Реальность упрямо толкала в самое пекло. Начальство поручало одно «дело» за другим. Каждое пачкало руки. Словно шептало: «Сколько продержится твоя совесть – прежде чем утонет в этой глубокой трясине?»
Вдруг – тяжёлые, медленные шаги разорвали приятное одиночество в клочья. Перед глазами возникла статная фигура в чёрном мундире.
– Добрый вечер, фрау Розенкрофт, – губы дрогнули в мимолётной улыбке, но глаза остались холодными. – Надеюсь, поздняя поездка не слишком вас утомила?
Эрнст Штальграф – статс-секретарь Департамента Имперского Порядка. Правую щёку рассекал шрам – эхо студенческой забавы. Волевой, с холодной харизмой. Он поднялся с самых низов, подмяв под себя полицию, а после прихватил власть над армией и всеми теневыми делами империи.
– Не беспокойтесь, – мой голос звучал плоско, выдавая желание уйти от дальнейшего разговора. – Это долг генерала.
– Рад слышать, – он кивнул, но взгляд остался равнодушным. – Нам предстоит обсудить… многое.
Я не разделяла радости. В отличие от других «энтузиастов», слишком уставала от нескончаемых заседаний и «инцидентов» предательства с всевозможными сценариями, угрожающими правительству.
И… тот вечер не стал исключением. Северные рубежи фронта трещали по швам, на дальних границах назревала буря. А верховное командование срывало злость на генералах, те – на офицерах.
Они выступали с пустыми докладами, перекладывали ответственность за провалы на плечи друг друга: обвиняли в некомпетентности, несостоятельности. Всё как обычно.
Их волновала только собственная шкура. А убитые и раненые солдаты? Литры крови на чужой земле? Безмолвные цифры в отчётах, которые без единой эмоции озвучивали в подходящий момент.
✼✼✼
Эхо полуночи медленным и тяжёлым звоном растворилось в сигаретном дыме. Затянувшийся спектакль – жаркие споры и ледяные взгляды – подошёл к концу.
– «Наконец этот зоопарк успокоился», – мысль вспыхнула искрой в тёмном подвале. – «Теперь можно пойти домой…»
Я закрыла глаза, ощущая, как свинцовая усталость давит на плечи. В череде потерянного времени радовало одно – обещание, данное Марии, будет выполнено.
Но хрупкую надежду раздавил резкий звук шагов. Передо мной возникла фигура шефа – твёрдая, не оставляющая места для возражений.
– За мной, – сухо бросил он, не удостоив объяснений.
Мы вышли из зала, поднялись по лестнице на этаж выше. Две минуты ходьбы по коридору – и упёрлись в двери, обитые сталью.
Его кабинет был воплощением власти и контроля. Первое, что бросилось в глаза – окна. Высокие, узкие как бойницы. Без штор. Чтобы удобнее было наблюдать за казнями провинившихся подчинённых.
Рядом стоял стол – огромный, из тёмного дуба. На нём, словно опасные звери, притаились три телефона, латунная чернильница и подставка для перьев. За ним кресло – трон: кожаное, с высоко поднятой спинкой.
На дальней стене – портрет. Не изображение, а присутствие. Казалось, глаза фюрера следят за каждым движением. По бокам два красных имперских штандарта шептали: «Мы везде».
Слева – безмолвный хранитель тайн, – стоял шкаф. Не просто мебель, а утёс из чёрного дерева – стеклянные дверцы едва сдерживали натиск папок. Казалось, ещё миг – и они вырвутся наружу потоком кошмаров.
Поодаль – зона для «отдыха»: мягкий стул, поставленный чуть ниже хозяйского, чтобы гость невольно чувствовал себя просителем. Рядом – овальный столик с хрустальным графином и двумя рюмками – намёк на «гостеприимство», которое можно отозвать одним движением руки.
У двери стоял сейф с отчётами о «спецоперациях». Напротив – кожаный диван для «особых гостей». Рядом – скромная ваза с белыми лилиями3 – циничная ирония судьбы для палача.
– Располагайтесь, – шеф прошёл к столу, рука указала на диван. – Нужно будет подождать. Ожидание было кратким. Десять минут. Затем стук – три чётких удара, будто шпилька процарапала лёд. – Войдите! – он заметно оживился.
Дверь скрипнула, пропуская мужчину в чёрной форме. Фуражка с золотым орлом блеснула под светом лампы. Серебряная оправа очков – тонкая, как лезвие – скользнула по переносице.
– Приветствуем! – мы резко привстали, руки вскинулись в унисон. На мгновение воздух застыл – будто заражённый ядом слепого повиновения.
Рейхсфюрера и главу СС – Генриха Гиммлера было сложно не узнать: низкорослый и худой – напоминал хищного пингвина в чёрном мундире – но за этой нелепой маской скрывался ум гильотины. Холодный. Расчётливый. Не знающий жалости – ни к врагам, ни к подчинённым. Его боялись. Ненавидели. Но уважение? Даже он не мог себе этого позволить.
– Добрый вечер, – его кивок был точным, как удар скальпеля. – Фрау Розенкрофт, герр Штальграф, – опустился на край дивана. Кожаный чехол взвизгнул. – Присаживайтесь. Нас ждёт долгий разговор.
– Что-то… случилось? – мой голос звучал тихо, словно боялся навлечь на себя гнев дракона.
Его взгляд, обычно непроницаемый, на мгновение дрогнул – в нём мелькнуло отражение чего-то чужого и невысказанного. Рука взметнулась вверх – жест, от которого офицер в проходе вскинулся, будто его дёрнули за невидимую нить.
Я мельком взглянула на мужчину: высокий, статный, молодой. Короткие волосы цвета пшеницы на закате. Китель имперского директората облегал плечи с холёной точностью. На воротнике – орден за храбрость. В левой руке – папка с документами, в правой – фуражка, сжатая так, будто хотел её сломать. И этот взгляд – пронзительный, знакомый только тем, кто видел смерть вблизи.
– Приветствую, – он остановился ровно в двух шагах от стола. Сапоги чётко щёлкнули каблуками. Голос звучал ровно, с едва заметным австрийским акцентом. – Капитан СС Вальтер Шульц, АМТ-6. У меня срочное донесение, – продолжил в сдержанном тоне. – Два дня назад в польском городе Кракове произошёл инцидент: среди мёртвых тел мирных граждан были обнаружены два генерала.
Тишина упала тяжёлым свинцовым колпаком. Казалось, даже часы на стене замерли. Услышанное стало шоком.
– Как… – Штальграф нахмурился. Брови сомкнулись в глубокой складке. Лицо залилось багровым румянцем. – Как вы могли это допустить?!
– Шестой отдел проводит расследование, – Вальтер не дрогнул. Зрачки сузились, как у кота перед прыжком, но голос остался ледяным. – Задержан предполагаемый убийца. Но… – пауза, слова повисли в воздухе – как петля на виселице.
– Что ещё?! – Штальграф терял терпение. Каждое слово выводило его из себя. Ещё немного – и капитану светит «выговор».
– Он молчит, – Вальтер судорожно сглотнул. – Наотрез отказывается говорить.
– Объяснитесь, – мой голос прозвучал на полтона выше, чем планировала. Ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Мысли путались, как провода под напряжением. Шестой специальный отдел – часть тайной политической полиции – эта идеально отлаженная машина пыток и расследований… вдруг дала сбой?
– Я… – он замолчал, собираясь с мыслями. – Каждый раз, когда мы приступаем к допросу, что-то ломается: техника выходит из строя, свет меркнет, у следователей внезапно начинается сильная мигрень. Никто не может даже толком начать разговор – словно вокруг сгущается… что-то чуждое…
Все усилия прошли даром. Следователи не выяснили о незнакомце ничего: ни откуда он, ни как в его руках оказались компрометирующие улики, связанные с убийствами, ни даже настоящего имени.
– Вы что, шутить над нами вздумали? – Штальграф едва сдерживал гнев. Вены на шее пульсировали, готовые лопнуть. – Что за откровенный бред вы говорите?!
Воздух в кабинете сгущался – словно перед бурей. Я ощущала, как сердце колотится в груди. Пальцы непроизвольно сжали ткань плаща, оставляя влажные следы. Убийство генералов – вызов самой системе. Но паника – роскошь, которую мы не могли себе позволить.
– Герр Штальграф, ваша злость понятна, но бесполезна, – повернулась к Вальтеру. В его взгляде читалось что-то, напоминающее… страх? – Капитан. Расскажите подробности.
– Вам… – он замешкался. Глаза метнулись к Гиммлеру, получив одобрение, положил на стол открытую папку с материалами дела. – Лучше самим взглянуть…
Фотографии, приложенные к отчётам, поражали жестокостью: тела, застывшие в неестественных позах, пальцы, впившиеся в паркет, рты, искажённые немым криком – всё говорило о мучительной агонии. Кровь на снимках казалась густой и тёмной, почти чёрной – словно сама смерть оставила свой автограф.
– Герр Штальграф, – голос Гиммлера прозвучал тихо, но с той особой интонацией, от которой похолодела спина. – Это дело… – он сделал паузу, доставая платок и протирая очки, – требует особой… деликатности. Я могу доверить его только вам.
– Можете положиться на меня! – шеф отвлёкся от снимков и выпрямился, как пёс, учуявший поощрение. Его глаза блеснули тщеславием. – Департамент Имперского Порядка основательно займётся этим делом!
Уголки губ Гиммлера дрогнули в подобии улыбки. Он кивнул и медленно поднялся с дивана. Вальтер бросился открывать дверь – его спину покрывала испарина, заметная даже под тщательно отглаженным кителем.
Когда дверь закрылась, шеф разразился гневными тирадами. Допустить подобное, по его мнению, было верхом некомпетентности. Он не стеснялся в выражениях, называл следователей и детективов директората идиотами, простофилями, не способными: «…найти собственный дом на пустынной улице!».
Слушать возгласы было настоящим испытанием. Шеф великолепно владел ораторским искусством, превращая обычный выговор в шекспировскую трагедию. Но кульминация столь «пылкой речи» – предсказуема: всё самое сложное достаётся подчинённым.
– Генерал Розенкрофт, – он резко повернулся. Голос стал тихим, но в нём звенела сталь. – Это дело – ваша ответственность. Все ресурсы, все методы, – глаза сузились, как у хищника, готового вцепиться в добычу. – Я хочу видеть причастных к этому преступлению на виселице!
✼✼✼
В памяти мелькали обрывки отчётов и фотографий. Раны на истерзанных телах были слишком яркими – словно кровоточили прямо перед глазами. Нанесённые с крайней жестокостью, не оставляли сомнений: убийца наслаждался мучениями.
Особое беспокойство вызывал подозреваемый. С ним, по словам Вальтера, не справились следователи АМТ-6 – эти мастера выбивания признаний, чьи «нестандартные методы» превращали людей в покорную массу из плоти и сломанных костей.
Я медленно спустилась по лестнице. Холл встретил непривычной пустотой.
– Час ночи… – свет люстр заиграл на циферблате часов. Пальцы импульсивно сорвали с головы фуражку. Она полетела в сторону. – Проклятье!
Гнев кипел под кожей – разъедая как кислота. Этот проклятый визит Гиммлера разрушил все планы. Все военные и партийные чины давно разъехались по домам, и только ему не сиделось на месте!
– Что вас так… разозлило? – голос Вальтера прозвучал неожиданно близко. Он стоял, держа мою фуражку бережно, как редкий артефакт. Пальцы двигались с почтительной осторожностью, отряхивая невидимую пыль. – Вот, – протянул мне, – прошу.
– Что вы здесь делаете? – я импульсивно выхватила фуражку, почти вырвала. – Разве вы не уехали вместе с рейхсфюрером?
– Он приказал мне ждать.
– Ждать? Но все уже уехали, – мой взгляд метнулся по пустынному холлу.
– Герр Гиммлер лично поручил мне вашу охрану. Он высоко ценит ваши способности и не хочет рисковать безопасностью, – Вальтер подчеркнул последнее слово, будто предлагал разгадать намёк.
– Безопасностью? – пальцы сжали фуражку. – Или контролем? Он всерьёз надеется, что я стану покорной пешкой в грязных интригах?
Его губы дрогнули. Он понял, о чём я. Слишком это было знакомо – паучья паранойя рейхсфюрера. Она опутала армию невидимыми нитями слежки. Его «уши» прятались везде: в бронзовых пепельницах, за зеркалами в уборных, даже в ручках дверей. Каждый вздох, малейшее слово записывалось и могло стать ступенью на плаху. Не удивлюсь, если Вальтер подослан не для «охраны», а – шпионажа.
– Пешкой? – он содрогнулся, будто от удара хлыста. – О чём… вы? Герр Гиммлер лишь…
– Что? – перебила я. Голос звучал насмешливо ядовито. – Беспокоится обо мне? Бросьте, – руки скрестились на груди, ремешок часов упёрся в запястье. – Мне не нужен ручной пёс, сообщающий о каждом шаге хозяину.
– Вы… злитесь? – тень пробежала по его красивому лицу. В глазах читалась подлинная растерянность – редкая слабость для эсэсовца. – Я чем-то вас… обидел?
– Лично к вам я не испытываю ничего. Но сотрудничество с вашим… отделом – верный путь на гильотину.
Вальтер опустил голову. В его взгляде мелькали ледяные искры обиды. Он повторил ошибку Матиаса – наивно решил: я пойму его выбор. Но правда жестока: имперских гвардейцев ненавидели все – свои и чужие. Даже палачи брезговали их касаться.
– Я… – голос упал до шёпота, пальцы сжались в кулаки, – не такой, как они… Не…
– Не разыгрывайте пустой спектакль, капитан, – перебила я, не веря ни единому слову. – Оставьте эти сказки тем, кто не видел вашей, – изобразила пальцами ядовитые кавычки, – «продуктивной работы» в подвалах имперского директората.
– «Не такой, как они…» – от следователя специального отдела имперского директората звучало особенно цинично. Пропаганда выставляла их «рыцарями без страха и упрёка», мучениками, несущими факел свободы сквозь тьму. Как же…
Под человеческими масками скрывались чудовища. Их руки, привыкшие сжимать рукояти наградных пистолетов, с завидной лёгкостью смыкались на шее и ломали кости. Запах лакированных сапог и кожаных ремней смешивался со страхом в подвалах – главным оружием.
Они предавали жён, продавали друзей, топтали собственных командиров – лишь бы заползти на ступеньку выше по скользкой лестнице карьеры.
Вальтер вздрогнул – будто получил пощёчину. Его взгляд метнул осколки льда, но в глубине тлело что-то… опасное – угроза, прикрытая хрупкой вежливостью.
– Рейхсфюрер дал чёткие указания, – голос звучал тихо, как скользящее лезвие. Каждое слово впивалось под кожу как иглы. – Не в ваших интересах переходить ему дорогу!
– Переходить… дорогу? – мой голос сорвался на тон выше. В ушах застучала кровь. Я была шокирована проявленной наглостью. – Умерьте пыл! С этим делом разберусь сама! Без вашего… – губы дрогнули в язвительной усмешке, – участия.
Намёк разбился о ледяное спокойствие. Вальтер стоял, наполненный той опасной уверенностью, которую даёт слепая вера в безнаказанность. В его глазах плясали отблески чего-то… нездорового – опьянение властью, превращающее людей в пародии на самих себя. Что ж… Он был далеко не первым и не последним, кто сильно заблуждался на свой счёт.
– Мне говорили: вы упрямы, – его губы растянулись в улыбке, напоминающей шрам. – Но я ломал и не таких.
Вызов. Чистейшей воды. Угрожать имперскому генералу? Самоубийство. Любой другой уже ползал бы по полу, вымаливая прощение. Но не он…
– Ломал? – я медленно перевела взгляд, голос зазвучал сладко, как испорченный мёд. – Проверим…
Вальтер заметил угрозу слишком поздно. Удар ногой пришёлся чуть ниже рёберной клетки. Боль разлилась по телу ледяной волной. Его дыхание сбилось. Он рухнул на колени, скрючился. Тонкие пальцы, покрытые старыми шрамами, впились в живот – словно пытаясь собрать рассыпающиеся внутренности. На губах выступила кровь.
– Кх…! – зашипел, взгляд стал настороженным, но ещё не сломленным.
– И… это… всё? – я вцепилась в его воротник. Ткань заскрипела под ногтями. Притянула так близко, что почувствовала горячее дыхание. – Не похоже… – с удовольствием разглядывала перекошенное от боли лицо, – чтобы вы вообще понимали, с кем связались.
Его зрачки расширились от осознания опасности – человеческий инстинкт. Он был растерян. Но где-то в глубине чувствовался огонь неповиновения.
– Отпу…сти…те… – хрип вырвался сквозь сжатые зубы, словно последний воздух из проколотого баллона.
– Отпустить? – едкий смешок разрезал тишину. – Как скажете.
Вальтер подошёл слишком близко к пропасти – и поплатился. Взмах рукой. Глухой звук удара спины о мрамор. Он перевернулся на бок. Хриплое дыхание смешалось с прерывистыми стонами – тихими, жалкими и неразборчивыми.
Хотела ли я его убить? Нет. Слишком просто. Мне нужно было, чтобы эта жалкая пародия на человека осознала, как хрупка его власть, и близко дно той ямы, которую называл «карьерой».
Простая цель была достигнута. Я повернулась к выходу. Шаг. Ещё один. И вдруг – щелчок. Сухой, металлический – как хлопок дверью в ад.
– Поднимите руки и медленно повернитесь! – его голос дрожал от адреналина.
В стекле мелькнуло отражение: Вальтер, тяжело дыша, с трудом поднялся, опираясь на подоконник. Правая рука дрожала, сжимая P38 – хватка была неуверенной, палец скользил по спусковому крючку, ствол едва не опускался под тяжестью боли.
Я повернулась плавно, как танцовщица перед финальным пируэтом. Руки скрестились на груди – жест одновременно защитный и вызывающий.
– Я сказал… – его голос дрогнул. Шаг. Споткнулся, выдавая слабость. Пистолет чуть опустился, но тут же вновь поднялся – хоть и с заметной дрожью. – Руки… вверх…
В его глазах смешались боль и странная холодная уверенность – он понимал, что балансирует на грани между властью и полным крахом. Но не собирался покорно отступать.
– Тише, капитан, успокойтесь, – я прикоснулась пальцем к губам. Они иронично растянулись в опасной улыбке. – Вы же не хотите поднять на уши весь… Берлин? – глаза ехидно сузились, как у хищника перед кровавой расправой. – Этот пистолет – детская игрушка. Я убью вас раньше, чем нажмёте на курок.
Вальтер был опасен в подвалах директората, где стены пропитались криками и смертью. Но здесь, один на один, без поддержки системы – он всего лишь… человек. Уязвимый. Слабый. А вокруг – пустота. Спасать? Героев нет. Полиция закрывала глаза на «несчастные случаи» – если жертва успела нажить врагов в верхах.
– Вы… лжёте…
Он не верил мне. Полагал: пистолет защитит. Наивно, но не лишено смысла. Будь перед ним обычный человек – возможно, это бы сработало. Но мне ничего не стоило развеять заблуждение. Один шаг – и сам Господь не спасёт. И всё же… интуиция подсказывала: стоит решить конфликт мирно.
– Возможно, вы правы, – ответила я, намеренно играя на его слабостях. – Но представьте, – осторожно указала на пистолет, – что, если… – голос упал до шёпота, словно делилась страшной тайной, – промахнётесь? Покушение на генерала. В имперском департаменте… – сделала паузу, будто пробуя угрозу на вкус. – Вам не сойдёт это с рук…
