Ещё вчера вечером он жалел, что принял приглашения Энтони Саммерхилла провести часть лета в Уилтшире, но теперь ему здесь определенно нравилось. Что за чертовка эта мисс Кавендиш? А как хороша! Смущение и невинность в ней смешаны с такой жаждой жизни и таким своевольным характером, каких во всей Британской империи не сыщешь. Да и среди женщин с его настоящей родины, Италии, таких не встретишь.
Ричард забрался на щиплющего траву коня и двинулся в обратный путь, совсем забыв, что намеревался доехать до Стоунхенджа. Мысли его теперь занимала одна лишь мисс Маргарет Кавендиш. Он обдумывал, как бы подстроить их следующую встречу…
Глава шестая, в которой Маргарет клянется больше никогда не разговаривать с графом Ларентисом
Возмущению Маргарет не было предела. Как он посмел! Вот так просто подошел и задрал ее юбку, будто она… будто она… будто она проститутка. Что это за слово Маргарет не знала, но подозревала в нем что-то нехорошее. Вообще-то, это было самое тривиальное из незнакомых ей слов. Оно хотя бы походило на все остальные английские слова, в отличие от тех, что часто возникали в мыслях будто сами собой. Не далее как вчера утром у нее на языке вертелось другое словечко – «мобильник». Что это такое? Когда она спросила у Люси, та сказала, что отродясь такого не слышала. А дядюшка вообще в сердцах заявил, что она думает о всяких глупостях. Но она не думала, слова возникали из ниоткуда. Вот, например, еще одно – «няшка». И таких слов было множество. Маргарет повторяла их про себя, произносила вслух, перекатывая необычное сочетание звуков на языке. Наверное, они приходили к ней из детства, о котором Маргарет ровным счетом ничего не помнила. Дядя рассказывал, что, когда ей было чуть больше десяти, она попала под дождь, в результате которого перенесла страшную лихорадку. Даже думали, что Маргарет не выживет, однако бог был милостив, и после продолжительной болезни она пошла на поправку. Правда, все забыла, даже как правильно говорить на родном английском языке – и то забыла. Пришлось дядюшке и гувернанткам всему учить ее заново.
Мысли Маргарет снова вернулись к графу Ларентису. Ногу до сих пор жгло огнем там, где его ладонь коснулась чулка. Нет, он точно не джентльмен. Разве джентльмен позволил бы себе таким недостойным образом спасать леди? И если бы не проклятая гусеница, которая привела Маргарет в ужас, она бы стеганул этого графа плеткой, что держала в руке, но которой никогда не подгоняла Прудди. Но гусеница! Ничего в этом мире Маргарет не боялась до такого отвращения, как гусениц. До сих пор ей казалось, что по ее ногам ползают сотни этих отвратительных насекомых.
«Можете не волноваться, мисс Кавендиш, сегодня я не увидел ничего такого, чего бы не разглядел вчера», – вспомнила Маргарет слова графа Ларентиса. Так значит, ей не показалось, что за рекой в заброшенной сторожке горел свет и чья-то фигура маячила в окне. Это был граф Ларентис. Он видел, как Маргарет танцевала под луной без одежды.
– Господи, хоть бы он оказался близоруким или вообще слепцом! – с досадой пробормотала Маргарет.
Однако надежды на это не было. Граф не только видел ее ночной ритуал, но и узнал ее сегодня. Еще и не постеснялся сказать об этом.
– Невоспитанный, невыносимый, бестактный иностранец! – осыпала она его проклятиями.
В том, что граф Ларентис не англичанин, она не сомневалась ни секунды. Во-первых, это странное имя. Что-то она не припомнит ни у кого из дядюшкиных знакомых такое вычурное прозвание. Во-вторых, граф говорил по-английски с едва уловимым акцентом, который другие, может быть, и не заметили бы, но только не она. Ведь из самой Маргарет гувернантка, а за ней и миссис Эванс годами вытравляли странные рычащие и шипящие звуки, которые стали примешиваться в ее речь после той страшной лихорадки, что лишила ее памяти. Было еще и в-третьих – только иностранец мог позволить себе столь безнравственное поведение, такие грубые намеки и омерзительный смех. «А еще он не похож ни на одного графа или баронета, что я встретила в Лондоне, когда дядюшка вывозил меня в свет», – думала Маргарет, вспоминая черные, как вороново крыло, волосы графа и такие же черные, лукавые, как у самого дьявола, глаза графа. Нет, Ларентис явно был не из их вечно окутанной туманами страны.
За размышлениями Маргарет не заметила, как приблизилась к поместью. Спешившись, она бросила поводья кучеру и вошла в дом.
– Люси, – крикнула она горничную.
– Да, мисс, – тут же явилась на зов госпожи та.
– Вели наполнить ванну, я хочу помыться.
– Сейчас, мисс?
– Да, сейчас!
Маргарет хотелось смыть себя ощущение ползающих по коже насекомых, а для этого нужно было как следует натереть кожу мылом и облиться водой.
В лондонском особняке лорда Кавендиша был водопровод и полностью оборудованная ванная комната, что Маргарет очень понравилось, а вот в Вестмуре мылись еще по старинке: наполняли ванну ведрами горячей воды, которую приходилось таскать сюда, на второй этаж. Никаких новшеств в старом доме лорд Кавендиш не вводил, если не считать ватерклозета.
К вечеру Маргарет немного отошла от того душевного волнения, в который ее привела встреча с графом Ларентисом. Она решила, что если когда-нибудь еще этот джентльмен встретится на ее пути, то она просто проедет мимо и никогда-никогда не будет с ним разговаривать.
– Милая, надеюсь, ты помнишь, что завтра вечером мы едем на обед к леди Саммерхилл? – спросил лорд Кавендиш за ужином.
– Помню, – вздохнула Маргарет, понимая, что на этот раз ей придется подчиниться и отправиться-таки вместе с дядей.
Как все же хорошо было в Нортхилз, поместье лорда Кавендиша, что разместилось на самой границе Англии и Шотландии. Там было меньше условностей и больше свободы. Там Маргарет была вольна делать что душе угодно. Там она провела большую часть своей жизни, и лишь только в начале этого сезона дядя впервые привез Маргарет в Лондон. Маргарет, как и любая девушка, с трепетом ждала своего первого выхода в свет. Она мечтала о балах, о салонах, озаряемых светом сотен ламп, о красивых нарядах, о театре… Как все это прекрасно было в ее воображении и каким ужасным обернулось в действительности: шепотки за спиной, пересуды, любопытствующие и откровенно обвинительные взгляды… Нет, в Лондон она возвращаться не хотела. Он стал для нее полным разочарованием.
Глава седьмая, в которой Маргарет разочаровывается в Лондоне
Полтора месяца назад
– Вы очаровательны, мисс Маргарет, – восхищенно охала Люси рассматривая свою госпожу.
Для первого бала в Лондоне, который должен был стать для Маргарет и первым настоящим балом в ее жизни, она выбрала бледно-розовое платье, украшенное цветочным рисунком. Пышные кружевные рукава кремового цвета гармонировали с узором на платье, а на задрапированном шифоном лифе красовалась небольшая гирлянда из кружев. Волосы Маргарет были уложены в изящную прическу: легкие локоны вокруг лба собирались на затылке в пучок, в который Люси воткнула длинную шпильку, украшенную сверху невероятной красоты цветами из драгоценных камней.
– Что за прелесть! – любовалась Люси видом мисс Маргарет.
Маргарет и сама себе казалось необыкновенной красавицей. Никогда она еще не носила платья наряднее, никогда прежде ее волосы не были уложены в такую идеальную прическу, никогда раньше щеки ее не рдели так ярко от предвкушения.
– Готова, моя дорогая? – позвал лорд Кавендиш из-за двери.
– Сейчас, дядюшка! – крикнула Маргарет, крутанулась еще раз перед высоким напольным зеркалом и улыбнулась своему отражению.
Вскоре она спустилась по широкой лестнице. Лорд Кавендиш, хмурившийся до того, расцвел, одарив племянницу восхищенным взглядом.
– Ты стала совсем взрослой, моя девочка, – улыбнулся он, и в глазах его мелькнуло грустное выражение, не скрывшееся от Маргарет.
– Вам не нравится мой наряд? – спросила она, приняв грусть в глазах дяди за недовольство.
– Что ты, моя дорогая, ты безупречна.
Маргарет радостно улыбнулась.
– Мисс Маргарет, мисс Маргарет, вы забыли накидку. – По лестнице спешила запыхавшаяся Люси. – На улице прохладно, заболеете.
Маргарет до последнего надеялась, что горничная не вспомнит про накидку, а лорд Кавендиш и подавно не обратит на это внимания. Ей не хотелось прятать объемные рукава платья и помять их. Однако ей пришлось подчиниться уговорам Люси, и та набросила ей на плечи накидку из плотной парчи, такого же розового цвета с кремовым узором, как и бальное платье. Завязав тесемки под шеей, Маргарет поспешила к экипажу, ожидавшему их у входа в особняк на Кенсингтон-стрит. Мысленно она успела поблагодарить камеристку за настойчивость: в начале апреля ночи в Лондоне стояли холодные.
А уже через полчаса Маргарет входила в распахнутые двери огромного дворца, в котором проходил этот первый бал малого Лондонского сезона.
Когда они с дядей начали спускаться по огромной лестнице, что вела в бальную залу, казалось, взоры всех присутствующих были обращены на них. Не в характере Маргарет было смущаться, но она не привыкла к вниманию и к такому огромному количеству людей, собравшихся в одном месте. Помещение ослепляло огнями сотен зажженных свечей. Бальная зала была наполнена шумом голосов, запахами духов и звоном посуды.
Что было после того, как они с лордом Кавендишем оказались среди гостей, Маргарет запомнила плохо. Дядя представлял ее то одним, то другим. Она отвечала на приветствия, обменивалась с новыми знакомыми ничего не значащими фразами, пила пунш и танцевала. Как же много она танцевала в ту ночь! Страхи Маргарет, что никто не пригласит ее на танец и ей придется стоять среди старых матрон и некрасивых леди, на которых никто смотреть не хотел, не оправдались. Ни одного танца она не осталась без кавалера, а некоторые тут же просили оставить за ними контрданс, менуэт, котильон или вальс на следующем балу, который должен был давать герцог Кентский в пятницу.
Маргарет не замечала ни внимательные взгляды, которыми одаривали ее леди преклонных лет, ни шепотки, которые шлейфом потянулись от одного конца бальной залы к другому. Она была счастлива. И если бы ей было суждено в тот вечер умереть, то Маргарет умерла бы самой счастливой юной леди на всем белом свете.
Однако уже на следующий день, когда лорд Кавендиш повез Маргарет в Ковент-Гарден, ее слуха коснулись-таки слова, полетевшие ей в спину.
– Боже, она вылитая графиня Разумовская, – проговорила леди Дредмур.
– Но как такое возможно? – зашептала графиня Ланкастер.
Маргарет почувствовала, как напрягся лорд Кавендиш, но не стала его ни о чем спрашивать.
Через неделю не обращать внимание на слухи уже было невозможно. Их с лордом Кавендишем по-прежнему встречали вежливо, все двери для них были открыты, приглашения на балы и званые обеды сыпались как из рога изобилия, но стоило Маргарет переступить чей-то порог, как тут же она ловила на себе такие откровенно осуждающие взгляды дам и бесстыдные – джентльменов, что ей становилось не по себе.
Еще через две недели наряды, балы и новые знакомства перестали доставлять Маргарет какую бы то ни было радость. Приглашений становилось все меньше, и вот в один из дней лорду Кавендишу было передано сообщение, которое принес слуга от герцогини Ричмондской: сиятельная дама отзывала ранее присланное приглашение на обед. Это стало пощечиной лорду Кавендишу, а через него и Маргарет.
– Почему? – выкрикнула она, ворвавшись в кабинет дядюшки. – Что происходит? Почему эти люди шепчутся за моей спиной и говорят всякие гнусности?
– Мало ли что говорят эти невежды, – проворчал он.
– Нас больше никуда не приглашают. И все из-за меня! Что я сделала?
– Ты ни в чем не виновата, Маргарет. Ступай к себе. – Лорд Кавендиш был не в настроении разговаривать с племянницей, он хмурился вот уже который день.
– Кто такая графиня Разумовская и почему говорят, что я твоя незаконнорожденная дочь? – в слезах выпалила Маргарет.
– Ступай к себе, Маргарет! – повысил голос лорд Кавендиш. – И больше не смей повторять эти грязные сплетни.
– Тогда объясни мне.
– Здесь нечего объяснять. Ты – дочь моей сестры, которая была замужем за графом Разумовским. Твои отец и мать умерли, и мне пришлось забрать тебя. Вот и все объяснение.
– Значит, я похожа на свою тетю по отцу? – утирая слезы, спросила Маргарет.
– Д-да, все именно так. Ты очень на нее похожа.
– Тогда при чем здесь ты? Почему они говорят, что я…
– Маргарет! – одернул ее лорд Кавендиш. – Я сказал тебе правду, а остальное – досужие сплетни пустобрехов. Ступай к себе, дитя, и ни о чем не думай.
Маргарет ушла, но не думать не могла. С чего бы записывать ее в незаконные дочери к лорду Кавендишу, если она дочь его сестры?
Прошла еще неделя, в течение которой Маргарет выезжала только на конные прогулки, но и они больше не доставляли ей удовольствия. Еще совсем недавно такой вожделенный Лондон казался ей теперь безрадостным и унылым. Над ним вечно висел гнилостный смог, к которому примешивался смердящий запах пересудов. Как хорошо было в горах на границе с Шотландией! Как прекрасен был их огромный Нортхилз! Как там легко дышалось! Там царила тишина и не было сплетен.
Вечером за ужином лорд Кавендиш сказал:
– Я надеюсь, Маргарет, ты не будешь против, если мы уедем из Лондона до окончания сезона?
– Мы поедем в Нортхилз? – обрадовалась она.
– Нет, в мое поместье в Вестмуре. Помнишь его?
Маргарет помнила, ведь это были ее первые сохранившиеся воспоминания после продолжительной болезни. И она искренне радовалась, что снова вернется в то место, с которого для нее началась новая жизнь.
Глава восьмая, в которой у Маргарет происходит видение
Сейчас
– Что ты делаешь? – спросила Маргарет у Люси, которая раскладывала на кровати голубое платье с набивным рисунком в виде темно-синих роз, лепестки которых переливались, будто настоящие.
– Горничная только что выгладила платье, в котором вы поедете к леди Саммерхилл, – ответила Люси.
– Я не надену это уродское платье, – заявила Маргарет.
– Но, мисс Маргарет, вы же сами утром сказали, что хотите ехать в голубом.
– Я передумала. Я надену желтое, отороченное темно-коричневым кружевом. – Маргарет упрямо задрала подбородок.
После вчерашнего «приключения» с гусеницей она была в противоречивом настроении. Была бы ее воля, она бы не поехала ни на какой званый вечер, пусть бы ее приглашала даже сама королева Виктория.
– Миледи, боюсь, мы не успеем как следует выгладить желтое платье, на нем столько складок…
– А вы успейте, Люси. Иначе я останусь дома, и вам не поздоровится, ни тебе, ни этим горничным-бездельницам.
Люси недовольно поджала губы, склонив голову, и выбежала из спальни мисс Маргарет, чтобы отдать новое распоряжение «нерасторопным» горничным. «Как все же хорошо живется мисс Маргарет, – размышляла Люси. – А попробовала бы она, как Нэнси или Джейн вставать на заре, начищать камины да каминные решетки, убирать комнаты. А потом спешить в спальни господ, наводить порядок там». Тут же Люси подумала, что и ей, камеристке мисс Маргарет, тоже живется весьма вольготно. Ей не нужно вставать спозаранку и выполнять черную работу. Но уж когда молодая госпожа злилась, то именно ей, ее личной горничной, доставалось больше всех.
Вскоре работа снова закипела. Сразу три горничные принялись разглаживать новое платье из тяжелого шелка, вооружившись дюжиной утюгов. Пока одними гладили, другие нагревались. Между собой девушки переговаривались и недоумевали, почему мисс Маргарет отдала предпочтение желтому, а не голубому. Однако этот цвет был весьма популярен у столичных модниц в нынешнем сезоне. И если уж Маргарет, которая в предвкушении балов, полностью обновила гардероб, не могла показать все свои наряды в Лондоне, то ей хотелось хотя бы здесь, в этой глуши, не показаться дикаркой перед леди Саммерхилл, которая слыла той еще занудой и брюзгой.
Пока горничные приводили в порядок платье, Маргарет уселась перед большим зеркалом и распахнула несессер. Она не пользовалась косметикой, зная, что дядюшка не одобрил бы, если она нарумянила щеки или подкрасила губы. Не так давно Маргарет прочла книгу под названием «Красота и как ее сохранить», автор которой упрекал девушек и женщин в том, что они все чаще стали «разукрашивать» лицо.
Перебирая пальцами коробочки с благовониями, помады и пудры, Маргарет задумалась. В голове вдруг всплыла картинка: она сидит перед квадратным зеркалом, а перед ней на столе стоят какие-то баночки, кисточки, лежит палетка с разноцветными тенями и несколько тюбиков с помадой. «Рита, не смей трогать мою косметику», – раздается приглушенный женский голос. «Мам, я только посмотрю»…
– Мисс Маргарет, – привел ее в себя голос Люси. – Мисс Маргарет, давайте переодеваться, а потом я уложу ваши волосы.
– Да-да, – невнятно пробормотала Маргарет, все еще цепляясь за видение, которое только что возникло в ее голове.
– С вами все в порядке, мисс? – спросила обеспокоенная Люси. – Вы побледнели.
– В комнате слишком душно, – соврала Маргарет.
– Я сейчас окно открою. Вот так… – Люси распахнула створку, впуская в комнату Маргарет вечернюю прохладу.
Маргарет, чтобы избавиться от охватившего ее морока, зажмурила глаза и снова их открыла. Какое, однако, яркое видение. Она, как наяву, видела ту крошечную комнатку: туалетный столик, уставленный косметическими принадлежностями, вид которых хоть и был странен, но показался Маргарет весьма знакомым; кровать рядом с ним, небольшое окно, занавешенное изумрудными шторами; в тон им – мохнатый ковер на полу. Все это стояло перед мысленным взором Маргарет, будто обстановка ей была не просто знакома – ей казалось, что она была ей родной. Гораздо более родной, чем вот эта ее спальня, в которой она жила уже несколько недель, с тех пор как лорд Кавендиш привез ее в Вестмур. Здесь все было оформлено в бело-бежевых с золотом тонах: роскошно и все же очень уютно. Но изумрудная комнатка, которая только что привиделась Маргарет, казалась намного уютнее.
«Может, это то место, где я жила в детстве? – подумала Маргарет. – Ведь я слышала мамин голос».
Переодевшись при помощи Люси, Маргарет снова села перед зеркалом, и горничная принялась укладывать ее волосы в прическу, которую они утром увидели на старинной гравюре: волосы зачесывались со лба назад, где собирались в витиеватую ракушку, из которой на плечи ниспадали локоны. Маргарет прическа понравилась, а вот Люси сказала, что такие носили лет двадцать назад.
– Ну и что, – фыркнула Маргарет.
– Давайте лучше сделаем вам челку. Помните, как у мисс Брэдли, дочери герцога Йоркского?
– Не хочу челку, это уродство.
Была бы воля Маргарет, она бы вообще оставила волосы свободно обрамлять ее лицо, без всех этих ухищрений, но даже она не могла себе позволить такую вольность. Разве что на конной прогулке, где ее никто не видит, можно снять шляпку, вытащить заколки из волос, разбросать их в густой траве, а потом соврать дядюшке, что из-за быстрой скачки она их потеряла. Пока они жили уединенно на севере, дядюшка не обращал внимания на свободолюбие Маргарет и ее нежелание следовать условностям, но в Лондоне и здесь, в Уилтшире, Маргарет старалась сдерживать свои порывы, чтобы не навредить своей теперь и без того подпорченной репутации.
Пока Люси накручивала ее волосы при помощи специальных щипцов, Маргарет рассматривала несессер с косметикой и размышляла о своем видении. Она была уверена, что это не просто видение, а воспоминание из утраченного детства. Но почему у ее матушки было так много косметики? Ведь это непозволительно для благородной леди пользоваться такими яркими румянами или алой помадой. «Неужели моя матушка была кокоткой? Падшей женщиной? Может быть, поэтому дядя услал ее в далекую Россию и не виделся с мамой много лет?»
От этих мыслей и без того переменчивое настроение Маргарет лишь ухудшилось. Может, и все эти вольности, которым так была подвержена Маргарет, ей передались от матери?
Передернув плечами, Маргарет решила, что будет впредь сдерживать себя и не поддаваться необузданным желаниям своевольничать, что так часто ее обуревали.
Глава девятая, в которой леди Саммерхилл размышляет о родословных и омарах
Леди Саммерхилл, урожденная мисс Джейн Сэвидж Вайтвиллоу, вот уже который год не появлялась в Лондоне, объясняя это слабым здоровьем и пагубным влиянием столичного воздуха на ее слабые легкие. Лишь ее сестра, мисс Энн Вайтвиллоу, та самая старая дева, чья бородавка над верхней губой бросала вызов эстетическому чувству лорда Кавендиша, знала, что нежелание ехать в Лондон ее старшей сестры связано не с состоянием здоровья, а с тем, что лорд Саммерхилл, муж леди Саммерхилл, совсем лишился ума и в открытую жил в Париже, в этой столице порока и разврата, с некоей мисс Норой Перлоу. О безумствах этой женщины ходили легенды: то она встречала гостей обнаженной по пояс, то ее вносили в обеденную залу на огромном блюде, а одеждой ей служили гроздья винограда и россыпь разнообразных фруктов, то она принимала ванну, наполненную шампанским. Поговаривали, что лорд Саммерхилл не только поощрял вульгарную кокотку, но и платил за все поражающие воображение порядочных людей выходки мисс Перлоу. Никто не знал наверняка, что из этого правда, а что приправленная слухами ложь, однако вот уже больше трех лет супруг леди Саммерхилл не ступал на английскую землю, а сама она старалась избегать светского общества, лишь изредка устраивая приемы в своем загородном поместье здесь, в Уилтшире.
Часто навещающий герцогиню сын Энтони тоже являлся причиной головной боли леди Саммерхилл. Он вел беспорядочный образ жизни, много путешествовал, заводил друзей, которых леди Саммерхилл одобрить не могла, хотя и вежливо принимала их у себе. Взять хоть этого молодого графа Ларентиса, чья родословная вызывала множество вопросов. Много лет назад мать его, дочь барона Уинтропа, познакомилась на одном из приемов с итальянцем, графом Ларентисом, и влюбилась без памяти. Старый барон Уинтроп был против этого брака, ведь он уже сосватал дочь за наследника герцога Дербирширского, но мисс Уинтроп была другого мнения по поводу выбора супруга. Она взяла да и сбежала с тем макаронником. Долгое время о ней не было ни слуху ни духу, но потом барон Уинтроп получил письмо, в котором дочь сообщала, что она вышла замуж за графа Ларентиса и счастливо живет в Риме. Однако счастье это продлилось не так чтобы и очень долго. Через четырнадцать лет измученная безденежьем и итальянским палящим солнцем подурневшая графиня Ларентис вернулась в Англию с мальчиком-подростком. Ее муж, отец Ричарда Ларентиса, скончался, оставив вдову без лиры в кармане и с кучей долгов. Барон Уинтроп отказался принять беглянку под отчий кров, однако выделил ей весьма приличную сумму, на которую вдова смогла купить небольшой домик в графстве Кент и отдать сына в престижную частную школу, откуда он потом даже сумел поступить в Оксфорд, где и познакомился с сыном леди Саммерхилл, Энтони. Герцогиня эту дружбу не одобряла, считая Ларентиса диким и необузданным макаронником, который, как ни приучай его к истинным аристократическим манерам, все равно будет пестовать в себе дико бурлящую кровь италийцев. Однако мнение свое леди Саммерхилл держала при себе и всегда была вежлива и к Ларентису, и к еще одному другу сына американцу Джонатану Трэнси. Вот уж у кого не было никакой родословной!
– Дорогая сестрица, – спросила мисс Энн Вайтвиллоу леди Саммерхилл, – как слугам подавать блюда за сегодняшним ужином? A la francaise или a la russe?
От слова «по-французски» у герцогини тут же заболел зуб. В силу известных причин она не переносила ничего французского.
