Агиль взял у товарища пику поменьше и швырнул его мальчику в руки. Тот хоть сам и держал в правой ручку корзины, неожиданно ловко сумел ухватить древко в левую.
– Ты на дождь не смотри – в настоящем бою не такого умёта выходит хлебнуть. Ну, что стал? Нападай!
Грохот древок вновь взвился невидимым эхом средь стен Верхней укрепи, когда Агиль сперва защищаясь держал оборону, а потом сам насел на мальчишку, тесня его к краю хриннауг. И Прямой, говоря о делах, краем глаза взирал на ребёнка.
– Славный сын твой… – улыбка коснулась губ старого Сигвара, когда тот так же пристально глянул на бой – пока мальчик держал все атаки Подковы.
– Твои тоже не хуже, почтенный.
– Ульф пера тяжелее оружия в жизни ещё не держал – уж таков он… А про старшего я при тебе промолчу лучше, Храфнварр. Не волнуйся в пути – присмотрю я за ним тут…
– Не волнуюсь, почтенный. Жди хороших вестей – постараюсь всё сделать для нашего дома на севере.
Он обернулся к второму помощнику.
– Гальдур – кони готовы?
– Давно все под седлом уж, почтенный. Жратва собрана и оружие взято. Ждём тебя, как велишь выходить.
– Песню добрую надо в дорогу! – добавил Змеиная Кожа, – затяни что забористей, Гальдур!
– «Сто путей» в самый раз… – почесал бороду тот, – или «Ветер попутный»?
– Лучше «Битва у Белой»!
– Ну её! Больно жалостлива…
– Вот сказал ты ещё! Песнь геройская, даром что по?мерли все! «Моя помирающая невеста» – вот где песня уж жалобная… Аж слезу вышибает, когда сам затяну во хмелю.
Поганка скривился, как будто хватил полной горстью себе на язык кислых ягод с болота.
– Я тебе расскажу… Ведь папаша мой сам был на службе в Помежьях у Ёрваров – и знавал того шейна из рыжих, кто ту песню тогда сочинил. Так с тех пор мне она ну напро?чь не заходит, как я знаю о чём всё на деле.
– И чего же? – внезапно спросил у них Сигвар, всё так же застыв подле Гераде и обопёршись лицом на ладони, что лежали на шишке точёного посоха, – песню ту я слыхал, как сказитель невесту свою после хвори в тоске и слезах схоронил…
– Вот скажу я, почтенный – что про хворь приплёл кто-то потом, это точно!
– Так известно: не приврёшь – не похвалят! – поддакнул Змеиная Кожа.
– Это точно! А что про бабу… Хоть невеста у шейна того и взаправду была – только такая, что подобных и сам одедраугр боится. Я жены такой недругу даже не стану желать…
– Уродина что ли? – спросил Имель.
– Да вот ещё скажешь! Красотка была – только нравом дурна и криклива. Как из ихнего Эйле бабища – с виду хоть и мила, но всю кровь мужику изопьёт! И вот в праздник один поругалась с ним крепко на месте пустом, а потом уж с подругой совсем не по-бабьи напились, дурёхи, как свиньи – и забыли про печь и огонь. Приключился пожар в их дому стало быть…
Сигвар, Храфнварр и Имель безмолвно внимали рассказу Додхе?тте.
– Та подруга её подчистую сгорела, а эта… Из огня смогла выскочить глупая – только жить ей недолго пришлось от того, как она обгорела. Помирала уродиной страшной, вся в струпьях, без глаз… так в ужасных мученьях кончалась седмину.
Имель не удержавшись надрывно сопну?л, утирая слезу.
– Ну а шейн тот потом сочинил это вот… чтоб слезу дуракам вышибать вместе с ихней монетой. Кто подаст, коль всю правду сказать, а ту песню назвать «Моя баба по пьяни издохшая»? А «Моя помирающая невеста» – тут и ты ведь, почтенный, подашь серебром от души… – обернулся он к Сигвару.
– Вот уж верно – Поганка ты есть… – покривился с досадой Змеиная Кожа, – таковое сказанье испортил… Тьху ты, Хвёгг всё пожри!
– В жизни часто такое… что помнить иные желают не то, что на деле случилось, – молвил Клонсэ, нахмурясь, – про наш дом тоже многие вторят, что мы лишь торгаши, и весь род возвели к тем двум братьям – будто мы их начало, и прежде не жили. Будто не было нас среди тех, кто пришёл подле Дейна, кто был тоже кровь севера. Кто был тоже вождём, предводителем храбрых, кто был Скъервир Смерть Недругов…
– Память людская всегда неверна… – согласился со скриггой Прямой – и мельком обернулся к толпе вокруг ратного круга, где тянулась та сшибка, и мальчик доселе стоял, не утратив копья – пусть и Агиль давал слабину? сыну вершнего, нападая вполсилы.
– Храни наши дела Всеотец! – напутствовал Храфнварра Сигвар, прощаясь.
– Ещё увидимся вскоре, достойный. Жди к зиме.
– Давай, что ли, Поганка – «Путь домой»! – вспомнил вдруг добрую песню Ормле?дри.
– Во! Она в самый раз! – одобрительно тюкнул приятеля в бок кулаком усмехнувшийся Гальдур, – чтобы легче назад нам плелись все дороги. Мужики – «Путь домой»!
Кто-то стройно запел, и за ним те слова подхватил весь загон. Над стерквеггом под цокот копыт выходившего к северу воинства полетел точно птица протяжный запев.
– Ну довольно, малой! Чтоб к приезду отца от подсечек свой шаг не сбивал – вразумил, что Подкова велит? – Агиль резко застыл, опустив к земле пику, – дай тебя обниму на прощанье, волчонка! Ишь, растёшь что трава – скоро меч держать будешь как должно!
Бродди, тяжко дышавший от долгой их сшибки, не мог говорить – и лишь радостно обнял Подкову, уткнувшись лицом тому в грудь.
– Всё – беги по делам в городище! Да корзину свою не забудь!
Мальчик вернул древко пики хозяину, и схватив за плетёную ручку корзину со свёртками вышивок матери бросился прямо к отцу, кто уже держал дланью коня за поводья.
– Славный сын у Прямого! – с усмешкою молвил один из воителей, выжидавших приказа к отъезду.
– Ага – будет парень толковый, как вырастет! – согласно кивнул тому Агиль.
– Твой не хуже сам будет! – Подкове на шее повисла тяжёлая нынче довольная Гедда, целуя его на прощание и не удержавшись от слёз, норовя отстранить так мешавший теперь ей огромный живот под одеждами.
– От такой вот красотки уж точно не хуже! – Агиль хозяйски ей хлопнул по заду, забыв про взиравших на то окружающих, – ну-ка в дом, и меня дожидайся! Возвращусь – коль успеешь родить, я же так по тебе заскучаю, что другого заделаю живо!
Храфнварр обнял подбежавшего Бродди, повелев быть весь срок за мужчину в дому, и уже взял коня за узду, когда взор его краем заметил у стен коновязи знакомую женскую стать. Рука вновь разжала поводья, и Гераде зашагал к провожавший его в долгий путь к северянам жене.
Она так и стояла у стен, оперевшись спиною о столб, и на руках спали обе близняшки, спеленатые в тёплую ткань одеял.
Храфнварр доселе порой задавался вопросом, как сумело оттаять от холода лет одиночества с горем сердце дочери Каменной Тени; как она вдруг отдала ему свою руку и жизнь? Почему же избрала его – а не тех, кто моложе, красивей с лица и уж точно знатнее в Хатхалле – как вот тот же… но так оно есть. И та мысль покидала его, видя как с каждым месяцем взор у жены становился теплее – сколько счастья сын Торда мог зрить в глазах Гвенхивер.
– Возвращайся… – сказала она одно слово, неотрывно взирая Прямому в глаза.
– Я вернусь.
Загон выезжал из ворот Верхней укрепи. Грохотало железо подков о мощёные камнем проезды. Рвал порывами прямо в лицо стылый северный ветер с крупицами первого снега.
Между голых ветвей, меж темнеющих влагою веж, меж домов и чертогов летели как ветер слова древней песни о возвращении усталого воина в свой родной дом – через все тяготы и невзгоды долгого нескончаемого пути…
В обиталище Трёх поутру было тихо. Не сновали меж древних, столетия уж негасимых огней ноги служек с дровами, не бренчали о доски копыта животных для жертв жизнедавцам, и не слышались чьи-то мольбы из пришедших под своды святилища. Лишь по крыше стучали опавшие с веток дубов переспелые жёлуди, с тихим шорохом быстро катясь по чешуйкам замшелых рядов черепицы. Мерцание света жаровни ложилось на лики богов в камне древних столпов, что кольцом изнутри окружали старинную ноддфу. Горький дым от сгоравшего в жаре угольев когтёвника маревом плотно заполнил чертог, притворяя ворота в иное.
Прорицающий волю вершителей главный дэирвиддэ молча вернул на колени толстый черен точёного посоха, что служил опиралищем многим почтеннейшим зрящим ещё до него – изрезьблённый из ветви старейшего древа в святилище некогда в час ещё прежде правления Бейлхэ. Зябко кутаясь в тёплую шерсть одеяния он возвратил на столешницу чашу с густеющей кровью, чьи темневшие алые струйки на стенках сосуда несли свой ответ вопрошавшей его.
– Что сказали они мне, почтеннейший?
– Разве боги умами детей своих вершат? – пожал старый дэирвиддэ плечами, – ты ведь прежде сама избрала? эту нить, дочерь Кадаугана… сама а?лкала прежде прозреть свою долю, о том вопрошая у них.
Он воздел палец ввысь к резным сводам святилища.
– Боги там… Только мы средь людей – и их воля и думы, стремления их нашу нить челноком увлекают в огромном утоке суде?б.
Этайн в волнении стиснула пальцы, закутавшись тёплым плащом на меху.
– Разве я по чести? не пыталась со всеми из фейнагов речь завести? Ко всем ним преклонялась как дочерь им равного, раз уж мне по закону не вышло супругою быть для владетеля их, кому все они служат. Все глухи – и ладно ещё хоть не все меня видя кривя?тся…
– Так – у всех и в войну свои замыслы с тщеньями… – вздохнул старый дэирвиддэ, опершись руками на посох, – и к закону взывают они, о порядке радея. Ведь закон это то, что в умах служит прочной опорой устою, не давая обринуться в бездну.
– Отчего же закон их ко мне так суров, многих прочих подобных не видя? – Этайн вскинула взгляд на почтеннейшего.
– Не к тебе он суров, а к тому, с кем ты рядом – с кем избрала ты быть… Наш владетель ведь сам в глазах фейнагов древних домов не по чести рождён был – но не смеют оспорить они его власть, как вождя-ратоводца его признавая в час распри с могучим соседом, видя то, как сын Дэйгрэ упорен и так же удачлив в военных делах в эти годы. Но преемство не могут они допустить не по праву, дав тем повод в грядущем попрать и иные устои – не желая, чтоб Тийре не внял их желаньям, став как ёрлы дейвонов во всём самовластен… И так он немало забрал их старинных свобод и обычаев, укрепляя страну и законы сводя воедино.
Седой Ллугнамар смолкнул на миг, глядя Этайн в глаза.
– Ведь и Дейна дом в землях народа его прежде сам своей власти лишился от самоуправства последнего ёрла Аску?льфа Тяжёлое Слово… Всё же Афтли нарушив присягу владетелей орну восстали отнюдь не на месте пустом, взняв с собою иных недовольных – устроив на годы кровавую смуту, и скригге их орна Хатге?йру взложив на чело тот венец властелина Хатхалле, одержав там победу в войне меж семействами.
– Разве Тийре не вождь их, не арвеннид – кто хранит все дома, пресекая обиды и ссоры владетелей? И разве сам он не в силах решить, кто женой ему будет?
– Не готовы признать наши фейнаги, чтобы власть над семействами взяли в грядущем потомки его, не по праву рождённые – ибо так по их думам и дальше не станет владетель внимать им, решая всё сам. Ты для них как причина той свары меж Тийре со всем домом Конналов – от которой лишился он множества копий. Таков уж закон – что порой он сильнее владетеля.
Этайн молчала, в волнении закусив себе губы.
– Знаю – просишь меня, чтобы я своей волей смирил их сердца к тебе, дочерь Кадаугана. Был бы в силах их всех преклонить – давно была бы ты по закону супругою Тийре. Не по силам и мне это дело, увы…
Ллугнамар смолк на мгновение.
– Но ты что-то ещё жаждешь знать, как я вижу?
– Да, почтеннейший! – Этайн склонила пред ним голову, – ты к богам ближе всех, волю их прорекаешь и зришь. Вопроси – попроси их – пусть дадут мне дитя! Ведь не только лишь свару с отцом мне в укор ставят фейнаги, но и шепчут уже за спиной, что взял Тийре бесплодную бабу – неспособную даже продлить род владетелей – и что это-де кара Троих за подобное… что несу я проклятие дому его, пресеку его род.
Седой дэирвиддэ усмехнулся.
– Разве мне – старику, кто древнее за Борну – говорить вам двоим, как детей муж с женой сотворяют?
– Отчего же тогда…
Ллугнамар вскинул руку, прервав её речь.
– То не кара тебе, кто бы что не твердил языками. Может просто не время ещё…
Он умолк, неотрывно взирая на женщину.
– А возможно за жизнь платой может быть чья-нибудь смерть…
– Чья, почтеннейший? – вздрогнула Этайн – страшась сказать имя сына Медвежьей Рубахи.
– Может собственный вздох им отдашь как ту плату. А быть может кого-то из тех, кто дороже всего для тебя, и что меньше всего ты готова отдать. Рок судеб и проклятий таков – не отдав не получишь взамен избавления – так бывает под солнцем…
Этайн в страхе молчала, склонив голову. Старый дэирвиддэ опять поднял чашу с дымящейся кровью и выплеснул алую жидкость в горящее пламя на угли.
– Довольно уж знаков богов для тебя на сегодня. Ступай, моя милая – всё в своё время. Ждёт тебя трудный путь, одолеть кой ты в силах – и ничья же рука не сумеет забрать у тебя твоё счастье – кроме собственной…
Этайн молчала, внимая почтеннейшему.
– А теперь возвращайся. Ждёт тебя дома муж, кто судьбой избирает решения более тяжкие, от чьей воли зависят уж тысячи судеб – кто сегодня опять чью-то жизнь предрешил может быть. Ступай к Тийре же, Этайн…
Почтеннейший обернулся к закрытым дверям, слыша чьи-то шаги в тишине древней ноддфы.
– Ждёт меня у ворот второй гость – чьи вопросы не менее горькие – и цена за ответы их может быть трижды весомей твоей…
Когда последний луч света угас, Майри рухнула на колени не будучи в силах стоять. Ужас вот-вот готов был охватить её, но лишь отчаянной волей она сдерживала его костлявую лапу, уже лёгшую исподволь на горло. Кругом был непроницаемый мрак и гнетущая тишина каменного мешка.
«Вот сейчас я лягу на этот песок и умру…» – подумала девушка, опускаясь ничком на холодную землю под сводами бурры, смыкавшейся над нею точно яичная скорлупа. И тут рука упёрлась в кожаный мех, сброшенный ей этим зверем в насмешку – для продолжения мук, лишь на время избавив от жажды. Майри сжала его и едва не взвыла от отчаяния – тот был пуст. Вода там, конечно, и не ночевала. В памяти всплыла прошедшая ночь. Да – он сам тогда допил всю воду, а потом принялся царапать по боковине ножом – словно лезвие пробовать…
Вдруг пальцы дейвонки нащупали что-то твёрдое в кожаной скрутке мешка. В ладонь ей упал небольшой, плотно завёрнутый тряпичный мешочек. На ощупь Майри нашла в нём стальное кресало и кремень. Там же лежал и моток обожжённого трута.
Поджав под себя ноги, боясь дышать, равно как и выронить во тьме кресало из дрожавших от холода и волнения пальцев, Майри осторожно стала ударять им по куску кремня. Тьма озарилась крохотными вспышками срывавшихся с огнива искорок. Так она гулко стучала металлом о камень, осторожно дыханием дуя на трут, пока аловатые отсветы затлевших нитей не зардели, и яркий язычок огня вспыхнул во мраке, осветив девушке окоченевшие пальцы.
Левой ладонью держа загоревшийся трут Майри завертела перед глазами мех, отряхивая пальцами налипшие колючие жвиринки. Её взору в колеблющемся свете явился затёртый до блеска кожаный бок. На нём вкривь и вкось были выцарапаны дейвонские руны – всего несколько слов:
«Угол… под песком… вода приведёт».
