вот, господин землемер, вы сами видите, к чему привели ваши поступки; и ваши помощники, с кем мне нельзя разговаривать, пусть они это тоже увидят и возьмут себе на ум. Вы вырвали Фриду из счастливейшего положения, в котором она была, и это случилось именно потому, что Фрида отнеслась к вам слишком жалостливо, как ребёнок. Он не смогла вынести вида, как вы шествуете под ручку с Ольгой, а на самом деле, уже попали в лапы к семье Варнавы. Она спасла вас, пожертвовав собой. И теперь, когда всё решилось, и Фрида променяла всё что у неё было на счастье сидеть у вас на коленях, вы встаёте и предъявляете свой главный козырь – что, мол, у вас есть возможность переночевать у Варнавы. Возможно, вы пытаетесь этим показать, что вы от меня не зависите. Конечно, если бы вы и впрямь провели ночь у Варнавы, то вы бы настолько перестали от меня зависеть, что вам пришлось бы сию же минуту покинуть мой дом, да поживее».

«Я не знаю, какие грехи совершил Варнава и его семья», – сказал К., и осторожно подняв Фриду, которая казалась почти безжизненной, медленно опустил её на кровать и поднялся на ноги. «Возможно, вы правы, но и я, безусловно, был прав, когда просил вас предоставить решать наши дела нам двоим. Вы сейчас упомянули что-то о любви и заботе, но я не заметил ни того, ни другого; вместо этого больше было слов неприязни, презрения и угроз выгнать меня из дома. Если вы собрались разлучить Фриду со мной или меня с Фридой, то вы ловко это задумали, но всё же я полагаю, что вам это не удастся. А если у вас что-то и выйдет – то позвольте мне недвусмысленно вам пригрозить – потом вы об этом горько пожалеете. Что касается комнаты, которую вы мне предоставили, под которой вы, видно, подразумеваете эту отвратительную дыру, то совсем не факт, что вы сделали это по своей воле. Я скорее думаю, что вы получили распоряжение из графской канцелярии. Я доложу туда, что вы меня выселили, и если там найдут мне другое жильё, надеюсь, вы вздохнёте с облегчением, а я тем более. А теперь я отправляюсь к деревенскому старосте по этим и другим делам, так что, пожалуйста, позаботьтесь о Фриде, которой вы и так уже достаточно навредили своими, как ты выражаетесь, материнскими советами». Затем он повернулся к помощникам. «Пойдемте», – сказал он, снимая с гвоздика письмо Кламма и направившись к двери. Хозяйка молча следила за ним, и только когда он взялся за дверную ручку, сказала: «Господин землемер, я дам вам ещё один совет на дорогу, ибо что бы вы ни говорили и как бы меня бедную старуху не оскорбляли, всё равно, вы – будущий муж Фриды. Только это является причиной, по которой я говорю вам, насколько поразительно вы неразумны в здешних делах. Просто голова идёт кругом, когда вас слушаешь и сравниваешь ваши слова с истинным положением вещей. Такое невежество сразу и не исправить, а может быть это, вообще невозможно. Но всё-таки, будет гораздо лучше, если вы хотя бы немного поверите моим словам, и будете держать в уме, что вы ничего здесь не знаете. Тогда, вы, может быть, отнесётесь ко мне гораздо более справедливо и хотя бы начнете понимать, каким потрясением было для меня – и я до сих пор от него не избавилась, – когда я узнала, что моя дорогая малютка, можно сказать, покинула орла, и связалась со слепым червём, хотя на самом деле всё обстоит гораздо, гораздо хуже, а я только пытаюсь забыть об этом, иначе я бы и слова не смогла вымолвить. Ну вот, вы снова сердитесь. Нет, постойте, просто выслушайте мою просьбу: куда бы вы ни пришли, всегда помните, что вы знаете меньше всех здесь, и будьте осторожны. В этом доме, где присутствие Фриды защищает вас от беды, можете рассказывать что угодно – как вы собираетесь встретиться с Кламмом и что хотите ему сказать. Но не делайте этого, умоляю вас, не делайте этого по настоящему!»

Она поднялась на ноги, дрожа от волнения, подошла к К. и умоляюще на него посмотрела. «Сударыня, – сказал К., – не понимаю, почему вы так унижаетесь со своими просьбами передо мной по такому ничтожному поводу. Если, как вы говорите, мне невозможно поговорить с Кламмом, то у меня это и не получится, просите вы меня или нет. Но если это вдруг возможно, то почему бы мне этого не сделать, тем более, что тогда ваши прочие опасения отпадут, как только ваш главный страх исчезнет? Я, конечно, нахожусь в неведении, и это очень печальное обстоятельство, но с другой стороны, в этом есть и преимущество, поскольку неосведомлённый человек легко осмеливается на большее, так что я лучше поживу в своём неведении, с его – пусть даже с дурными последствиями – ещё немного, пока у меня ещё есть силы.

И по сути, все эти последствия касаются только меня, и поэтому я совершенно не понимаю, зачем вы должны меня о чём-то умолять. Я уверен, что вы всегда сможете позаботиться о Фриде, а если я совсем пропаду из её жизни, то для вас это будет лучше всего. Так чего же вы боитесь? Можно подумать – ведь человеку в неведении всё кажется возможным, – тут К. открыл дверь, – можно подумать, что вы опасаетесь за Кламма» И он поспешил вниз по лестнице вместе с помощниками, а хозяйка молча смотрела им вслед.

Глава 5 Сельский староста

К собственному удивлению К., будущий разговор с главой Деревни его не беспокоил. Он объяснил это себе тем, что до сих пор, как показывал опыт, его официальные отношения с графскими властями были очень лёгкими. Вероятно, это было потому, что решение по его делу было уже принято раз и навсегда, и по всей видимости, в его пользу, к тому же, в работе задействованных инстанций чувствовалась достойная восхищения последовательность, которая особенно хорошо ощущалась там, где её на первый взгляд не существовало. Когда К. размышлял обо всём этом, он был близок к тому, чтобы считать своё положение удовлетворительным, хотя после таких радостных минут он всегда напоминал себе, что именно в этом и кроется опасность. Прямое общение с властями было не слишком трудным делом, ибо, как хорошо бы они ни были организованы, им приходилось защищать лишь нечто отдалённое, от имени отдалённых и, по сути, невидимых господ, тогда как К. боролся за нечто очень близкое ему, за себя самого, и делал это, по крайней мере поначалу, по собственной воле, ибо он сам шёл на приступ. Но не только он сам сражался за себя, но, казалось, ему помогали другие силы; он их не знал, хотя по действиям властей предполагал, что они существуют. Однако то, что власти с самого начала шли навстречу пожеланиям К. в мелочах – а ведь до сих пор ничего большего у него и не было – лишало его возможности лёгких побед, а вместе с этим и удовлетворения от них, и обоснованной уверенности, которую он мог бы извлечь из них для дальнейших, более серьёзных сражений. Вместо этого власти дозволяли К. ходить куда угодно, пусть даже только в пределах Деревни, тем самым потакая ему, но ослабляя его положение, не давая ему бороться по настоящему, и оставляя ему лишь право на неофициальное, непредсказуемое, беспокойное и странное существование. И если он не будет всегда настороже, то, возможно, несмотря на всю любезность властей, и на его исполнение, к всеобщему удовольствию, всех своих до смешного лёгких служебных обязанностей, он, обманутый оказанными ему внешними милостями, начнёт и остальную свою жизнь вести так неосторожно, что где-нибудь, да споткнётся, и тогда власти, по-прежнему, мягко и доброжелательно, и как будто даже не по своей воле, а по какому-то известному только им официальному распоряжению, от него избавятся. И какова же, собственно, тогда его остальная жизнь здесь? Нигде прежде К. не видел, чтобы служебные обязанности и жизнь были так тесно переплетены, настолько, что порой казалось, будто жизнь и служба поменялись местами. Что, например, значила власть Кламма, пока лишь формальная, над служебной деятельностью К. по сравнению с властью, которая была у Кламма в спальне К.? Это лишь показывало, что любая небрежность или легкомысленное отношение уместны здесь лишь при непосредственном контакте с властями, тогда как в других случаях ему необходима большая осторожность и осмотрительность с оглядкой во все стороны, прежде чем сделать хотя бы шаг.

Поначалу встреча со старостой подтвердила представления К. о здешних порядках. Староста, приветливый, чисто выбритый толстяк, болел – у него был тяжёлый приступ подагры, и принял К. в постели. «А, вот и наш землемер!» – сказал он, пытаясь приподняться, чтобы поприветствовать гостя, но не смог, и виновато указывая на свои ноги, снова откинулся на подушки. Тихая женщина, казавшаяся почти тенью в плохо освещённой комнате, где крохотные окна тоже были занавешены, принесла для К. стул и поставила его у кровати. «Присаживайтесь, господин землемер, присаживайтесь, – сказал староста, – и расскажите мне какие у вас будут просьбы». К. прочитал вслух письмо Кламма, добавив от себя несколько пожеланий. Он снова ощутил, как легко здесь, оказывается, общаться с властями. Казалось, что они готовы взять на себя абсолютно любую ношу, что им можно доверить всё что угодно, и при этом оставаться непричастным и свободным. Староста словно чувствовал то же самое, но по-своему, и беспокойно заёрзал на постели.

Наконец он сказал: «Как вы, вероятно, заметили, господин землемер, я уже давно обо всём знаю. Дело в том, что я пока сам ничего не предпринимал, во-первых, из-за болезни, а во-вторых, вы так долго не приезжали, что я уже начал думать, будто вы бросили это дело. Но теперь, когда вы оказались так любезны и сами пришли ко мне, я должен рассказать вам всю правду, пусть и неприятную. Вас, как вы утверждаете, наняли в качестве землемера, но, к сожалению, нам землемер не нужен. Здесь для вас вообще не будет никакой работы. Межевые границы наших хозяйств установлены и надлежащим образом оформлены. Сама земля почти никогда не переходит из рук в руки, а мелкие межевые споры мы улаживаем сами. Так зачем же нам нужен землемер?» Даже не задумываясь о таком исходе заранее, К. почему-то уже был готов в душе к такому ответу. Поэтому он смог сразу сказать: «Что ж, это меня очень сильно удивило. Значит, все мои планы рухнули. Остаётся только надеяться, что тут какое-то недоразумение». – «Боюсь, что нет», – сказал староста. «Всё обстоит именно так, как я говорю». «Но как такое возможно?» – крикнул К. «Ведь я проделал такой долгий путь, не для того, чтобы меня снова отправили обратно». – «О, это другой вопрос, – сказал староста, – и не мне его решать, но я могу объяснить, как могло возникнуть подобное недоразумение. В такой большой организации, как графская канцелярия, иногда случается, что один отдел отдает одно распоряжение, другой – другое, но между собой эти отделы никак не связаны. И хотя вышестоящая контрольная инстанция всё тщательно проверяет, но по своей природе этот надзор запаздывает, поэтому небольшая путаница всё же может иметь место. Конечно, это касается лишь самых мелких дел, вроде вашего случая, и, насколько мне известно, в вещах действительно важных подобных ошибок никогда не допускается, но и эти мелочи, соглашусь, тоже могут быть не очень приятными. А что касается вашего дела, то я вам могу подробно рассказать как всё вышло – служебных секретов я этим не выдам, я ведь не чиновник, а крестьянин и крестьянином умру. Давным-давно, я тогда был старостой всего несколько месяцев, из какого-то отдела, уже не помню, какого, мне пришло распоряжение, где самых в категорических выражениях – по другому эти господа не умеют – говорилось о назначении землемера, а Деревне предписывалось подготовить все необходимые для его работы планы и чертежи. Этот распоряжение, собственно, не могло иметь лично к вам никакого отношения, потому что всё это произошло много лет назад, и я бы про него не вспомнил, если бы не был сейчас болен, а когда только и делаешь, что лежишь в постели, то в голову лезут воспоминания о самых нелепых происшествиях. Мицци, – прибавил он, внезапно прервав свой рассказ и обратившись к жене, которая сновала по комнате, чем-то занятая, хотя К. никак не мог разобрать чем, – посмотри, пожалуйста, в шкафу, может быть, ты найдёшь эту бумагу». – «Дело в том, – пояснил он, обращаясь к К., – что я тогда только стал старостой и сохранял каждую бумажку». Жена тут же открыла шкаф, под взглядми К. и старосты. Он был набит бумагами, и когда его открыли, из него вывалились две большие кипы папок, перевязанных так, как обычно связывают хворост. Женщина испуганно отскочила. «Ниже посмотри, попробуй глянуть ниже», – сказал староста, осуществляя руководство, не вставая с кровати. Женщина, схватив папки, послушно принялась выкидывать их из шкафа, чтобы добраться до бумаг внизу. Комната уже была наполовину завалена бумагами. «Да, большая работа проделана, – заметил староста, качая головой, – тут лишь малая её часть. Остальное хранится у меня в амбаре, но большая часть документов давно утеряна. Разве возможно всё сохранить? Но в амбаре ещё много всего. Ну что, ты нашла распоряжение? – спросил он, снова обращаясь к жене. – Посмотри папку, где написано слово «Землемер», оно подчёркнуто синим». – «Темно здесь, – сказала жена. – пойду принесу свечку». И топча бумаги, она вышла из комнаты. «Жена мне очень помогает, – сказал староста, – справляться со всей этой канцелярской работой, ведь её мне приходится делать в свободное время. Правда, у меня есть ещё один помощник для письменной работы, это господин школьный учитель, но всё равно, справиться со всей работой трудно, всегда много чего остаётся недоделанным, и всё это вон в том шкафу». Он указал на другой шкаф. «А теперь, когда я болен, нас работой просто доверху завалило», – сказал он, устало, но гордо откидываясь на подушки. «Может я помогу вашей жене искать?» – спросил К., когда женщина вернулась со свечой и опустилась на колени перед шкафом, продолжая разыскивать нужный документ. Староста, улыбнувшись, покачал головой. «Как я вам уже сказал, служебных тайн у меня от вас нет, но всё же, допустить вас самостоятельно рыться в бумагах, я не могу». В комнате теперь было тихо, слышался только шелест просматриваемых бумаг, и староста даже немного задремал. Тихий стук в дверь заставил К. обернуться. Как он и думал, это были его помощники. Но, по крайней мере, они уже немного пообтесались и не стали сразу врываться в комнату, а только прошептали через слегка приоткрытую дверь: «Мы там совсем замерзли». – «Кто там?» – спросил староста вздрогнув и проснувшись. «Всего лишь мои помощники», – сказал К. «Не знаю, где их оставить, чтобы они меня подождали; на улице слишком холодно, а здесь они будут только мешаться». – «Они мне помешают, – сказал староста добродушным тоном, – пусть заходят К тому же, я их знаю. Мы старые знакомые». «Они мне в тягость», – откровенно признался К., переводя взгляд с помощников на старосту и обратно; они в ответ улыбнулись ему совершенно одинаковой улыбкой. «Но раз уж вы здесь, – неуверенно предложил он, – оставайтесь и помогите жене старосты найти папку, где надпись «землемер», подчеркнута синим». Староста, кажется, не возражал; получается, в то время как К. не было позволено смотреть документы, помощникам это разрешили, и они сразу же набросились на папки, но лишь разбрасывали их, вместо того чтобы искать как следует, и пока один из них разбирал по буквам надпись, другой уже вырывал папку из его рук. А жена старосты просто стояла на коленях перед пустым шкафом и, казалось, уже совсем не искала, по крайней мере, свеча стояла далеко от неё. «Так, значит, ваши помощники вам в тягость?» – проронил староста самодовольно улыбаясь, словно всё вокруг выполнялось по его собственным распоряжениям, но никто об этом даже не подозревал. «Но ведь это же ваши собственные помощники». – «Нет, – равнодушно ответил К., – они прицепились ко мне, когда я приехал». – «Прицепились к вам?» – спросил староста. «Полагаю, вы имеете в виду, что их вам назначили». – «Ну, если мне их назначили, – сказал К., – то с таким же успехом, они могли бы просто свалиться с неба, настолько необдуманно было это назначение». – «Нет, здесь ничего не делается просто так», – возразил староста, и забыв о боли в ноге, даже приподнялся в постели. «Ничего?» – спросил К. «А как же моё назначение землемером?» – «И ваше назначение тоже было тщательно продумано», – сказал староста. «Но здесь вмешались сопутствующие обстоятельства и запутали дело. Я могу доказать вам это по оставшимся документам». – «Да они никогда не найдутся», – сказал К. «Не найдутся?» – воскликнул староста. «Мицци, пожалуйста, ищи побыстрее! Впрочем, пока она ищет, я могу рассказать вам всю историю и без документов. Мы ответили на распоряжение, о котором я вам говорил, выразив благодарность, но указав, что землемер нам не нужен. Однако этот ответ, похоже, не дошёл в тот же отдел – назовём его отдел А, а по ошибке попал в отдел Б. Таким образом, отдел А не получил ответа, но, к сожалению, и в отдел Б наш ответ дошёл не полностью. Пропало ли здесь содержимое папки или потерялось при пересылке – в самом отделе оно потеряться не могло, за это я могу поручиться – в любом случае, отдел Б получил только обложку, на которой была лишь пометка о том, что прилагаемый документ (который на самом деле, к сожалению, не был приложен) касается назначения землемера. Тем временем отдел А всё ждал нашего ответа; у них имелись некоторые предварительные заметки по этому вопросу, но, как часто и объяснимо случается, и неизбежно должно было случиться ввиду тщательности всей проделанной работы, начальник отдела рассчитывал на то, что мы пришлём ответ, после чего он либо назначит землемера, либо, при необходимости, продолжит переписку с нами. В результате, не дождавшись от нас ответа, он положил под сукно свои предварительные заметки и позабыл об этом деле. Однако, в отделе Б дело попало к известному своей добросовестностью чиновнику по имени Сордини, он итальянец. Даже мне, а я человек хоть немного, но посвящённый в административное закулисье, трудно понять, почему чиновник с такими способностями вынужден так долго прозябать на одной из самых низких должностей. И этот Сордини, естественно, вернул нам пустую обложку дела, потребовав прислать остальное. Но с тех пор, как были составлены первые заметки для отдела А, прошли уже многие месяцы, если не годы, что вполне объяснимо, ведь когда дело, как это обычно и бывает, отправляется должным образом, оно попадает в нужный отдел максимум в течение дня и рассматривается в тот же день. Однако, если что-то вдруг затеряется – а учитывая почти идеальную организацию дел в наших канцеляриях, ему придётся очень постараться, чтобы затеряться, иначе у него ничего не выйдет – тогда действительно дорога может занять очень много времени. Поэтому, когда мы получили запрос Сордини, у нас были лишь самые смутные воспоминания об этом деле; тогда мы работали только вдвоем, Мицци и я, и мне ещё не дали учителя в помощники. Копии мы сохраняли лишь для только самых важных документов – короче говоря, все, что мы могли ответить, причем весьма неопределённо – это то, что мы ничего не знаем о таком назначении, и что землемер здесь не нужен.

«Однако, – сказал староста, прервав самого себя, как будто он, увлёкшись рассказом, заехал слишком далеко, или это вот-вот произойдёт, – я надеюсь, вам не скучно слушать эту историю?»

«Вовсе нет, – сказал К., – это очень занятно».

«Я вам это не для занятности рассказываю», – сразу возразил староста. «Я потому вам так сказал, – объяснил К., – что это даёт мне представление о здешней нелепой путанице, которая при некоторых обстоятельствах может определить жизнь человека».

«Ничего это вам пока не даёт, – изрёк староста, – вы ещё даже до конца не дослушали. Естественно, человек такого масштаба как Сордини не был удовлетворён нашим ответом. Я им восхищаюсь, хотя, по правде, он меня совсем измучил. Дело в том, что он никому ,не доверяет и даже, скажем, тому, кто уже бесчисленное количество раз подтвердил свою репутацию надёжного человека, – и в следующий раз он отнесётся к нему, как если бы совсем его не знал, или, вернее, как будто знал, что перед ним мошенник. Лично я полагаю это совершенно правильным, так и должен поступать чиновник, но, к сожалению, сам я не могу следовать в работе этому краеугольному принципу. Так уж я устроен. Сами видите, как откровенно я вам, чужому человеку, всё это рассказываю, просто ничего не могу с собой поделать. Сордини же, напротив, сразу же усомнился в наших словах. И тут началась долгая переписка. Сордини спросил, почему мне вдруг пришла в голову мысль, что не следует назначать землемера, и я ответил – здесь мне помогла превосходная память Мицци – что распоряжение исходило от самих властей (конечно, мы давно уже забыли, что получили это распоряжение от другого отдела администрации Замка). Тогда Сордини спросил, почему я только сейчас упомянул об этом распоряжении, на что я ответил, что только сейчас о нём вспомнил. Это, сказал Сордини, весьма странно. На что я ответил, что это совсем не странно, учитывая, что дело тянулось так долго. Сордини сказал, что нет, это странно, потому что письма, о котором я вспомнил, не существует. Конечно, его не было, написал в ответ я, ведь дело было утеряно. Сордини тут же заметил, что в этом случае, должны же быть предварительные заметки относительно того первого письма, которого, якобы не существовало. Тут я замялся, потому что я опасался утверждать, что была допущена ошибка и что она была допущена в отделе Сордини. Вы, господин землемер, возможно, уже готовы обвинить Сордини в том, что, разбираясь с моими ответами, он не обратился с запросом в другие отделы. Но как раз это и было бы неправильным; я не хочу, чтобы вы, даже в ваших мыслях, клеветали на этого человека. Весь принцип работы администрации Замка построен так, чтобы даже не допустить возможности ошибки. А превосходная организация всех административных процессов этот принцип подтверждает, что является залогом для максимально быстрого их исполнения. Поэтому Сордини и не мог навести справки в других отделах; более того, эти отделы и не ответили бы на его запросы, потому что там бы сразу поняли, что это дело имеет отношение к поиску возможной ошибки».

«Позвольте, господин староста, перебить вас вопросом, – сказал К., – разве вы не упоминали до этого в нашей беседе о контрольной инстанции, которая всё проверяет? Судя по вашим словам, здешняя организация устроена так, что становится даже страшно от одной только мысли о том, что контроль может отсутствовать».

«Вы очень предвзяты, – сказал староста, – но даже, если бы вы умножили свою предвзятость в тысячу раз, всё равно, это было бы ничто по сравнению со строгостью отношения властей к самим себе. Только совершенно посторонний человек мог бы задать такой вопрос. Есть ли у нас отдел контроля? Да у нас повсюду сплошные отделы контроля. Конечно, они не предназначены для выявления ошибок в грубом смысле этого слова, поскольку ошибок нет, а даже если ошибка и есть, как в вашем случае, то кто может окончательно установить, что это ошибка?»

«Да это совершенно что-то новое!» – воскликнул К.

«А для меня это очень старое, – сказал староста. – Я не меньше вашего убеждён, что произошла ошибка, а Сордини – тот даже слёг от этого в постель, и первые отделы контроля, проверявшие дело, те самые, которые обнаружили источник ошибки, также признали её существование. Но кто может утверждать, что вторая контрольная инстанция придёт к такому же выводу, а затем и третья, и так далее все остальные?»

«Может быть, – сказал К., – но я бы предпочёл в такие тонкости не вдаваться, в любом случае, об этих отделах контроля я слышу впервые, так что, конечно, пока ничего в них не понимаю. Но, я думаю, здесь нужно обязательно различать две вещи: во-первых, то что происходит внутри ваших отделов, и что для них важно в работе, а чем можно пренебречь; во-вторых – это я сам, живой человек, который находится вне всех этих отделов, но подвергается таким бессмысленным репрессиям с их стороны, что я до сих пор не могу поверить в серьёзность этой опасности. Что касается первого пункта, то я полагаю, что всё что вы, господин староста, описали с таким поразительным и исключительным знанием предмета – это правда. Но теперь я бы хотел услышать и о себе».

«И до этого я дойду, – сказал староста, – но вы ничего не поймете, если я предварительно не сообщу вам кое-что важное. Пожалуй, я даже слишком рано упомянул о контролирующих органах. Поэтому я вернусь к переписке с Сордини. Как я уже сказал, мое сопротивление Сордини постепенно начало ослабевать. Но если Сордини удаётся добиться хотя бы малейшего преимущества над кем-то другим, считайте, он уже победил, потому что тогда ещё больше возрастает его внимание, энергия и присутствие духа, и это грозное зрелище приводит в отчаяние его противников, а врагов этих противников – в восторг. И поскольку, я и сам был свидетелем этому в других случаях, то я знаю, о чём говорю. Кстати, мне самому ещё ни разу не удалось с ним встретиться, он не может сюда приехать, настолько он перегружен работой. Мне рассказывали, что в его кабинете даже стены скрыты за башнями из огромных груд папок, сложенных одна на другую, и это только те дела, над которыми сейчас работает Сордини. И так как эти папки постоянно то вынимают, то подсовывают обратно (а всё это делается в большой спешке), башни всё время рушатся, и по непрерывному грохоту от их падения можно отличить кабинет Сордини. Так что Сордини – настоящий труженик, он и самым маленьким делам уделяет не меньше внимания, чем крупным».

«Господин староста, – сказал К., – вы всё время называете моё дело одним из самых незначительных, однако им всё же занималось множество чиновников, и хотя поначалу оно, возможно, было совсем мелким, но рвение чиновников вроде господина Сордини превратило его в крупное. К сожалению, это совсем не то, чего я хочу, поскольку у меня нет устремлений видеть, как вокруг меня строятся и рушатся башни из документов. Я просто хочу спокойно заниматься работой землемера за своим маленьким рабочим столиком».

«Нет, – сказал староста, – ваше дело не из крупных, на это вам жаловаться не приходится. Оно не просто небольшое, а одно из самых мельчайших дел. Статус дела определяется не объёмом произведённой над ним работы, и если вы так считаете, то вы всё ещё очень далеки от понимания деятельности нашей администрации. Но даже, если бы это зависело от объёма работы, всё равно, ваше дело было бы одним из самых незначительных. Есть множество обычных дел, я имею в виду случаи, когда в них не закрадываются так называемые ошибки, и вот над такими делами действительно проделывается гораздо более плодотворная работа. Так или иначе, вы совершенно ничего не знаете о настоящем труде, который пришлось проделать в вашем случае, и сейчас я вам о нём расскажу. Поначалу Сордини не вмешивался в мои дела, но стали приходить его чиновники, в гостинице ежедневно шли допросы самых уважаемых жителей Деревни, велись протоколы. Большинство жителей Деревни поддерживали меня, кое-кто был против, утверждая, что межевание наделов это важнейший вопрос для крестьянина, и что до них доходили слухи о каких-то тайных сделках и случаях несправедливости. К тому же, у них нашёлся вожак, и Сордини, судя по его словам, обязан был убедиться в том, что если бы я обсудил этот вопрос с представителями нашей общины, не все были бы против назначения землемера. Так что, очевидный факт – то что землемер нам не нужен, всё время подвергался сомнению. Особенно в этом выделялся некий Брунсвик – вы его, наверное, не знаете. Он, может быть, и неплохой человек, но чересчур глупый и с буйным воображением. Это зять Лаземана.

«Лаземана, кожевника?» – переспросил К. и описал бородача, которого видел в доме Лаземана.

«Да, это он», – подтвердил староста.

«Я и жену его знаю», – обронил К., скорее наугад. «Может быть», – сказал староста и замолчал. «Она довольно красивая женщина, – сказал К., – но выглядит чересчур бледной и слабой. Она, должно быть, из Замка?» – К. придал своим словам вопросительный оттенок. Староста посмотрел на часы, налил лекарство в маленькую ложечку и быстро проглотил.

«Полагаю, вы знаете в Замке только как работают канцелярии?» – резко спросил К.

«Да», – согласился староста с ироничной, но довольной усмешкой, – ведь это его самая важная часть. А что касается Брунсвика: если бы нам удалось выкинуть его из совета общины, почти все были бы только рады, и Лаземан не меньше остальных. Но в это время у Брунсвика было некоторое влияние. Он не очень хороший оратор, но зато крикун, а многим и этого достаточно. Вот поэтому мне пришлось изложить всё дело совету общины, что, по сути, стало единственным достижением Брунсвика, так как, конечно, подавляющее большинство совета и слышать не хотело о каком-то там землемере. Всё это произошло много лет назад, но дело всё никак не могло закончиться, отчасти из-за добросовестной работы Сордини, который путём самого тщательного расследования старался раскрыть мотивы как большинства, так и оппозиции, а отчасти из-за глупости и амбиций самого Брунсвика (у него были личные связи с некоторыми чиновниками), который постоянно беспокоил их своими новыми глупостями и фантазиями. Однако, Сордини не давал Брунсвику провести себя (да и как, собственно, Брунсвик мог обмануть Сордини?), но именно для того, чтобы вывести его на чистую воду, требовались новые расследования, но до того как они заканчивались, Брунсвик выдумывал что-то новое. Когда ему надо придумать очередную глупость, соображает он очень быстро. А теперь я перейду к одной особенности нашего служебного механизма. Когда дело рассматривается слишком долго, то ещё до того, как оно будет окончательно завершено, оно может вдруг молниеносно решиться в одной из инстанций, так что вы и следов, где это случилось, не найдёте. Таким образом, дело окончательно закрывается решением, и как правило надлежащим. Со стороны кажется, что служебный механизм больше не может выдерживать напряжение, когда его из года в год долбят по одному и тому же вопросу, тем более незначительному – и принимает решение закрыть дело самостоятельно, без участия чиновников. Конечно, никакого чуда не происходит, просто какой-то чиновник пишет документ о завершении дела, или выносит негласную директиву. Но какой чиновник принял решение по данному делу и почему – мы здесь этого никогда сами не узнаем, даже если пошлём запрос в канцелярию. Только контрольные инстанции устанавливают этот факт спустя долгое время, но всё равно нам ничего не сообщают, тем более что к тому времени, это уже никого не интересует. Правда, как я уже говорил, эти решения, как правило, превосходны, и единственное что в них плохо – это то, что мы узнаем о них обычно слишком поздно, и поэтому нередко пылкие обсуждения дела, которое было, как оказывается, было давно закрыто, продолжаются ещё очень долгое время. Я не знаю, было ли принято такое решение в вашем случае – есть много оснований полагать, что да, и не меньше доводов полагать, что нет – но если бы оно было принято, то вам тогда бы отправили уведомление о вашем назначении, и вы бы отправились сюда в своё долгое путешествие. Тем временем прошли бы годы, Сордини всё также изнурял бы себя этим делом, Брунсвик плёл бы свои интриги и подбивал народ, и они оба изводили бы меня. Но я лишь высказываю такое предположение, поскольку, с другой стороны, точно знаю следующее: пока всё это происходило, одна из контролирующих инстанций обнаружила, что много лет назад отдел А направил в Деревню запрос о землемере, но ответа так и не получил. Не так давно меня об этом запросили, и тогда, конечно, всё прояснилось. Отдел А был удовлетворён моим ответом, что землемер не требуется, а Сордини пришлось признать, что он оказался не на высоте, и проделал – хотя и не по своей вине – много бесполезной работы, измотавшей всех. Если бы новая работа не завалила, как обычно, нас со всех сторон, и если бы ваш случай не был, в конце концов, совсем уж незначительным – можно даже сказать, самым незначительнейшим из мельчайших, – то мы, вероятно, все бы вздохнули с облегчением, все из нас, даже, наверное, сам Сордини, и только Брунсвик всё ещё никак не мог успокоиться. И вот, господин землемер, представьте себе моё смятение, когда после благополучного завершения всего этого дела – а с тех пор прошло уже немало времени – внезапно появляетесь вы, и выходит, что надо всё начинать сначала. Но вы, я уверен, понимаете, что я твёрдо решил не допустить этого, насколько хватит моих сил».

«Конечно, – сказал К., – но ещё лучше я понимаю, что здесь произошли грубейшие нарушения, причем не только по отношению ко мне, но и к закону. Что касается меня, то как себя защитить, я знаю».

«И как вы собираетесь это сделать?» – спросил староста. «Этого я вам не скажу», – ответил К.

«Я не хочу вам навязываться, – сказал староста, – но вы можете считать меня – ну, не скажу, что другом, поскольку мы совершенно чужие люди, – но в какой-то мере подмогой в ваших делах. Я лишь не могу допустить, чтобы вас приняли сюда в качестве землемера, но в остальном вы можете спокойно ко мне обращаться, конечно, в пределах моих полномочий, которые по правде довольно ограничены».

«Вот вы всё говорите, – сказал К., – о невозможности принять меня в землемеры, но ведь я уже назначен на эту должность. Вот, взгляните, это письмо Кламма».

«Письмо Кламма? – удивился староста. «Да, оно ценно и имеет значение хотя бы из-за подписи Кламма, – тут он присмотрелся внимательнее, – которая, кажется, подлинная, но в остальном… Впрочем, здесь я не смею высказать своё мнение. Мицци!» – позвал он и добавил: «Да что вы там, ради Бога, делаете?»

Помощники и Мицци, которые всё это время были предоставлены сами себе, очевидно, не смогли найти нужную папку и теперь пытались запихать все документы обратно в шкаф, но беспорядочно наваленная куча бумаг туда никак не влезала. Поэтому помощники придумали план, который теперь старательно воплощали в жизнь. Они положили шкаф на пол, запихнули в него все папки, потом вместе с Мицци сели на дверцы шкафа и теперь постепенно на них нажимали.

«Стало быть, не нашли папку», – заключил староста. «Что ж, жаль, но теперь вы и так знаете, что случилось, так что само дело вам больше не нужно. Но если потребуется, его обязательно найдут, оно, наверноее, у школьного учителя. У него там много полно документов. А теперь, Мицци, принеси свечу сюда, прочитаешь это письмо вместе со мной».

Мицци подошла, ещё более серая и незаметная чем прежде, и села на край кровати рядом со своим крепким, налитым жизнью мужем, который обнял её. Свеча освещала лишь её маленькое личико, чьи ясные, строгие черты смягчились с годами. Едва взглянув на письмо, она стиснула руки и благоговейно произнесла: «От Кламма!» Затем они вместе прочитали письмо, время от времени перешёптываясь, и наконец, когда помощники крикнули «ура!», потому что им наконец удалось закрыть дверцы шкафа, то Мицци посмотрела на них с молчаливой благодарностью, а староста сказал: «Мицци согласна со мной, и теперь я могу смело высказать своё мнение. Это вовсе не официальная бумага, а частное письмо. Это ясно даже по обращению «Уважаемый господин». Более того, в нём нет ни слова о вашем назначении на должность землемера, а лишь в общих чертах говорится о графской службе, да и это Замок ни к чему не обязывает, поскольку здесь в письме лишь указано про то, что «как вам известно» вы назначены, то есть бремя доказательства факта вашего назначения лежит на вас самих. Наконец, здесь вас официально направляют ко мне, старосте Деревни, как к вашему непосредственному начальнику, который должен вас полностью информировать, большую часть чего я уже и сделал. Всё это ясно как день всякому, кто привык читать официальные документы и, следовательно, ещё лучше разбирается в письмах неофициальных. Но я не удивлён, что вы, как посторонний человек, этого не поняли. В общем, письмо означает лишь только то, что Кламм лично намерен заняться вами, если вас действительно примут на службу в Замок».

«Вы, господин староста, так хорошо истолковали письмо, – заметил К., – что в конце концов от него осталась только подпись на чистом листе бумаги. Вы не думаете, что тем самым вы умаляете само имя Кламма, к которому, как вы утверждаете, относитесь с уважением?»

«Вы меня не так поняли, – сказал староста. – Я вовсе не ошибаюсь в смысле письма и не умаляю его своим истолкованием, совсем наоборот. Частное письмо Кламма, конечно, имеет гораздо большее значение, чем официальный документ. Но оно имеет не то значение, какое вы ему стараетесь приписать».

«Вы знаете Шварцера?» – спросил К.

«Нет», – сказал староста. «А ты, Мицци? Тоже не знаешь? Тогда нет, мы его не знаем».

«Это странно», – сказал К. «Ведь он сын помощника кастеляна».

«Дорогой мой господин землемер, – улыбнулся староста, – как я могу знать всех сыновей всех помощников кастеляна?»

«Хорошо, – сказал К., – тогда вам придётся поверить мне на слово. В день моего приезда я немного разошёлся во мнениях с этим Шварцером относительно того, кто я такой. Но затем он поговорил по телефону с чиновником из канцелярии по имени Фриц, и ему сказали, что я действительно назначен землемером. Как вы это объясните, господин староста?»

«Очень просто, – сказал староста. – Вы, по-видимому, никогда ещё вступали в контакт с нашими канцеляриями по-настоящему. Все ваши контакты лишь кажущиеся, но по незнанию вы считаете их чем-то настоящим. А что касается телефона: вот, посмотрите, у меня дома нет телефона, а я ведь постоянно имею дело с нашими канцеляриями. В гостиницах и тому подобном, телефоны ещё могут пригодиться, но разве что, как музыкальная шкатулка. Вы сами кому-нибудь здесь звонили? Что ж, тогда вы, возможно, меня поймёте. В Замке телефоны работают, по всей видимости, отлично, мне говорили, что там звонят постоянно, что должно, конечно, значительно ускорять работу. Сюда к нам эти звонки доходят в виде шума и пения, и я уверен, вы тоже его слышали в телефонной трубке. Но эти звуки шума и пения – это единственное и достоверное, чему можно верить, а всё остальное – это всего лишь иллюзия. В Замке нет постоянной телефонной связи с нами, нет телефонистов, которые бы переключали и передавали наши звонки; если мы отсюда вызываем кого-нибудь в Замке, телефоны звонят там во всех низших отделах, или, возможно, звонили, если бы, (а это мне точно известно), звук не был бы отключен почти везде. Правда, время от времени какой-нибудь уставший чиновник чувствует потребность немного развлечься – особенно вечером или ночью – и снова включает звонок, и тогда мы получаем ответ, но разумеется только в шутку. Это вполне понятно. Кто здесь имеет право отвлекать своими мелкими личными вопросами Центральную Канцелярию, где днём и ночью беспрерывно ведётся такая бешеная работа? Я действительно не понимаю, как посторонний человек может даже поверить, что если он позвонит, скажем, Сордини, то ему ответит именно Сордини. Скорее всего, это будет какой-нибудь низший чиновник из совсем другого отдела. Хотя, с другой стороны, может случиться чудо, что когда вы звоните этому чиновнику, трубку вдруг возьмёт сам Сордини. В таком случае, конечно, лучше всего поскорее бежать от телефона, пока там не успели сказать первого слова».

«Да, я так не думал, – согласился К. «Конечно, такие подробности я знать не мог, но, честно говоря, большого доверия к этим телефонным разговорам у меня и не было. Понятно, что значение имеет только то, что ты узнаешь или чего добьёшься в самом Замке».

«Здесь вы ошибаетесь, – возразил староста, прицепившись к его словам, – конечно, эти телефонные звонки тоже имеют значение, почему бы и нет? Как может быть незначительным сообщение, если его передали из Замка? Я ведь только что это вам объяснял на примере с письмом Кламма. Ничто из того, что в нём написано, не имеет служебного значения. И если вы приписываете ему служебное значение, вы ошибаетесь; с другой стороны, его частное или личное значение, будь оно дружественное или враждебное, очень велико, обычно даже больше любого служебного значения».

«Очень хорошо, – сказал К. «Тогда если предположить, что всё обстоит так, как вы говорите, то у меня уже должны быть добрые друзья в Замке; в самом деле, если взглянуть на это как следует, когда этот ваш отдел много лет назад решил послать за землемером – ведь это было по отношению ко мне дружеским поступком, и так всё понемногу продолжалось, пока, наконец, меня не заманили сюда без всякой пользы, а теперь ещё грозят изгнанием».

«Доля правды в ваших словах имеется, – согласился староста. – Вы правы, полагая, что указания из Замка не следует воспринимать чересчур буквально. Но осторожность необходима везде, а не только здесь, и чем важнее на вид указание, тем осторожнее нужно к нему подходить. Но мне непонятны ваши слова, что вас, якобы, сюда заманили. Если бы вы лучше следили за моими объяснениями, вы бы наверняка поняли, что вопрос о вашем назначении слишком сложен, чтобы мы могли разобраться в нём в ходе короткой беседы».

«Итак, из всего этого следует единственный вывод, – сказал К., – всё очень запутано и неразрешимо, за исключением того, что меня выгоняют».

«Да кто осмелится выгнать вас, уважаемый господин?» – удивился староста. «Как раз неясность в предыдущих вопросах и гарантирует вам самое вежливое обращение, но вы, кажется, слишком чувствительны. Конечно, вас здесь никто не держит, но это не означает, что вас гонят».

«Знаете, господин староста, – сказал К., – я вижу, что вам теперь снова всё ясно видно, как на ладони. Но позвольте мне рассказать вам о том, что меня здесь удерживает: о тех жертвах, на которые я пошёл, чтобы оставить свой дом; о моём долгом и трудном пути сюда; о моих обоснованных надеждах на работу здесь; о полном моём отсутствии средств; о невозможности найти сейчас подходящую работу дома; и, наконец, о моей невесте, которая родом из вашей Деревни».

«Ах, да, Фрида!» – сказал староста, ничуть не удивлённый. «Я знаю об этом. Но Фрида последует за вами куда угодно. Что касается всего остального, то тут необходимо будет учесть некоторые обстоятельства, и я поговорю об этом с Замком. Если будет принято решение или потребуется сначала снова вас допросить, тогда я пошлю за вами. Вас это устраивает?»

«Нет, это меня совсем не устраивает», – сказал К. «Мне не нужны никакие подачки от Замка, я хочу получить своё по закону».

«Мицци», – сказал староста жене, которая всё ещё сидела рядом с ним, рассеянно забавляясь с письмом Кламма, из которого она сложила бумажный кораблик. К. в испуге отобрал у неё письмо. – «Мицци, у меня снова сильно разболелась нога, придётся сменить компресс».

К. поднялся на ноги. «Тогда позвольте проститься», – сказал он. «Да, пожалуйста, – сказала Мицци, которая уже готовила мазь, – сквозняк очень сильный». К. обернулся. Помощники, в своём неуместном рвении быть ему полезными, уже распахнули настежь двустворчатую дверь, как только услышали слова К. Чтобы избавить больного от пронизывающего холода ворвавшегося в комнату, К. оставалось лишь коротко кивнуть старосте. Гоня помощников перед собой, он выскочил из комнаты и быстро захлопнул за собой дверь.

Глава 6 Второй разговор с хозяйкой

Хозяин ждал его у входа на постоялый двор. Он никак не решался заговорить первым, поэтому К. пришлось спросить, что ему нужно. «Ты нашёл себе другую квартиру?» – спросил хозяин, опустив глаза. «Сдается мне, это жена тебе велела узнать», – сказал К. «Похоже, ты сильно от неё зависишь».

«Нет, – сказал хозяин, – я не за неё спрашиваю. Но она очень расстроена и несчастна из-за тебя, не может работать, лежит в постели, всё время вздыхает и жалуется». – «Мне пойти к ней?» – спросил К. «Я бы этого очень хотел, – сказал хозяин. «Я приходил за тобой к старосте, постоял у двери, послушал, как вы разговариваете, но побоялся тебя беспокоить Я сильно волновался за жену, поэтому побежал обратно, но она меня к себе не пустила, так что мне пришлось тебя здесь дожидаться». – «Тогда пойдём, только побыстрее», – сказал К. «Я живо её успокою».

«Хорошо бы, если так», – вздохнул хозяин.

Они прошли через ярко освещённую кухню, где три или четыре служанки, которые работали в некотором отдалении друг от друга, буквально застыли при виде К. Вздохи хозяйки были слышны даже здесь, на кухне. Она лежала в маленькой комнатке без окон, отделённой от кухни тонкой деревянной перегородкой. Всю комнатку занимали большая двуспальная кровать и шкаф. Кровать была поставлена так, чтобы её хозяин мог видеть всю кухню и всё, что там происходило. С другой стороны, из кухни почти ничего нельзя было разглядеть в комнатушке; внутри было темно, и только красно-белое покрывало немного выделялось на постели. Разглядеть что-то толком можно было только зайдя внутрь, чтобы глаза могли привыкнуть к тусклому свету.

«Наконец-то вы пришли», – слабым голосом проговорила хозяйка. Она лежала, вытянувшись во весь рост на спине, и дышать ей было трудно; она откинула одеяло. В постели она выглядела гораздо моложе, чем когда была полностью одета, но у её осунувшегося лица был очень жалкий вид, особенно из-за кружевного ночного чепчика, который был ей мал и еле держался на макушке. «Как же я мог прийти?» – участливо спросил К. – «Ведь вы за мной не посылали». – «Вам не следовало заставлять меня так долго ждать», – сказала хозяйка с капризной настойчивостью больного человека. «Ну, садитесь же, – сказала она, показывая на край кровати. – А вы, остальные все, уходите». Вслед за К. уже успели зайти не только хозяин и помощники, но даже служанки. «Мне тоже уйти, Гардена?» – спросил хозяин, и К. впервые услышал имя его жены. «Ну, конечно», – медленно проговорила она и, словно мысли её были где-то далеко, рассеянно добавила: «Зачем тебе здесь оставаться?» Но когда все остальные удалились на кухню – на этот раз даже помощники ушли сразу, хотя на самом деле они просто решили поприставать к одной из служанок – Гардена, видно, быстро сообразила, что её разговор с К. будет слышен и там, так как в комнатке не было двери, поэтому она приказала всем покинуть кухню. Ей повиновались беспрекословно. «Господин землемер, – сказала Гардена, – там на шкафу висит шаль. Пожалуйста, подайте мне её. Я хочу ею укрыться, пуховое одеяло слишком тяжелое, мне под ним трудно дышать». И когда К. принёс ей шаль, она сказала: «Видите, какая тонкая ткань, правда?» К. показалось, что это самая обычная шерстяная ткань, и он потрогал её просто для того, чтобы порадовать хозяйку, но ничего не сказал. «Да, очень тонкая ткань», – сказала Гардена, кутаясь в шаль. Теперь она лежала спокойно и, казалось, больше не страдала от болей. Она даже заметила, что волосы у неё растрепались от того, что она лежала, и, немного приподнявшись, поправила их вокруг чепчика. У неё были густые волосы.

К. начал терять терпение. «Сударыня, вы прислали спросить, не нашёл ли я другую квартиру?» – спросил он. «Я прислала?» – переспросила хозяйка. «Нет, вы ошибаетесь». – «Но ваш муж только что про это говорил». – «В этом я вам верю», – сказала хозяйка. «Мы всё время с ним ссоримся. Когда я не хотела, чтобы вы оставались здесь, он вас удерживал; теперь, когда я рада, что вы тут живёте, он начинает вас выгонять. Он всегда так делает». – «Вы так сильно изменили обо мне своё мнение,– удивился К., – всего за пару часов?» – «Ничего я не изменила», – сказала хозяйка снова слабеющим голосом. «Дайте мне руку. Вот. А теперь обещайте говорить со мной начистоту, и тогда я тоже буду с вами откровенна». – «Хорошо», – сказал К. «Кто же из нас начнёт?» – «Я», – ответила хозяйка. Было видно, что она не собирается угождать К., а просто ей не терпится заговорить первой.

Она вынула из-под подушки фотографию и протянула её К. «Взгляните на неё», – попросила она изменившимся голосом. Чтобы получше рассмотреть карточку, К. вышел на кухню, но и при ярком свете ему было трудно что-либо разобрать, потому что фотография выцвела от времени, потрескалась, помялась и во многих местах пошла пятнами. «Не очень-то она и сохранилась», – сказал К. «Да, вы правы, боюсь, что нет», – вздохнула хозяйка. «Вот так носишь при себе годами, она и портится. Но если вы присмотритесь, я уверена, то всё увидите. Я даже вам помогу; просто расскажите, что вы видите. Мне интересно послушать, что вы о ней скажете. Так кого же вы там увидели?» – «Молодого человека», – сказал К. «Совершенно верно, – подтвердила хозяйка, – а что он делает?» – «Мне кажется, он лежит на доске, потягивается и зевает». Хозяйка рассмеялась. «Это совсем не так, – сказала она. «Но вот же доска, и он на ней лежит», – настаивал К. на своём мнении. «Посмотрите внимательнее, – с раздражением сказала хозяйка. – Разве он лежит?» – «Да, действительно», – согласился теперь К. «Он не лежит, скорее он парит в воздухе, и теперь я вижу, что это не доска, а больше похоже на канат, и молодой человек через него прыгает». «Ну, вот видите», – сказала довольная хозяйка. «Да, он прыгает. Так тренируются курьеры из канцелярии. Я знала, что вы всё увидите. А лицо его на фотокарточке можете разобрать?» – «Лица почти не видно», – сказал К. «Видно только, что он сильно старается: рот открыт, глаза прищурены, а волосы растрепались». «Очень хорошо», – одобрительно сказала хозяйка. «Просто вы никогда его не видели вживую, поэтому и не можете ничего разобрать. Но это был красивый парень. Я видела его только один раз, мельком, и никогда его не забуду». «Кто же он был?» – спросил К. «Это был тот самый посыльный, – сказала хозяйка, – через которого Кламм первый раз послал за мной».

К. выслушал её невнимательно, его отвлёк стук в стекло. Он почти сразу понял причину беспокойства. Его помощники стояли за окном во дворе, переминаясь с ноги на ногу в снегу. Они, казалось, были очень рады снова видеть К., весело показывая на него друг другу пальцами, и продолжали стучать в кухонное окно. К. погрозил им, и они тут же прекратили, пытаясь отпихнуть друг друга от окошка, но оба они были увёртливыми, и вскоре снова оказались у стекла. К. юркнул в комнатушку, где не было окон, и помощники не могли его видеть, а ему не нужно было на них смотреть. Но тихий, просительный стук в кухонное стекло ещё долго преследовал его.

«Опять эти помощники», – сказал он хозяйке извиняющимся тоном, показывая на двор. Однако она не обратила на него внимания; она забрала фотографию обратно, и бросив на неё последний взгляд, разгладила и снова сунула под подушку. Движения её стали медленнее, но не от усталости, а как будто под бременем воспоминаний. Она хотела, чтобы К. поговорил с ней, но, когда он это сделал, она о нём позабыла.Теперь она рассеянно перебирала пальцами бахрому шали. Немного погодя она подняла взгляд, провела рукой по глазам и сказала: «Эта шаль тоже от Кламма. И чепчик. Фотокарточка, шаль и чепчик – вот все три моих памятных вещи. Я не молода, как Фрида, и не ставлю перед собой таких высоких целей как она, и не такая мягкосердечная, а у Фриды очень мягкое сердце. И хотя я знаю, как правильно и прилично себя вести, но должна признаться, что без этих трёх вещей я, наверное, не выдержала здесь так долго, да что там говорить, даже дня бы я здесь не выдержала. Эти три подарка, возможно, покажутся вам жалкой мелочью, но, ведь у Фриды, которая так долго была близка с Кламмом, у неё ведь даже и такого ничего нет. Я специально её об этом спрашивала; но она такая несдержанная и всем недовольная, а я, напротив, была с Кламмом всего три раза – с тех пор он больше за мной не посылал, не знаю почему – и забрала эти вещицы с собой на память, как будто чувствовала, что мне недолго осталось с ним встречаться. Правда, о подарках мне пришлось самой позаботиться. Кламм никогда сам ничего не даст, но если увидишь что-нибудь подходящее, можно у него выпросить».

К. почувствовал себя неловко, выслушав рассказ хозяйки, хотя это касалось и его самого. «А давно всё это было?» – спросил он, вздохнув.

«Больше двадцати лет, – сказала хозяйка, – намного больше двадцати лет назад».

«И вы так долго были верны Кламму?» – спросил К. «Но, сударыня, понимаете ли вы, что, ваши признания, вызывают и у меня сильное беспокойство, когда я думаю о своей женитьбе?»

Хозяйка сочла бестактным, что К. припутал здесь свои дела, и бросила на него сердитый взгляд.

«Не сердитесь, хозяйка», – сказал К. «Я ведь ничего не имею против Кламма, но в силу обстоятельств имею к нему определённое отношение; самый преданный поклонник Кламма не стал бы этого отрицать. Так что сами видите. Из-за ваших слов я не могу не думать о себе при упоминании Кламма, тут ничего не поделаешь. К тому же, хозяйка, – и тут К. взял её дрожащую руку, – помните, как плохо закончился наш последний разговор, давайте, хотя бы на этот раз, расстанемся по-хорошему».

«Вы правы, – сказала хозяйка, опустив голову, – но пощадите меня. Я не ранимее других, совсем нет, но ведь у всех есть свои ранимые места, и это моё – моё единственное».

«К сожалению, и моё тоже, – заметил К. – Но умею держать себя в руках. Однако, скажите, хозяйка, как мне вынести эту невероятную верность Кламму в моём собственном браке, если предположить, что Фрида в этом похожа на вас?»

«Невероятная верность? – резко переспросила хозяйка. – Разве это верность? Я верна своему мужу, причём тут Кламм? Он сделал меня своей любовницей, разве я когда-нибудь потеряю это звание? И вы ещё спрашиваете, как вы выдержите это во Фриде? Ах, господин землемер, кто вы такой, чтобы даже сметь такое спрашивать?»

«Сударыня!» – предостерегающе сказал К.

«Знаю, – сдалась хозяйка, – но муж никогда не задавал мне подобных вопросов. Только кого из нас можно назвать несчастнее, меня тогда или Фриду сейчас? Фриду, которая по своей воле оставила Кламма, или меня, которую он больше никогда не позвал? Но, возможно, Фрида всё-таки несчастнее, просто она, кажется, ещё не осознаёт всей глубины своего несчастья. Но тогда мои мысли были заняты только лишь этим несчастьем, ибо я всё время спрашивала себя, и до сих пор не перестаю спрашивать в глубине своей души: почему это случилось? Почему Кламм велел позвать меня три раза, а в четвёртого раза так никогда и не случилось? А о чём ещё я могла думать в то время? О чём ещё я могла говорить с мужем, за которого вышла замуж вскоре после того, как это произошло? Днём у нас не было времени, этот трактир достался нам в плачевном состоянии, пришлось приложить много сил, чтобы привести его в порядок – но ночью? Годами по ночам мы только и говорили, что о Кламме и о том, почему он перестал присылать за мной. А если муж засыпал во время этого разговора, то я его будила, и мы продолжали говорить всё о том же».

«А теперь, если позволите, – сказал К., – я задам вам очень откровенный вопрос».

Хозяйка ничего на это не ответила.

«Вижу, что вы мне не разрешаете, – сказал К. – Ну что ж, мне и этого достаточно».

«Да уж, вам достаточно, – сказала хозяйка, – я так и подумала. Вы всё воспринимаете превратно, даже молчание. Иначе вы не можете. Ладно, я позволю, спрашивайте».

«Если я всё неправильно понимаю, – сказал К., – то, возможно, я и этом в своём вопросе ошибаюсь, и он вовсе не откровенный. Я просто хотел узнать, как вы познакомились со своим мужем и как этот постоялый двор попал к вам в руки».

Хозяйка нахмурилась, но довольно спокойно сказала: «Это очень простая история. Мой отец был здесь кузнецом, а Ханс, мой нынешний муж, работал конюхом у одного богатого крестьянина и частенько навещал моего отца. Случилось это после моей последней встречи с Кламмом, я тогда была очень несчастна, хотя для этого не было причин, ведь всё было в порядке, и то, что меня больше не подпускали к Кламму, было решением самого Кламма, так что порядок был здесь во всём; только почему всё это произошло, оставалось для меня неясным, и мне оставалось об этом только догадываться, но чувствовать себя несчастной я права не имела. Однако, всё равно я была настолько несчастной, что не могла работать, а лишь целыми днями сидела в нашем палисаднике. Ханс видел меня там и бывало присаживался рядом. Я не рассказывала ему о своих бедах, но он знал, в чём дело, и так как он был добрым малым, то и плакал иногда вместе со мной. А потом тогдашний хозяин – у него умерла жена, так что ему пришлось бросить хозяйство, да к тому же он уже сам состарился – проходил однажды мимо нашего садика, увидел как мы сидим там вдвоём, остановился и без раздумий предложил нам свой постоялый двор в аренду. Нас он знал, поэтому не требовал никаких денег вперёд, да ещё и цену за аренду сделал очень низкую. Я не хотела быть обузой для своего отца, всё остальное было мне безразлично, и вот я подумала о постоялом дворе, и как я там буду работать, и что, возможно, всё это поможет мне немного забыться, – да и вышла замуж за Ханса. Вот вся моя история».

Они недолго помолчали, а затем К. сказал: «Старый хозяин поступил великодушно, пусть и опрометчиво, или у него были какие-то причины доверять вам обоим?»

«Просто он хорошо знал Ханса», – сказала хозяйка. «Он был ему дядей». – «Тогда, наверное, -сказал К., – «родственники Ханса, должно быть, очень хотели, чтобы он женился на вас?»

«Возможно, – сказала хозяйка. – Не знаю, я никогда об этом не задумывалась».

«Но должно же было быть именно так, – сказал К., – если его семья была готова пойти на такую жертву и просто передать вам дом без какого-либо залога».

«Как потом выяснилось, старый хозяин всё верно рассчитал, – сказала хозяйка. – Я с головой ушла в работу, сил у меня было много, ведь я дочь кузнеца, мне не нужны были ни служанки, ни помощники, я везде успевала: в буфете, на кухне, во дворе и на конюшне. А готовила я так хорошо, что ко мне стали перебегать посетители гостиницы «Господский двор». Вы ещё днём в буфете не были, и не знаете сколько у меня людей обедает, а раньше их было ещё больше, хотя с того времени многие ходить перестали. В конце концов мы не только смогли вовремя платить аренду, но и через несколько лет выкупили весь постоялый двор, и теперь у нас почти нет долгов. Правда, от такой работы я совсем подорвала своё здоровье, у меня больное сердце, и теперь я стала совсем старухой. Вам может показаться, что я намного старше Ханса, но на самом деле он всего лишь на два-три года моложе меня, и будьте уверены, он никогда не состарится, ведь вся его работа – выкурить, а потом выбить трубочку, послушать гостей, пива иногда поднести – нет такой труд никого не состарит».

«Ваши достижения достойны всяческой похвалы, – оценил её рассказ К., – в этом нет никаких сомнений, но ведь мы-то говорили о времени до вашей свадьбы, и для меня стало удивительным, что семья Ханса так старалась вас двоих поженить, когда это означало большие денежные расходы или, по крайней мере, большой риск с передачей гостиницы, если у них вся надежда была только на ваше трудолюбие, о котором они не могли знать, в то время тогда как полное его отсутствие у Ханса, было им хорошо известно».

«Ну, ладно, – устало произнесла хозяйка. – Я понимаю, куда вы клоните, но вы сильно ошибаетесь. Кламм здесь ни при чём. С чего бы ему вздумалось что-то для меня делать, или, вернее, как он вообще мог об этом подумать? Он ничего обо мне не знал. Раз он больше меня не вызывал, значит, он меня забыл. Когда он перестаёт звать к себе человека, он совершенно о нём забывает. Я не хотела упоминать об этом при Фриде. Но дело не только в том, что он просто забывает, тут всё серьезнее. Ведь, если ты кого-то забыл, ты можешь припомнить его снова при встрече или в разговоре. С Кламмом же это невозможно. Если он перестал кого-то звать, он совершенно забывает об этом человеке, не только в прошлом, но и в будущем, начисто и навсегда. Конечно, если приложить немало усилий, то можно порассуждать и с вашей точки зрения, которая, правда, здесь совершенно бессмысленна, как бы ни была она уместна там, откуда вы приехали. Возможно, ваши глупые фантазии доведут вас до того, что вы вообразите, будто Кламм выдал меня замуж за человека вроде Ханса, чтобы я без труда могла прийти к нему снова, если он когда-нибудь позовёт меня. Что ж, большей глупости и не придумаешь. Где тот человек, который мог бы меня удержать от того, чтобы я бросилась к Кламму, если бы Кламм хоть как-то бы намекнул мне об этом? Чепуха, полная чушь, ничего кроме путаницы не получится, если так рассуждать».

«Нет, – сказал К., – мы с вами не запутаемся. Мои рассуждения зашли не так далеко, как вы предположили, хотя, по правде говоря, я уже был близок к этой мысли. Пока же я просто удивляюсь тому, что семья Ханса возложила на его брак с вами такие большие надежды, и они действительно оправдались, хотя и ценой вашего сердца и вашего здоровья. Мысль увязать это с Кламмом, конечно, сама собой мне напрашивалась, но, разумеется, не в той грубой форме, в какой вы её представили, – очевидно, исключительно для того, чтобы снова наброситься на меня, что вам, похоже, доставляет удовольствие. Что ж, попробуйте, если вам это нравится. Но на самом деле, я серьёзно думаю – именно Кламм, очевидно, и есть причина вашего брака. Если бы не Кламм, вы бы не были несчастны и не сидели без дела в палисаднике; если бы не Кламм, то Ханс не увидел бы вас там, и если бы не ваша грусть, Ханс, который был робок и застенчив, никогда бы не осмелился заговорить с вами. Если бы не Кламм, вы никогда бы не плакали вместе с Хансом; если бы не Кламм, то добрый старый дядюшка Ханса, хозяин дома, никогда бы не увидел, как вы дружно сидите рядышком с его племянником; и если бы не Кламм, вы бы не были так равнодушны ко всему на свете и не вышли бы замуж за Ханса. Так что можно уверенно сказать, что Кламм везде здесь играет заметную роль. Но и это ещё не всё. Если бы вы не пытались его забыть, вы бы, конечно, не трудились так усердно, не думая о себе, и не создали бы вашему постоялому двору такую хорошую репутацию. Так что и здесь я снова вижу Кламма. Но, и помимо этого, Кламм – причина вашей болезни, ибо ваше сердце страдало от несчастной любви ещё до замужества. Теперь остаётся только выяснить, что побудило семью Ханса так благосклонно отнестись к этому браку. Вы как-то упомянули, что называться любовницей Кламма, означает для женщины очень высокое звание, которое она никогда не потеряет, так что, полагаю, именно это и могло их соблазнить. Кроме того, я думаю, они надеялись, что та счастливая звезда, которая привела вас к Кламму – если это действительно было так, как вы говорите – обязательно останется с вами и не покинет вас так же быстро и внезапно, как Кламм».

«Вы это всерьёз сейчас говорите?» – посмотрела на него хозяйка. «Конечно, серьёзно, – поспешил сказать К., – только я думаю, что семья Ханса была одновременно и права и не совсем права в своих ожиданиях, и я также вижу, в чём ошиблись вы. Внешне всё идёт как будто бы успешно: Ханс обеспечен, его жена – видная уважаемая женщина, он пользуется почётом, долги за постоялый двор почти все выплачены. Но на самом деле всё не так: Ханс, конечно, был бы гораздо счастливее с простой девушкой, которая подарила бы ему свою любовь. Если, как вы с упреком говорите, он иногда стоит в буфете с отсутствующим видом, то, может быть, это потому, что он действительно чувствует себя потерянным – хотя, конечно, несчастным себя он не считает, насколько я его знаю, – но столь же несомненно, что этот симпатичный, головастый, молодой парень был бы счастливее с другой женой, то есть он мог бы стать более независимым, трудолюбивым и мужественным. Да и вас саму счастливой не назовёшь. Вы сами сказали, что жить не можете без этих трёх подарков, да и сердце у вас болит. Значит, семья Ханса ошиблась в своих надеждах? Нет, я так не думаю. Счастливая звезда сияла над вами, но достать её они не смогли».

«И что же они сделали не так?» – спросила хозяйка. Теперь она лежала на спине, вытянувшись во весь рост, и глядела в потолок.

«Кламма они не спросили», – сказал К.

«А, значит, мы опять вернулись к вашему делу», – сказала хозяйка. «Или к вашему», – возразил К. «Наши дела тесно сходятся». – «Чего же вам нужно от Кламма?» – спросила хозяйка. Она взбила подушки, чтобы на них можно было откинуться, и сев на кровати, посмотрела К. прямо в глаза. «Я рассказала вам откровенно всю свою историю, которая могла бы быть для вас весьма поучительной. И теперь вы скажите мне столь же откровенно, о чём вы хотите спросить Кламма. Ведь я с трудом смогла уговорить Фриду посидеть пока в вашей комнате. Я боялась, что вы не будете говорить при ней об этом так открыто».