Две с усилием тянущиеся одна к одной окровавленные руки, чьи пясти до боли подобно змее окрутил точно петлями цепи истрёпанный пояс, исчезли перед иным жутким призрачным виденьем. Страшным по?стуком тысяч секир в уши врезался хруст подсечённого древа, походивший на ломаемые человеческие кости, и в протянутые ладони дейвонки упал леденящий ей пальцы отщеп из ствола преогромного ясеня, воззрив на дочь Конута белым разрубом – столь мучительно страшным и горьким, что из глаз Майри хлынули слёзы. А затем на замену ему две мужские ладони протянули ей скрученный свиток послания с чуть поднадломленной алой печатью семейства владетелей – предлагая принять его скрытую там в письменах тонких рун неизвестную волю.
Не зная, не находя в себе даже ответа на то, что ей даст этот скруток, какую судьбу – она попыталась его развернуть, осторожно дотрагиваясь пальцами до выделанной писчей кожи. Но вдруг эти руки обернулись морщинистыми ладонями старика, а сам свиток стал высохшим, пожелтевшим и ветхим от времени – и из трещин его на лицо самой Майри багровыми струями брызнула кровь.
В ужасе резко отпрянув назад, она одёрнула обе ладони точно от ядовитой змеи – и вот копейная круговерть вещей мглы поднесла ей ещё одно скилити, болью стиснув от зримого сердце у дочери Конута.
Она узрела себя среди свадьбы, где тысячи шумных гостей в ликовании радостно зрили на молодых, громко их славя и прося у богов даровать им на счастье и долю. Женихом был сам Аррэйнэ, а обличья застывшей спиной к ней невесты в зелёном венке она не рассмотрела, не в силах понять – она ли там это стоит подле него, или иная из дев земель Эйрэ, чей совсем не дейвонский наряд молодой был надет на той, и чью руку он держит в своей окровавленной длани, улыбаясь его наречённой? В ярости и отчаянии Майри рванулась туда, не способная удержать своё сердце от горя и ревности, что иная из жён заберёт её любимейшего мужчину, и с гневом сорвала невестин венок с головы незнакомки, заставив ту к ней обернуться.
Внезапно свет дня резко померк. Исчезли и Лев, и воззрившая на неё пустотой страшным мертвенным ликом из бездны невеста, и тысячи тех немо ставших средь алых истоптанных трав их гостей – и лишь она одна молча стояла в безлюдной холодной тьме ночи, постаревшая и одинокая, не узревшая на земных путях своей тени. Вместо зелёного невестиного венка на седых волосах дочери Конута лежал почерневший и мёртвый, иссохший в прах ломкий венок горя и неразделённой тоски, уконованной ей от рождения и до узкой могилы… Она пыталась сорвать его прочь с себя, но всё тщетно – непослушные пальцы до крови колола иссохшая жёсткая чернь его мёртвых цветов и ветвей.
И затем всё как Хвёггова пасть поглотила волной непроглядная тьма, какая приходит со смертью…
Череда непонятных, зловещих, полных страха и крови видений внезапно исчезла, словно боги явили пред взором дейвонки неведомые ей события всех времён, не дав силы постичь их и разъяснить. Майри словно очнулась от узы сильнейшего сна, когда в ушах у неё вместо этого странного голоса-зова из мира иного зазвучало отчаянное ржание Тиннэ. Кобыла неистово рвалась с привязи к своей хозяйке, мотая головой и пытаясь сломать удерживающий её за поводья еловый сук, а копытами выбила глубокие ямы во мху и бурой торфяной каше – всполошив и спугнув с сухих мёртвых ветвей стаю чёрных гонцов Всевеликого, в гулким карканьем взмывших в высь неба.
Нож в руке её всё ещё острою гранью касался шеи, и из-под его лезвия алой струйкой сочился по коже сок жизни, стекая за ворот рубахи на грудь под полосчатку. Встревоженная кобыла продолжала в неистовстве метаться на привязи, чувствуя запах пролившейся крови.
– Что же я! – пришедшая в себя Майри вскочила на ноги. Отняв нож от горла и отшвырнув его наземь точно ядовитую змею она схватила Огненную за узду и прижалась лицом к тёплой морде кобылы.
– Девочка моя… что же я, бестолковая дура, чуть не наделала! Убила бы я себя, а что бы ты тут одна делала дальше на привязи между волков? Прости меня, моя хорошая, прости меня…
Она со слезами целовала четвероногую подругу в её дышащий из ноздрей жаром влажный нос, и успокоившаяся кобыла радостно зафыркала, мотая головой и лаская хозяйку своей рыжей гривой, трепыхавшейся точно кострище. Прислонив лицо к храпе животного дочерь Конута с силой зажмурилась, пытаясь удержать в себе вновь нахлынувшие на глаза слёзы – и через миг распахнув их увидела каплю крови, упавшую из пореза на шее и растёкшуюся под ногами по прожилкам зелёного листа заячьей капусты.
Тонкие алые чёрточки вырисовались в подобие перевёрнутой руны «райдэ» – знака, предрекавшего расставание и разлуку. Быть может то были лишь игра лучей света и причудливое хитросплетение листвяных граней – но дейвонка вдруг вздрогнула, поняв, что это не иначе очередное, на этот раз понятное ей предзнаменование жизнедавцев, их суровою непостижимою волей возлёгшее свыше на горечь событий ужасного утра – и покорно смирившись со жребием поймала в ладонь свободно болтавшиеся поводья кобылы. Значит, такова был их рок – и иного пути у них нет…
Подобрав брошенный наземь окровавленный нож и выведя Огненную под узду из мрачного и холодного точно смерть топкого урочища на твёрдую землю поросшей сосняком песчаной гряды, Майри вновь села верхом и по приметам стала выискивать сухую тропу, что вела бы на запад к ближайшим помежным стерквеггам дейвонов у Каменных Врат. Путь её был далёк.
Слёзы прошли, высохли точно вода на горячем ветру из песчаных бескра?ев Ардну?ра – и лишь невыносимая тяжесть внезапной разлуки легла ей на сердце как камень. Всего-то и было согревшего душу ей счастья любви – но и оно оказалось коротким, нежданно так прерванным в нынешний день, как та нить резко рвётся хладнящим железом свирепой и неумолимой Кормилицы Воронов, безжалостной и хищной войны.
А может всё это она лишь надумала, вообразила себе в тщетных девичьих грёзах, что сможет его полюбить – своего врага и заклятого противника её орна? Разве могла она, разве имела какое-то право быть подле него – Льва А?рвейрнов – она, дочерь Конута Крепкого и одна из числа Дейнблодбереар?
Нет, не могла…
Всё то чувство, которому она внезапно поддалась, было немыслимо. Она есть дейвонка, он а?рвейрн – сутью своей два извечных заклятых врага. Оба их народа, столкнувшиеся уже не первый год в кровопролитнейшей распре, долго не будут ещё в прежнем хрупком и призрачном мире… и Лев выбрал собственный жребий – воина, хранившего присягу владетелю и другу, защищавшего землю и род своих предков. И в этом жестоком безжалостном выборе совсем не было места для неё.
Разве могла она так поступить безрассудно лишь по зову вспыла?вшего сердца, перечеркнув всё минувшее, всю свою прежнюю жизнь? Неужели хватило ей смелости на всё то, во что Майри в порыве как в омут вдруг бросилась с головой – позабыв, что она происходит из тех, в жилах чьих течёт кровь праотца всех дейвонов – и своей любовью к нему, их врагу, отринув всё то, что прежде связывало с её родом и кровью?
Так беспощадно явила себя перед ней хитросплетением нитей их жизней судьба, что всё обернулось точно вывернутая наизнанку одежда – всё то, что произошло с ней за два этих года неволи в чужой ей земле, к которой она вдруг привыкла… потому что по ней ступал он, дыша этим же воздухом и утоляя жажду водой этих бурных порожистых рек краёв Эйрэ. Она, дочерь Конута Крепкого, праправнучка самого Эрхи Древнего, несущая в жилах кровь Дейна – забыла о том кто она есть, и словно вознамерилась всю свою жизнь отдать лишь ему одному – Льву А?рвейрнов… свою душу и кровь… всю себя, словно она уже стала ему по чести и закону жена.
А если след его любви уже остался в ней где-то под сердцем – кто же она тогда будет после всего этого? Как она вознамерилась снова вернуться назад к своим кровным, если судьба вдруг да вправду даст ей тот нежданный подарок, как зачатое от семени Аррэйнэ дитя – от злейшего врага её дома? Разве есть таковому прощение? Кто же она тогда будет – женщина, всецело зависящая от воли её старших родичей – отныне решающих, жить ли ей с тем позорным приплодом или умереть за подобное содеянное бесчестье, как велят то законы седых и суровых времён праотцов, что доселе порою сильны среди древних домов северян?
Рука женщины взволнованно дотронулась сквозь одежды до живота, словно пытаясь почувствовать это, узнать и услышать – нет ли там того слабого звука биения новой дарованной жизни, что даёт им Праматерь, продолжая людской род? Но ответа на этот вопрос дочерь Конута так и не знала – равно как и на многие прочие, гнетущие её израненную душу.
Майри точно очнулась ото сна, отирая ладонью бежавшие слёзы из глаз. Сердцу её возвратились решительность с твёрдостью, она крепко сжала поводья, правя рысившей на запад сквозь чащи и топи кобылой. К чему тосковать по невозвратимому, теперь уже невозможному? Ужели наивно и слепо она возомнила в тех девичьих грёзах, что станет законной супругой его – что Лев А?рвейрнов возьмёт в жёны её, дейвонку и собственную неудавшуюся убийцу – одну из Дейнблодбереар – он, первый ратоводец Эйрэ в срок этой очередной, беспощадной кровавой войны меж народами их?
Она отныне была одна – наконец-то свободна спустя два столь долгих и тягостных года неволи в ардкатрахе Эйрэ, и затем ещё худшей неволи – не телом, но сердцем… но лучше которой она не знавала ещё. Разум дейвонки сквозь боль неприятия этого всё же постиг ту ужасную истину, что всё в этом мире имеет свой час и свою за то цену – и она лишь жила подле любимого ею мужчины, к миру которого не принадлежала и не могла – и теперь время пришло уходить…
Внезапно дочери Конута вспомнились сказанные им ещё несколько дней тому прежде слова, что по доносившимся слухам главный дейвонский ратоводец, их скригга Эрха Древний стал совсем плох. Майри встрепенулась, поняв, что её путь лежит лишь домой, к кровным родичам. Кто знает – а живы ли те, и сколькие уцелели после стольких бессчётных сражений за эти два года? Жив ли ещё её брат и сам храбрый отец его Доннар? Сердце дейвонки затрепетало как истосковавшаяся по родному гнезду в дальнем вырае птица, и взор жадно ловил уходящую вдаль на закат синеву небокрая, едва только кобыла взбиралась на вершину очередной пустолесой гряды – и куда теперь вёл её рок.
Выбор был сделан – и будь уж что будет…
– Прощай, Аррэйнэ… – твёрдо прошептала сама себе Майри, словно отсекая всё то, ещё бывшее утром неотрывною частью её израненного сердца. И сапогом в бок легко подогнала медлившую кобылицу, направив ту к следующей гряде через замшелое еловое урочище в топкой низине, открывавшейся на спуске перед заплаканными женскими глазами.
Да где-то в навьюченном позади седла мешковинном куле среди собранных наспех одежд и припасов лежал изломанный, высыхающий и медленно покрывавшийся чернью венок – последний сплетённый вчера перед их так ужасно оборванным утром беспечным и полным надежд кратким сном.
Люди Копыта в тот месяц ходили в выправы в уделы Помежий, где хозяйничал недруг – налетая загоном на мелкие укрепи, грабя схороны в селищах, жгя переправы. В этот раз их тропа полегла возле Горного Камня в самой северной части владений у Ёрваров.
Бундин поправил седло на уже отдохнувший кобыле, стянув туже подпругу у Пчёлки, доедавшей овёс из мешка. Время пришло уходить, пока воинство арвеннида было вдали, осев в укрепи прежних хозяев – но как знать, не послали ли здешние им присягнувшие пару гонцов к тем за помощью?
Бредя меж строений он вдруг увидал следы крови, что как алая нить протянулись густевшей капелью до настежь раскрытых ворот в это селище, от которых как раз шли два родича из их семейства. Первый лениво стирал с клинка тряпкой багровое, недовольно ворча себе что-то под нос.
– Кого вы там? Вроде же всех перебили в обозе у рыжих. Или кто в селище прятался?
– Баба какая-то старая шлялась… Не из здешних как будто, – ответил второй.
– За что уж старуху вы? – укоризненно фыркнул им Бундин, – отдать не желала вам ценное что-то?
– Да что с неё взять? Лишь железка дрянная с травой… – сплюнул первый, с лязгом убрав в ножны меч, – а нечего дерзко смотреть было дуре!
Бундин хотел уже было пойти вслед за ними, где на маленьком торжище встал их загон, ожидая отхода – но как будто какая-то сила толкнула его к окровавленной стати у зева раскрытых ворот. Подходя по кровавому следу он издали видел её шевеление – та как видно была пока в силах ползти, приподнявшись и сев на земле, оперевшись спиной на ворота. Взгляд мазанул по раскиданным подле вещам умиравшей, не приглянувшихся двум её встретившим. Прогорелый железный поддон вроде чаши, увитый сплетёнными змеями в пламени прежде богатой оковки. Точно аиста клюв приоткрытые клещи щипцов. Стебли, листья, головки цветков и семян разлетелись сереющим ломким прашком из раскрытых, разорванных наспех мешочков. Бурое платье из шерсти залила багровая кровь, что лениво текла из зажатой ладонями раны в боку ниже рёбер.
Незнакомка раскрыла глаза – по-кошачьи округлые, жёлтые – впившись взглядом в лицо ему точно с какою-то скорбной насмешкой.
– Больно? – спросил он вдруг с жалостью, став на колено напротив старухи, понимая что сам тут бессилен – помня, насколько в длину был обагрен клинок, чей удар вошёл слева под рёбра, пронзив селезёнку с желудком, пройдя ниже сердца – не дав быстрой смерти.
– Прожить жизнь… больнее… – вдруг заговорив по-дейвонски на здешнем наречии она прошептала сквозь зубы, мелко и часто дыша, – порой смерть для иных… избавление.
– Зачем же ты шла сюда, старая? Видно же – конные, стяги чужие, добра тут не жди. Да ещё дураку тому Хъёрту вдруг глянула криво…
– Где родилась… туда и пришла… как прозрила. Где начало положено… там и конец.
Он ещё раз окинул все вещи старухи, что покрытые каплями крови валялись в пыли.
– Ты ведь зрящая, так? – он в волнении вдруг чуть приблизился к ней, попытавшись дать в руки старухе свой мех для питья – но та взмахом ладони легко отстранила тот прочь. Глаза её встретились с взором склонённого к ней человека.
– Здравствуй, семя Красной Секиры…
– Ошибаешься, старая – я не Хатгейр, – он мотнул головой в несогласии, – я из…
– Кровью нет… – она вдруг ухмыльнулась ехидно сквозь боль, – двух отцов сын, ничейный – от себя убежавший… забывший как жить… и в крови уже сам.
– Разве можешь ты зрить – нет ни рун, ни священных углей, ни… – Бундин резко осёкся, почуяв как та липкой скользкой рукой вдруг коснулась ладони его, с силой сжав. В нос ударил тот запах – терпкий, железистый, страшный, вдруг опять напугавший его – прежде крови уже увидавшего вволю, с избытком. Как тогда – в ту безлунную ночь, как был им же убит его родич из Къеттиров Грени Сырой.
– К чему тем прозривать, кто давно уже мёртв, и живёт по накату за смертью вдогонку?
– Проклинаешь? – насупился Бундин угрюмо.
– Зачем? Я и тех в первый раз не кляла – ибо зрила их смерть, что мертвы все давно, и лишь катятся к гибели; сами встретят её на дороге к ночи? и последуют радостно в темень, в огонь, как слепцы…
Она гулко ударила в дерево досок ворот кулаком, оставляя на сером багровый набры?зг.
– За воротами этими будет не к Горному Камню дорога – а Эйле… И тебе туда путь исплетён, тень Ульфстюра и Трижды Предатель…
Старуха вдруг сжала ладонь его дважды сильнее, до боли.
– А хочешь – отца твоего скажу имя?
Он резко мотнул головой, стиснув зубы и тщетно пытаясь отпрять от неё.
– Ведь знаю, желаешь узнать – но боишься, бежишь от себя… будто этим судьба тебе сви?лась решил ты; будто от знания станешь ты хуже…
– Кого я предал? – спросил Бундин у зрящей негромко, – моему слову верят… ни разу ещё не назвали изменником.
Старая, морщась от боли, нашла в себе силы привстать, опираясь на стену из серых, потресканных солнцем и временем брёвен – и придвинулась ближе к лицу вопрошавшего.
– Себя. И беги, не беги – суждено тебе трижды предать, платя кровью. Видно рок твой таков… так судьба твоя сплетена свыше. А быть может ты сам… за всё будешь в ответе. Помнишь монетку ту – по цене его клятвы истёртую?
Бундин вздрогнул, снова пытаясь отпрять от уже умирающей. Но костистые пальцы феахэ как клешни держали его вдруг вспотевшую вялую руку.
– В первый раз сам ты выбросил жребий – забыв слово данное дяде, алкая лишь славы – и предашь и опять, преломи?шь все присяги… лишь всё хуже и хуже, кровавей… страшней.
Он обернулся к видневшимся всадникам, что уже собирались на торжище, напоив скакунов и готовясь уйти из селения.
– А если не выйду я с ними туда за ворота? Останусь тут если? Можно ль избегнуть того что грядёт? – спросил её Бундин в волнении, и в голосе парня прорезался гнев.
– За что мне это, старая? В чём я повинен? Есть ведь хуже меня троекратно…
«И ты среди них» – шепнул голос внутри его сердца.
Та едва находя в себе силы мотнула седой головой, опускаясь назад на бревно.
– Иным выбор есть, он их толкает… как в первый раз выбрал ты сам. Но иной раз таков сам их рок… что порою предательство будет единственно верным… судьбой. Может быть тем лишь поймёшь ты кто есть, двух отцов сын – дабы жить научиться… сумей до того ты дожить. На себя когда взглянешь. Может… нужно так…
Старуха надрывно и хрипло вдохнула. Кровь из раны бежала сквозь пальцы, набрякая в темневшем изношенном платье багровым пятном, забирая последние силы. Кисть разжалась, ослабив свой хват и дав Бундину вырвать ладонь из тех липких клещей.
– Иди… Путь твой лежит далеко… на закат. Дай умереть тут… спокойно. Уйду… той, кем была… встречу тех, пережила кого многократно. Две крови, две жизни… два имени… дочери тоже две… всё в одну нить.
Парень встал, но не сделал ни шага – не решаясь уйти.
– Прожила зрящей… взиравшей за смерть… была Марвейн. Умру как родилась… как… – она тихо шепнула то имя, что было давно – и того не вернуть.
Бундин вздрогнул, услышав его – столь знакомое, бо?льное. Он на миг отвёл взгляд от старухи, не желая дать видеть той слёзы, что вдруг потекли по щекам ручейками – а когда возвратил, та уже не дышала. Лишь глаза как кошачьи пронзительно-резко взирали в лицо сына двух и ничейного, Трижды Предателя роком.
Возвратившись к навязанной возле колодца кобыле он взял под узду отдохнувшую Пчёлку и молча вернулся к своим. Люди уже оседлали коней, и теперь дожидались его лишь.
– Что ты так долго с той старой? Пора уже ехать! – окрикнул Три Жала товарища.
– Успеем до вечера к бродам, – махнул рукой Бундин, залазя в седло, – восьмина какая верхом-то…
– Какие там броды, дурак! К нам гонец от почтенного прибыл недавно. Едем с ним вместе немедля.
– К югу опять? Или к Чёрным Горам?
Попутчики громко заржали со смеху.
– Ага, размечтался… – насмешливо хмыкнул Три Жала, – аж на Кручу Закатного Ветра!
Бундин вздрогнул. Путь вился на запад – как было предсказано возле ворот, что вели в темень Эйле.
ГОД ТРЕТИЙ "…ПРОКЛЯТИЕ ТРИЖДЫ ТОБОЮ ЗАСЛУЖЕННОЕ…" Нить 8
Торопливовернувшись из лесу в полуразрушенную вражескими огнищами и до сих пор горящую укрепь, Аррэйнэ принялся за дела. После заставшего их врасплох обстрела с воротов и ответного конного броска на врага воинство суетилось и шумело как растревоженный и разорённый медведем пчелиный рой в улье. Пока конные дозоры прочёсывали местность в поисках уцелевших и скрывшихся от погони дейвонов, остальным нужно было растягивать завалы из почерневших обугленных брёвен и камня, рубить лес и починять полуразрушенный частокол со смотровыми вежами, тушить горевшие схо?роны, намёты и срубы, хоронить в общей могиле-до?льме погибших и спасать раненых. Дел этих была целая прорва, и он словно забывшись окунулся в них с головой – выслушивая свежие вести, отдавая приказы и сам помогая товарищам рыть землю, носить и тесать брёвна из свежесрубленных сосен.
Тут за работой его и застал спешно прибывший из Аг-Слейбхе гонец, доставивший Ёрлов Убийце потрясшее его известие, что первое послание с птицей от старого Ллугайда из дома Кинир он прежде не получил – видимо перенятой по пути когтем ястреба.
Глава выве?дных людей Гулгадд Дубильщик предупреждал в письме Льва, что этой весной северные дейвонские семейства выставили заго?ны в выправу за Чёрную в её среднем течении и уже шли на помежный их кадарнле, из которого тот собирался вывести Стремительные Рати на запад.
Всего лишь седмину назад получи старый Хуг то послание Каменной Тени – и того им хватило бы подготовиться к наступу вражьего воинства, не быть захваченными ими врасплох в собственных стенах.
Всего лишь седмину, которой не дали им боги – а сам он был слеп, забывшись на время о ратных задачах и дальних дозорах, не вняв голосу терзавшего его сердце дурного предчувствия – забывшись обо всём на свете подле неё лишь одной…
Когда солнце успело встать в полдень, полученная в стычке и саднящая от солёного пота рана в спине вновь напомнила Льву о случившемся утром. Отогнав от себя воспоминания он вогнал глубоко в ствол уже окорённой сосны измозоливший руки топор и устало направился вглубь их твердыни к намёту, где старый Коммох вправлял и зашивал всех раненых в этот день рока, кого волокли к нему с поля сражения и со всей укрепи.
