– Мы стараемся сохранить память о них. Память о Хафа – это часть нашего культурного наследия, которую мы обязаны сохранить.
Но чтобы по-настоящему понять душу Хабаровска, мало знать даты и события. Нужно вслушаться в истории его жителей, в саму атмосферу этого многоликого города.
Первым делом иду на Центральный рынок – средоточие красок, запахов, языков. Над прилавками – пёстрые навесы, в воздухе плывут ароматы специй и пряностей. Торговцы зазывно выкрикивают цены, покупатели придирчиво выбирают товар. В этой весёлой толчее смешались лица всех мастей – узкоглазые, скуластые, белесые, смуглые.
– Эй, друг, отведай корейской капусты! – машет мне румяная улыбчивая кореянка в ярком фартуке. – Сама квасила, по бабушкиному рецепту. С чесночком, с перчиком – пальчики оближешь!
– Спасибо, с удовольствием попробую, – отвечаю, подходя ближе.
Пробую хрусткую, остро пахнущую капусту – и будто переношусь на столетия назад. В те времена, когда первые корейские переселенцы ступили на приамурскую землю.
– Вкус потрясающий! Вы давно здесь торгуете?
– Ой, да уже лет двадцать, – улыбается она. – Моя семья здесь давно живёт. Хабаровск стал для нас родным домом.
– Как вас зовут?
– Соня. А вас?
– Александр. Очень приятно.
– Если захотите ещё вкусностей, заходите ко мне. У меня и кимчи есть, и маринованные овощи.
Перехожу к узбекским рядам – и глаза разбегаются от разноцветья курпе, сюзане, ковров. За прилавками – степенные мужчины в ярких халатах и тюбетейках.
– Проходи, дорогой, выбирай! – приветливо кивает мне седобородый аксакал. – Есть ковры бухарские, самаркандские, хивинские. Ручная работа, всё как встарь, как деды наши ткали.
– Очень красиво. Вы сами привозите их из Узбекистана?
– Конечно! Раз в год ездим на родину, привозим товары. Но сами уже давно здесь живём.
– Не скучаете по родным местам?
– Родина всегда в сердце, – мудро отвечает он. – А здесь люди хорошие, гостеприимные. Это главное.
А вот и нанайские ряды – с причудливыми деревянными масками, расшитыми халатами, поделками из рыбьей кожи. За прилавком – женщина с тёмным, будто вырезанным из дерева лицом.
– Ты маску смотри, маску бери, – певуче говорит она, протягивая мне резное изделие. – Это Калгама, хозяйка Амура. Её лик носили наши шаманы, когда просили у реки удачной ловли. Такая маска в доме – к добру, к достатку.
– Очень красиво. Вы сами их делаете?
– Мой сын мастерит, а я помогаю. Традиции предков сохраняем.
– Расскажите о вашей культуре, мне очень интересно.
Она улыбается, глаза светятся гордостью.
– Наш народ живёт здесь испокон веков. Мы верим, что река – это живая сущность, она даёт нам жизнь и силы. Всё, что мы делаем, посвящено ей.
Покидаю рынок – и несу в себе отпечаток всех этих лиц, голосов, историй. Несу ощущение чуда – как от прикосновения к дивной мозаике народов и судеб.
Вечереет, и я захожу в маленькое уютное кафе – перевести дух, собраться с мыслями. Заказываю ароматный кофе по-восточному, неспешно оглядываю посетителей. За одним столиком – шумная компания молодых ребят: русские, якуты, буряты. За другим – две кореянки, мать и дочь, в традиционных ханбоках. А вон та красивая женщина с точёными чертами – не иначе, с Кавказа…
– Первый раз в Хабаровске? – улыбается официантка, ставя передо мной дымящуюся чашку. – Я по вашему виду вижу – приезжий.
– Да, верно, – отвечаю. – Вы очень наблюдательны.
– Наш город такой – сразу видит новых людей. Ничего, осмотритесь – полюбите его. Он многоликий, хлебосольный. Всем находится место, никто не чувствует себя чужим.
– А вы местная?
– Нет, приехала из Белоруссии десять лет назад. Теперь вот работаю здесь, и ни капли не жалею. Катя, кстати.
– Александр. Очень приятно.
Разговорились. Катя рассказывает о том, как её привёл в Хабаровск случай, как сразу влюбилась в этот город.
– У нас тут особая атмосфера, – делится она, присаживаясь за мой столик на минутку. – Люди открытые, дружелюбные. Неважно, какой ты национальности, цвета кожи. Была бы душа светла, совесть чиста.
– Это чувствуется. Я за один день уже столько интересных людей встретил.
– А уж как гостей принимать умеем – ни в одном городе такого не встретишь!
– Расскажите, как вы тут праздники отмечаете.
– О, это особая тема! На моей свадьбе, кажется, полгорода собралось. С песнями, плясками, дарами. А когда у мужа случилась беда, в больницу – несли всем миром, что могли: кто варенье, кто тёплые носки, кто бульон в термосе.
– Это потрясающе.
– Мы тут – как одна семья, – улыбается она. – В горе и в радости, в богатстве и в бедности. Все вместе, одной дружной командой.
И снова – лица, судьбы, истории. Снова – соприкосновение с живой тканью города, с его горячим и щедрым сердцем.
А на следующий день иду в краеведческий музей – соприкоснуться с историей края, с его древними корнями. Вот берестяные грамоты первых русских поселенцев, вот потемневшие от времени маньчжурские доспехи. А вот – старинные карты с трогательно наивными надписями: “земля неведомая”, “люди, зверю подобны”…
Особенно впечатляет зал, посвящённый коренным народам Приамурья. Затейливые резные маски, покрытые магическими письменами, ритуальные шаманские бубны. Берестяные туеса, расшитые причудливым орнаментом.
– Каждый предмет – целая летопись, – увлечённо рассказывает экскурсовод, миловидная эвенкийка. – Возьмите вот этот бубен – ему больше ста лет, он принадлежал великому шаману. В его узорах – вся мудрость нашего народа, все знания о мире видимом и невидимом.
– А вы сами из коренных народов?
– Да, я эвенкийка. Меня зовут Алина.
– Очень приятно, Алина. А молодёжь интересуется своей культурой?
– Сейчас всё больше, – радуется она. – Молодые люди тянутся к истокам, жаждут постичь мудрость предков. Мы проводим мастер-классы, фестивали.
– Это здорово. Хотел бы побывать на таком мероприятии.
– Приходите завтра на набережную, будет праздник. Будем рады видеть вас.
Прощаюсь с гостеприимной хранительницей древностей – и выхожу на улицы Хабаровска, освежённый, пропитанный новыми знаниями. Смотрю на город будто иными глазами – пытливо, благоговейно. Прозревая за современными фасадами кружево культур и традиций, вековые напластования истории.
И отовсюду – с вывесок магазинов, с афиш и рекламных щитов – мне улыбаются лица. Русские и якутские, корейские и армянские, бурятские и украинские. Будто спрашивают беззвучно: “Ну что, понял теперь, что за город такой – Хабаровск? Почему мы его так любим, почему никуда отсюда не уедем?”
Понял. Всем сердцем понял. Потому что здесь, как нигде, ощущаешь себя частью целого. Малой каплей в могучем потоке многонациональной жизни. И от этого чувства – щемит и полнится душа, распахиваются крылья за спиной.
“Я – хабаровчанин!” – вот что значат эти слова. Не просто отметка в паспорте – клеймо на сердце, печать на судьбе. Знак принадлежности к братству сильных и добрых, закалённых ветрами Амура.
К племени романтиков и тружеников.
К народу, что сквозь годы и испытания – сберёг главное. Умение любить. Ценить друг друга. Быть отзывчивым к чужой беде и радости.
Быть – человеком.
Уезжаю из Хабаровска – и увожу с собой не только воспоминания.
Увожу эту любовь. Это чувство семьи.
Увожу благодарность – за то, что приоткрыли душу. Поделились сокровенным.
Позволили – пусть и ненадолго – стать частью дивного многоцветья.
Дивного многоголосья судеб и культур.
Всех тех, кто с гордостью говорит: “Мы – хабаровчане”.
Кто по праву считает этот город – своим.
Глава 18. В объятиях холода и тепла
Якутск – город-легенда, город-феномен. Самый холодный в мире из крупных городов, он словно магнитом притягивает искателей приключений. И вот теперь моя очередь – испытать на себе суровость и очарование якутской земли.
Прощаюсь с гостеприимным Хабаровском, с его шумными улицами и разноликой толпой. Впереди – путешествие в неведомое, в край вечной мерзлоты и полярных сияний.
В самолете – пестрая публика, фантасмагория лиц и судеб. Пожилая якутка в традиционной меховой шапке, с лицом, изрезанным морщинами-трещинами. Молодая мама-эвенкийка, убаюкивающая малыша в расписном бисерном одеяльце. Шумные парни-шахтеры, хохочущие над какой-то грубоватой шуткой. Седой профессор-геолог, увлеченно листающий потрепанный атлас.
– В первый раз в наши края? – улыбается сосед, плечистый детина в расстегнутой меховой куртке. – Ну, держись, парень! Якутия – она испытывает на прочность. Слабаков не любит, ленивых не терпит. Зато тем, кто с ней на "ты", – все богатства отдаст, всю красоту откроет!
Самолет идет на снижение, в иллюминаторе мелькают белоснежные громады сопок. Бескрайние просторы тайги кажутся застывшим зеленым морем, угрюмым и неприступным.
Якутск встречает меня морозным поцелуем, обжигая щеки колючим снегом. Самый холодный город планеты – кажется, даже воздух здесь звенит от стужи, даже солнце светит по-особому, с ледяным блеском.
Но стоит войти в аэропорт – и меня окутывает волна тепла. Не только от работающих на полную мощность батарей, но и от улыбок встречающих. Охранник в меховой шапке ушанке, таксист в расстегнутой дохе, симпатичная якутка на ресепшене отеля – все они лучатся радушием и гостеприимством.
«Добро пожаловать в Якутию!» – искренне, от души желают мне. И я верю – здесь и правда рады каждому гостю, здесь привечают путников, как в старые добрые времена.
По дороге в город дивлюсь контрастам якутской жизни. За окнами такси – бескрайние снежные просторы, дремучая тайга, унылые серые девятиэтажки на окраинах. А в салоне – печка на полную катушку, лихой шансон из магнитолы, рассказы водителя о здешних нравах и обычаях.
Мой новый знакомый, Айсен – типичный якут: невысокий, крепкий, с раскосыми глазами и смуглым обветренным лицом. Он лихо лавирует между сугробами и ухабами, и знай себе балагурит, скаля в улыбке крепкие белые зубы.
– Якутия, она ведь особенная, – вещает Айсен, лихо вписываясь в поворот. – У нас тут своя атмосфера, свой характер. Суровый, но справедливый. Зимой морозы трещат, минус 50 – обычное дело. Зато летом – жара, комары, пыль столбом! И люди такие же – вроде неприступные, угрюмые, а приглядишься – душа нараспашку, последним поделятся.
Слушаю его разглагольствования и про себя удивляюсь: неужели можно так любить этот край вечной мерзлоты? Неужели за полярным кругом действительно есть какая-то особая романтика, влекущая сюда людей со всего мира?
Городские пейзажи за окном только укрепляют мое недоумение. Обшарпанные пятиэтажки-хрущевки чередуются с современными бизнес-центрами, покосившиеся деревянные домишки – с ультрамодными бутиками. На перекрестках – затрапезного вида бабушки, торгующие пучками укропа и молодые модницы в лосинах и пуховиках.
– Якутск – город контрастов, это да, – смеется Айсен, перехватив мой озадаченный взгляд. – У нас тут всякой твари по паре. Олигархи алмазные в мехах да бриллиантах, и работяги простые в телогрейках. Якуты коренные, верные заветам предков – и якутяне современные, продвинутые. Традиции и прогресс, азия и европа – все смешалось в доме Облонских, в смысле, в Якутске нашем.
Пока я раздумываю над этим философским пассажем, такси лихо подруливает к гостинице – внушительной сталинской высотке в самом центре. В холле – красные ковровые дорожки, портьеры с кистями и хрустальные люстры. Прямо-таки советская роскошь в миниатюре.
– Ну, добро пожаловать, в общем! – Айсен лучезарно улыбается на прощание. – Осваивайтесь, ныряйте в нашу якутскую жизнь. Только учтите – затянет, мало не покажется! Наша земля, она такая – если примет, то всем сердцем, на всю жизнь. Будете потом сюда рваться при каждой возможности – за глотком свежего воздуха, за искренностью, за живым теплом.
Киваю и машу рукой вслед удаляющейся машине. Неужели и правда затянет? Неужели я тоже поддамся очарованию этого сурового и самобытного края? Что-то подсказывает – есть, есть в словах Айсена своя сермяжная правда.
Номер в гостинице – со всеми удобствами, но безликий и скучный. Зато из окна открывается потрясающий вид на замерзшую реку Лену и сопки вдалеке. Безмолвная, величественная красота, от которой дух захватывает и хочется разводить руками – как же я мал и ничтожен на фоне этих ледяных громад!
Обзвонив местных знакомых и забив встречи на ближайшие дни, решаю не засиживаться в четырех стенах. Тем более, в номере начинает потряхивать от холода – толстые стены старой высотки будто источают стужу, сковывая тело ломотой.
Спасаясь бегством от холодрыги, ныряю в город. Просто бреду куда глаза глядят – вдоль унылых панельных многоэтажек и потемневших от времени деревяшек. Вывески на магазинах и баннеры на столбах режут глаз непривычными якутскими словами – "көмүс", "таба", "сахалыы".
На перекрестке меня чуть не сбивает с ног бойкая бабулька в ярко-оранжевой шубе. Ростом мне по пояс, она деловито семенит куда-то, не разбирая дороги и ворча под нос на молодежь, не уступающую дорогу старшим.
– Эй, парень, ты что, ослеп, однако? – ворчит она, сверкая на меня черными, как маслины глазами. – Смотри, куда прешь! Вот в наше-то время молодые старикам завсегда уважение оказывали. А щас – ни стыда, ни совести!
– Простите, аба́й\*, я нечаянно, – лепечу виновато, с трудом вспоминая якутское обращение к старшим.
Бабулька мгновенно оттаивает, расплывается в улыбке.
– Ничего, ничего, бывает. Ты, никак, приезжий? Дай-ка угадаю – с Москвы?
Киваю, удивляясь ее прозорливости. Неужели сразу видно, что не местный?
– А то ж! – бабулька довольно прищелкивает языком. – Сразу видать – столичный гусь, интеллигент. Ты уж не серчай, милок. Заходи лучше в гости – чаем напою, оладушками накормлю. Сказки наши якутские послушаешь – олонхо называются. Я ведь из племени сказителей-олонхосутов, мне сам бог велел гостей привечать да мудростью делиться.
От неожиданности я теряюсь, начинаю мямлить что-то невразумительное. Но бабулька и слушать не желает – бесцеремонно хватает меня под руку и тащит в ближайший двор.
– Ничего не знаю, раз встретились – так тому и быть! У нас ведь в Якутии как – гость в дом, бог в дом. Не побрезгуй старухиным угощением – глядишь, судьбу себе на годы вперед заладишь.
И я повинуюсь, покоряясь напору и обаянию этой якутской бабы-яги. В конце концов, не зря же меня сюда занесло – знать, суждено постигать загадочную якутскую душу не только в музеях и ресторанах, но и вот так, без церемоний, за самоваром в обшарпанной хрущевке.
В квартирке у Агафьи Егоровны – так зовут мою добровольную гидессу – пестро и чистенько. Ковры на стенах, герань на окнах, фарфоровые слоники на полках. На кухне – ситцевые занавески, расписная утварь, магнитики с видами Якутска на допотопном холодильнике.
– Я ведь всю жизнь учительницей проработала, – охотно делится хозяйка, споро накрывая на стол. – Детишек грамоте учила, языку саха. Мы же свой язык, свои корни завсегда блюли – и при царе, и при советской власти. А как вышла на пенсию – взялась в школе кружок по фольклору вести, сказки-олонхо детям сказывать. Чтоб знали, чьих будут, гордились предками своими.
За чаем с брусничным вареньем и пышными оладьями время летит незаметно. Агафья Егоровна увлеченно повествует о богатырях-богатырках из якутских сказаний, о добрых и злых духах Айыы и Абаасы, о шаманах-ойунах, умевших повелевать стихиями. Ее певучий голос уносит меня в древние века, в мир кочевников-охотников, живших в ладу с суровой природой.
– Якутия испокон веков сильных духом растила, – степенно говорит бабушка, подливая мне чая из расписного чайника. – Слабый здесь не выживет – ни зверя не добудет, ни дом не срубит, ни детей не взрастит. Потому и народ у нас такой – терпеливый, немногословный, но отзывчивый и душевный. Сами себе на уме, но гостю последний кусок отдадут, шубой своей поделятся.
