Едва выбежав из намёта Аррэйнэ заорал во всё горло, пробуждая ещё спавших товарищей. Лязг от ударов его мечей по шишакам вывешенных на изгороди щитов словно тревожное било будил тех, кто ещё не очнулся. Крик подхватывали и другие, на ходу натягивая на себя кольчуги и тяжёлые проклёпанные чешуйницы, хватая копья из составленных в шалаши куч, ловя и седлая встревоженных скакунов.
– Откуда они бьют, с какой стороны?
– От реки, с заката! – откликался кто-то со стены частокола вокруг кадарнле, указывая рукой направление полёта огни?щ из тумана.
– И с севера тоже в бок метят нам, наволочь! Крестят с двух сторон, не укрыться нигде!
– Ворот готовь! Тяни! Крути! – раздавались голоса метальщиков.
– Огнища катите!
– Коновязи горят!
– Коней ловите!
– Тащите воды!
– Метай в ответ, пока мы к ним с полудня в тумане подходим! – перекрикивая всех рявкнул метальщикам Аррэйнэ, – чтобы и головы им поднять было не в силах! А затем, как услышите, что мы на них на прямой удар конно вышли – прекращайте метать, чтобы и нас не накрыло! Кто готовы, пошли!
– А если и с юга они к нам зашли? – выкрикнул один из сотников.
– А иного пути нету нам – в лоб на их вороты нам тут не выйти! – ответил тому Аррэйнэ, – только там прорываться, где за кустарником низкий берег, не проглядываемый с всхолмий – и пока туман не рассеялся, чтобы нас там укрыть. Иначе они скоро они брать нашу укрепь с наскока пойдут – а взаперти кони без толку тут в ближнем бою!
– Копьё мне! Сотни, по коням! – рявкнул он яростно, подгоняя медливших.
Южные ворота укрепи широко распахнулись уже горящими треснувшими створами, и из них сквозь дым вырвался конский поток, наполняя равно ну неистовым ржанием и топотом копыт о бревенчатые настилы проезда. Падавшие с неба с двух боков наперекрёст цепованные камни вре?зались в их ряды, сминая в кровавое месиво на земле нескольких скакунов вместе с их всадниками – но прочая тяжёлая и лёгкая конница не останавливаясь бесстрашно понеслась вскачь, сперва направляясь в сторону приречной низины, а затем круто разворачиваясь к западу, откуда били вражьи вороты, и где в тумане скрывался незримо подошедший к их тверди противник – до сих пор неизвестный числом – быть может даже многократно больший за их вырвавшийся конный загон.
Затащив по залитым кровью ступеням бурры в её холодное каменное нутро ещё одного покалеченного падающими огнищами человека с раздробленной в рваные клочья ногой, тяжело дышавшая от усталости Майри отёрла с лица смешавшийся с цветом ран липкий пот. Тут же в сумраке под сводами вежи уже сновала меж раненных воинов старая Круа?ху, супруга вершнего кадарнле – деловито и скоро, без тени волнения привычно перевязывая обильно кровавившие раны, поливая ожоги водой из колодца в подвале и поя из ковша обессилевших, кого стягивали сюда их товарищи.
– Храбра ты… – молвила старуха негромко, взявшись за мешок с запасенными тут чистыми тряпками и верёвками перевязей. Взяв новый моток она стала скоро окручивать страшную рану на ноге приволоченного сюда молодой женщиной воина, останавливая лившуюся кровь.
– Я в твои годы, как вспомню, застиг нас впервые такой же вот дождь в осаждённой укрепи на восходе, так нос боялась на двор высунуть, ревела от страха. Это потом уже свыклась, пригляделась к смертям и кровище… двоих сыновей из пяти погребла так своими руками, таких же поломанных. На, испей хоть немного, а то с лица ты вся изошла уже, милая…
И с трудом разогнув старческие колени устало поднялась на ноги, подавая дочери Конута ковш с водой.
– Знаю ведь про тебя, кто ты есть… – негромко молвила вдруг старуха, горько усмехнувшись – заметив, как вздрогнула Майри, запнувшись вставшей в горле ледяной водой.
– За то и тебе благодарна, что чужим как своим ты готова помочь, головы не жалея. Не спрашивай откуда известно – не слепая же я как и Коммох. Ведь и моя бабка по матери тоже дейвонкойиз Къеттиров была… – вздохнула Круаху, – …как в час Помежных Раздоров мой дед её из вашего взятого стерквегга с собой как живую добычу привёз. Тем и все ваши обычаи знаю побольше иных тут – так что и гадать даже нечего было, в первый раз увидав тебя.
И умолкнув на миг добавила тише:
– Тяжело тебе, вижу…
– Не знаю я, гэйлэ – кто теперь мне свои… – устало промолвила Майри, омыв пригоршнейводы разгорячённое окровавленноелицо.
– Знаешь. Только сердцем свой выбор не можешь принять…
– А Аррэйнэ знает? – вдруг вопросила дочь Конута старую а?рвейрнку, впившись ей взором в глаза.
Та помолчала какое-то время, пристально глядя на Майри.
– Аррэйнэ знает, кто он… Ну, довольно уж ветер молоть – смерть ждать не будет, пока мы тут речи ведём, – протянула она в руки дочери Конута ещё один моток чистых льняных тряпиц, – скольких тут успеть нужно спасти, пока к Коммоху их не снесут – если ещё уцелеем мы все к тому времени. Давай-ка вот этого перевяжи, а то кровью исходит бедняга…
Майри с поспешностью стала мотать тряпкой рану лежавшего, закрывая кровавивший алым, размозженный камнем обрубок ноги до колена.
– И хоть знаешь твои где – только если падёт наша укрепь, беда тебе будет. Для своих ты здесь бывши отныне изменница, враг…
Взгляд старой Круаху поднявшись упёрся в глаза Майри.
– Слушай внимательно, милая. Не посмотрят, чьей крови сама. С меня уже нечего взять кроме жизни – а ты как огонь во плоти, каждый глаз тебя жаждет… Лучше спрячься чуть что здесь в подвалах – а там выход найдёшь под землёй до реки – там, где лаз под столпом начинается… Поняла? – пристально взглянула на Майри жена главы кадарнле.
Закончив дело дочь Конута глянула мельком, как старуха терпеливо перевязывает стонавших и лежавших без чувств раненых, и вновь кинулась назад в их охваченный пламенем кадарнле. Там везде полыхали подпаленные от огнищ намёты и срубы, ржали оставшиеся в коновязях неосёдланные скакуны, пытаясь сорваться с поводий и перепрыгнуть через охваченный пламенем забор. Корчились на земле израненные камнями и обломками брёвен воители, и метаясь в судорогах горели живьём в столбах пламени те, кого застигли удары разлившихся жаром огнищ, один за другим падая навзничь как чёрные тени средь рыжего зарева и затихая – и разлившийся в воздухе страшный, пугающий запах горелого мяса был сильнее горчившего духа пожарищ.
Воины-метальщики через частокол били по невидимому ей с земли противнику, пригибая зубчатыми тягами долгие плечи каита-гаойта и подкатывая к ним тяжёлые цепованные валуны, огни?ща и полные каменной дроби глиняные «ульи». Ещё один вражий «орех» просвистел в вышине, заставив Майри вжать голову в плечи и вскинуть взор ввысь, проследив за вышиваемой смертью по пологу неба пылающей огненной нитью.
– Кончай бить! Подходят они к мохнорылым вплотную! – размахивая руками рявкнул с высоты частокола стоявший там цельщик, пристально глядя сквозь рассеивающийся туман.
– Не бить! Не бить! – раздались торопливые окрики вершних к метальщикам у каждой из боевых снастей.
Те вороты укрепи, что прежде отвечали врагу в подзакатный от кадарнле бок, как один резко стихли, замерев со взведёнными к бою плечами и полными скованных цепями смертоносных камней пастями-петлями. Их обслуга настороженно ждала, готовая по первому же знаку цельщика подпалить запалы огнищ и спустить запорные рычаги, вновь продолжив стрельбу по незримому недругу.
– Ну как там, Гверн – видно что? – окрикнул того кто-то из выжидавших снизу метальщиков.
Свист огни?щ с запада больше не раздавался над укрепью, внезапно прекратившись – и тишину умытого кровью рассвета теперь нарушали лишь далёкий конский топот и раздавшийся оттуда лязг стали, вторивший донёсшемуся рёву человеческих глоток. Где-то там за непрозримою оком белой пеленою тумана закипел неистовый и окрашивающий землю в алое бой.
Запыхавшаяся от усталости Майри торопливо взобралась по залитым кровью ступеням из брусьев на самый верх стен укреплений вдоль частокола, примостившись на бревенчатом переходе рядом со взиравшим за ходом сражения цельщиком. Там перед ней пелена тумана на западе почти спала, и в сумраке явственно виднелись невысокие всхолмья приречий, где судя по доносившемуся звону стали уже шёл бой меж перешедшим в ночи реку врагом и вырвавшимися к нему под ударами огнищ конными из их кадарнле.
– А ты куда в самую пламень прёшься, дура?! – сурово окрикнул её снизу кто-то из метальщиков, сидевших у ближайшего к ней каита-гаойтэ подле его зубчатых тяг, – побереглась бы ты в бурре, пока мохнорылых ещё не отбили! Стрелу в бок подхватишь!
Однако она словно отмахнувшись от его укоряющих слов отчаянно второпила взор туда, откуда издали доносился топот копыт конного клина.
– А-а-а! – обрадованно проревел во всё горло дальнозоркий цельщик, прижав ладони к очам и пристально взирая вдаль, – встречайте Льва, выродки! Конец вам!!!
Майри с волнением взирала на запад, где выскочившая из укрывшей их от взора противника туманной ложбины а?рвейрнская конница смогла подобраться через низкий подлесок к приречью. Там на низких холмах стояли хендску?льдрэ противника, враз стихнувшие при внезапном появлении недругов. Стальной поток конных врезался в ряды пеших и обслуги метальных снастей, сминая их точно серп жнёт на ниве колосья. Всего три-четыре неполные сотни копейных и лучников успел за собою поднять конно Аррэйнэ – но их нежданный удар разбившихся на несколько ударяющих клиньев десятков смял не ожидавшие сопротивления пешие дейвонские ряды, не страшась ни ощерившихся им в лицо копий, ни взмывших убийственным градом жалящих клиньев и стрел.
Конница её сородичей, стоявшая позади трудившихся хендску?льдрэ и ожидавшая окончания обстрела для наскока на сокрушённую подожженную укрепь ринулась на а?рвейрнов, ударяя в ответ – но было поздно. С правой стороны подоспели ещё три сотни их конных противников, разя сбоку и окружая дейвонов с севера убийственным полукольцом, прижимая к топкой у берега заболоченной старице и отрезая от бродов. И голос стали собой заглушил все иные там звуки сражения.
Майри уже знала – заранее знала исход – и лишь могла взмолиться Всеотцу, чтобы тот спас хоть скольких из её сородичей, потому как живыми им спастись от Льва А?рвейрнов не удастся… Она видела, как ведомая им конница стремительно сминала ряды сопротивлявшегося врага точно горячий клинок сквозь податливый воск, ломая копьями их не выдержавший натиска строй – и он был впереди всех на острии удара как смертоносное жало огромного когтя Тинтреаха – сама его пасть, щедро кропящая землю соком сердец человеческих жизней… Лев.
– Что – отведали собственной юшки?! – радостно горланил над её ухом стоявший рядом с дейвонкой глазастый цельщик, радуясь стремительной победе своих, – бегут, псиный умёт! Не убежите теперь! Дожмут вас сейчас до реки, а там в ней и потопят – будете, вы?блюдки, рыб тут кормить!
И Майри тоже знала, глядя с высоты частокола за далёким сражением, что не убегут – даже те, кто сумеет – если такие окажутся… от него они все не уйдут, как когда-то два года назад их многочисленный обоз не смог так же уйти от налетевшего малым числом врага за Помежьями… он не даст им уйти, ни единому человеку.
В отчаянии она развернулась и стала спускаться со стен, чтобы не смотреть на избиение попавших в ловушку сородичей, атаковавших спящую укрепь. Если бы они только знали, что сам Убийца Ёрлов снова жив и находится здесь с большей частью людей… Но теперь слишком поздно – и не одна храбрая душа отправится из окровавленных тел в Чертоги Клинков в это хмурое серое утро, вырванная из жизни голодною сталью ненасытной пасти Бури Несущего.
Дочерь Конута вернулась в его оставшийся целым среди пожарища закопченный дымом намёт, обессиленная и уставшая – ощущая страшную гнетущую пустоту, что повисла вдруг в сердце, выдавив ещё так недавно жившую там радость. Вновь весь ужас войны обрушился на землю, заставляя кровь током скорее бежать в жилах страшным и нескончаемым круговоротом насилия с ненавистью.
И она должна была сделать свой выбор – который был избран давно…
ГОД ТРЕТИЙ "…ПРОКЛЯТИЕ ТРИЖДЫ ТОБОЮ ЗАСЛУЖЕННОЕ…" Нить 7
Полог намёта внезапно распахнулся как от порыва ветра, и Майри в волнении вздрогнула.
Верно, Лев Арвейрнов тщетно искал её в бурре и по всему кадарнле – и каким-то чутьём вновь вернулся сюда, где они утром расстались, найдя здесь дейвонку безмолвно сидящей на краю их лежанки с окровавленными руками, которыми та вытирала лицо – точно от незримых там слёз, не взирая на остававшиеся на щеках алые разводы – и она встрепенулась, подняв на него пустой взгляд.
Аррэйнэ весь был в крови – багровыми натёками она укрывала броню, мельчайшими брызгами измарав сталь шелома и нагрудных щитков, стекая тяжёлыми каплями с так и стиснутого в левой ладони меча. Она была на нём всюду – своя и чужая – темневшая алыми пятнами взятых им жизней на изгибах пластинок полосчатки, словно отблеск горнила свирепого и яростного Небесного Кузнеца, руками Убийцы Ёрлов несущего смерть на врагов своих чад. Казалось, сам хищный зверь, вбитый в металле наличины, шире оскалил разверстую пасть, без меры насытившись в это ужасное утро багряным.
Аррэйнэ замер на месте, глядя на неё – тоже окровавленную и онемевшую – и сорвав с головы шлем швырнул его наземь, а меч вогнал в ножны. Он уже знал, что будет потом – и то было неотвратимо, как он предчувствовал с самого первого дня, тщась вытравить это из сердца, пытаясь забыть. Оба они пытались. Но время пришло…
– Собирайся, Майри… – глухо вымолвив это он подошёл к ней, протягивая липкую от крови ладонь и помогая встать на ноги, и швырнул на лежанку её так и оставшийся с той самой ночи уложенным куль для дороги.
– Тебе пора…
Она, так и не произнося ни слова, беспрекословно подчинилась. Аррэйнэ снял с крюка ещё одну полосчатую кольчугу, которую сам подарил прежде дочери Конута, подогнанную ей по размеру – и выскочил из намёта, направляясь к коновязи, где ржала взволнованная Тиннэ, выбивая копытами ямы в земле. Поймав кобылицу, он торопливо её оседлал и повёл назад, на ходу зачерпнув ладонью из ведра-поилки пригоршню колодезной воды и обмыв разгорячённое, забрызганное кровью лицо.
Дейвонка уже успела переодеться из истрёпанного окровавленного платья в дорожную одежду – те же кожаные поножи и простёганную верховни?цу. Он без слов помог Майри надеть сталь брони, затянув все ремни и подпоясав охватом с ножнами. Свою косу, наспех заплетённую за то время, пока Убийца Ёрлов седлал её Тиннэ, уводившая в сторону взгляд Майри убрала за воротник.
Подхватив в левую куль Аррэйнэ крепко взял дейвонку за руку и быстро повёл за собой из намёта, где их уже дожидались осёдланные скакуны.
Он остановил Ветра у кромки елового леса по ту сторону Чёрной и спешившись подбежал к замершей позади кобылице дейвонки. С лёгкостью Аррэйнэ снял женщину с седла и на миг прижал к себе, крепко обняв.
– Тебе больше нельзя быть здесь, Майри… – твёрдо проговорил он, в следующий миг отстраняясь от неё и пристально глядя в глаза.
Она, бессильная вымолвить что-либо даже в ответ, лишь немо стояла напротив, покорно ловя его посуровевший и какой-то отстранившийся от неё взор – словно не понимая, о чём Лев сейчас говорит.
– Там, как проедешь всю эту вот чащу, начнутся песчаные гривы под сосняком, по которым по солнцу иди прямо к западу и на полвосьмины небесного круга на юг, не сбочивая. Не иди через топи на севере – там только смерть! Поняла?
Она, так и не произнеся ни единого слова в ответ, лишь безвольно кивнула в согласие.
– Когда ты выберешься из дебрей – а ты выберешься, знаю – то дня через три-четыре встретишь там первые селища вдоль Стейнхаддарфъялерне. И не иди напрямую полуднем вне этих лесов прямо к Твёрдому Камню – там…
Он не договорил, осёкшись на полуслове – но она и без слов поняла?, что там произойдёт в эти дни, что там начнётся – едва туда ступят копыта коней его воинства Р’уайг Ламн-а-слеана под белыми стягами взвившихся к западу чёрных убийственных стрел.
Сквозь застилавшие взор её слёзы дочь Конута рассмотрела, как в его на миг исчезнувшей за широким охватом ладони возник уже позабытый самой Майри её прежний девичий оберег на истёртом шнурке, потемневшем от следов пролитой на него в тут страшную предзимнюю ночь крови двоих их – рядом с которым с нити свисал и отцовский знак огненных стрел Всеотца. Нетронутый и сохранившийся за все эти долгие полтора года, он был кем-то снят с неё, полумёртвой и истекающей алым из ран во дворце арвеннидов у горы – чтобы снова вернуться к ней нынче.
Аррэйнэ быстро надел ремешок оберега на Майри – покорно склонившей перед ним свою голову – когда знак её предков лёг на грудь поверх стали брони, вновь возвращаясь к их дочери и незримо оберегая дейвонку как прежде – словно показывая ей, кто она есть на деле – чужачка, рождённая во враждебной ему земле, и отнюдь не одной из дочерей народа Эйрэ. Свисавший с её шеи шнурок с дарованным Коммохом прежде трёхликим знаком Маайрин Лев снял, развязав его грубую алую нить одним сильным рывком, и стремительно спрятал в ладони.
В этот краткий миг сквозь рвавшиеся из груди и через силу удерживаемые рыдания Майри наконец поняла, что отныне дороги их вновь лежат порознь – её, дочери Всеотца, и его, несущего в сердце икру пламени Бури Несущего – и возвращённым ей родовым оберегом Аррэйнэ словно ещё раз сказал это, желая спасти и сберечь на пути к долгожданному дому отцов, к их родному порогу прочь от гибельного жара войны… и словно тем самым навсегда обрубая всё то, что прежде нежданно случилось меж ними, меж их сердцами и душами.
– Прощай! – он крепко обнял её ещё раз – чувствуя, как быстро колотится женское сердце под сталью брони и одеждами, точно вырывающаяся из его рук дикая птица.
Майри хотела закричать от отчаяния во весь голос, чтобы он не бросал её тут одну – не гнал прочь от себя как молящую о пощаде хозяина верную собаку, не оставлял её… но вместо этого дочерь Конута также прошептала ему «прощай!» – твёрдо, со всей волей – пусть и душили ей горло бежавшие горькие слёзы, застилавшие глаза на сведённом судорогой отчаяния дрожащем лице.
Аррэйнэ помог ей взобраться в седло, и ещё раз встретившись глазами со взором дейвонки хлопнул кобылицу ладонью по крупу. Захрустев опавшим сухим лапником под копытами Огненная резко сорвалась с места, и её очерть стала исчезать среди ельника, оставив глубокие метки следов на усыпанном жёлтой иглицею мху. Дейвонка на скаку ещё раз обернулась к нему – всего на один только крохотный миг повстречавшись глазами с его взором – и исчезла средь скрывших её исплетений колючих ветвей окружавшей ихчащи.
Аррэйнэ резко вскочил в седло Ветра, хватая поводья, и с яростным окриком «Гаот, лейм!» подстегнув жеребца заставил того устремиться в скачковую рысь к уже близкому броду, направляясь назад к воздымавшемуся на небокрае столпу бурры в кадарнле, затянутому вздымавшимися до самого неба дымами пожаров начавшейся вновь тут войны…
Далеко позади них осталась поляна, на которой пути его с ней разошлись – точно не просто покинутое место, а словно целая часть её жизни, заживо отсеченная от дейвонки безжалостным лезвием рока. Не разбирая пути Майри наугад правила кобылицу сквозь чащу, не замечая хлеставших ей по лицу ветвей ельника. Тиннэ фыркала, мотая головой и рысила дальше, глубоко погружаясь копытами в белёсый сырой мох-губчатник, обходя попадавшиеся на их пути поваленные стволы мёртвых елей, и несла свою всадницу к северу – прямо в нетра непроглядного топкого леса.
Встревоженная кобылица сама остановилась в урочище посреди глубокой низины за обрывистым северным склоном высокой гряды, где ледяная вода с сохранившимися тут и теперь ещё остатками смёрзшегося талого снега выступала торфяною жижей из-подо белого мха, а закрывающий солнечный свет бурелом в колких копьях отмерших ветвей вокруг них исплетался непроходимой чащобой. Тут Майри не выдержала. Спрыгнув из седла наземь она не глядя привязала Огненную поводом к низко опущенной ветви сухого елового выворотня, и пройдя несколько шагов по опасно зыбавшей под её ногами болотине рухнула на колени в холодную грязь, до боли стиснув пальцами напряжённое, зашедшееся в судороге лицо. Горькие слёзы, доселе сжигавшие ей глаза где-то внутри, теперь потекли по щекам словно паводок на реке.
– Не могу… – прошептала она, едва сдерживая рыдания и тяжело дыша от стиснувшей грудь боли в сердце – боли без ран, жгущей её изнутри словно вогнанный прямо в живую кровоточащую плоть острый нож, – не могу…
Настолько неописуемо тяжело было у неё в этот миг на душе, что все иные слова, всё что хотелось сказать, выкрикнуть во весь голос – чтобы это услышал и он – все они застревали там в горле, удушаемые льющимися из глаз слезами. Лишь плечи дейвонки содрогались от её беззвучного и безудержного плача – что снова, в какой уже раз рок лишал её самых ей близких и дорогих – пусть не смертью, но собственной жизнью теперь разделяя их с Аррэйнэ души. Настолько тяжело, что десница сама, дрогнув, дотронулась пястью до черена. Наощупь она обхватила пальцами деревянную рукоять боевого ножа на поясе, и дрожащей рукой вырвала из ножен его остриё. Сверкнуло серебряным блеском узкое лезвие, которое она даже не могла рассмотреть из-за слёз, и Майри, приподняв голову, прикоснулась его холодной отточенной гранью к своей шее, где под волосами за левым ухом незримою жилкой билась её жизнь – надавив слегка, готовая сделать движение вниз.
– Не могу… не могу больше… – сквозь катившиеся из глаз слёзы вновь прошептала она – точно помрачившаяся рассудком, бессильная что-либо сделать, бессильная исправить что-либо, вернуть всё назад – не знавшая прежде утраты сильнее, болезненнее – и не желавшая более ничего, кроме этого последнего короткого движения ладонью, за которым не будет уже для неё этой страшной и рвущей отчаянно сердце пронзающей боли свершённого выбора, который сегодня ей выкинула своим жребием неумолимая судьба.
В этот миг дейвонка вдруг ощутила касание чьей-то невидимой, тёплой и лёгкой руки на плече, словно кто-то взложил ей туда свою длань – мягко, но сильно, точно вонзившись незримыми жалами острых когтей сквозь железо брони и одежды. Она вздрогнула, торопливо оборачиваясь, но никого позади себя не увидела.
Урочище погрузилось во мрачные сумерки – более плотные, чем обычно бывает под пологом чащи. Корявые низкорослые ели и мёртвые выворотни с облезавшей как струпья корою казались расплывчатыми, словно затянутые предрассветным туманом. И в ушах зазвучало отчётливо имя, произносимое чьими-то ею незримыми губами – словно кто-то окликал дочерь Конута одновременно тёплым и ласковым, но безжалостным и свирепым голосом – призрачным женским голосом из ниоткуда, называя её то по имени, какое она знала всю свою жизнь, то по-древнему, как звучало оно прежде встарь, посвящённое Той, чьею тенью его было нынешнее.
Сотню раз повторялось оно не единожды, пока два эти слова не слились в созвучие, эхом звучавшее в голове, когда взор Майри резко вдруг померк, словно вместо сиявшего солнца на устрашившее сердце её тем незримым присутствием смерти урочище опустилась крылом птицы тьма, полная жутких голосов и видений, что вспыхнули огненной круговертью перед взором дейвонки. Словно тысячи образов и событий заполонили её растревоженный разум, стремительно сменяясь одно за другим, не успевая рассудком постичь их и осознать. Словно дочь Конута сама была одновременно среди тысячи мест, узрев свыше весь круг своей жизни, чья истрёпанная тонкая нить трепетала теперь тонкой прядкой под сталью ножа на её окровавленной шее.
Громко звучали в сознании вопли всех тысяч смертей на истоптанных в грязь полях битв, трепетали по ветру старинные стяги десятков домов, чернота к небу взвившихся стрел затмевала свет солнца, а копейные жала сверкали багровым огнём сока собранных жизней. И среди этого водоворота ярче иных зрились ею пронзительные видения перед глазами, понять смысл которых рассудком она не могла – но взволнованным сердцем в груди ощутила тот страх, что несли они ей. Майри видела перед собой мелькавшие и сменявшие друг друга как спицы бегущего колеса образы: тени предметов, людей, разных мест и событий, чередовавшихся одно за другим – и не было ни порядка, ни некоего смысла в их появлении, нельзя было понять никаким предчувствием – зрит ли она то давно как ушедшее в темень минувшее или ещё не рождённое нынче из мрака грядущее всех этих божьих знамений.
Перед взором её полыхала огнём до небес стародавняя укрепь времён праотцов и явления Дейна с далёкого Севера, так разительно походившая на родную ей твердь Вестрэвейнтрифъя?ллерн – а быть может то она и была в уже скором грядущем, когда туда явится с воинством он, исполняя свой долг ратоводца? Сердце дейвонки в волнении вздрогнуло, слыша смертные вопли и вой погибавших в стена?х и чертогах стерквегга людей, но внезапно перед глазами возник круг приближавшихся к ней теней множества всадников, неумолимо сжимавшийся и не обещавший для дочери Конута никакого добра и пощады – лишь бесчестье и боль.
Как подраненная птица рванулась она прочь от их скакунов, отрезанная от тех растёкшимся алым потоком из крови, остановившим противников на другом берегу – и перед взором явилась из мрака нависшая прямо над женщиной страшная тень. Сама она рухнула ниц, распростёртая её собственной слабою тенью – тенью могущественной женской стати с развеваемыми не земным вовсе ветром неистовой бури долгими, угольно-чёрными окровавленными волосами подобно клубку тысяч сплёвшихся змей, чьи руки были алы от лившегося с них сока по?жатых жизней, и в суеверном страхе перед которой расступались лучшие из воителей, шепча Её имя – но не её, Майри.
Во тьме страшной ночи смертей всепогибели ярко блеснул вдруг пронзающий смертью клинок, пробив хищным клыком сталь прочной брони и разверзнув поток алой крови – и такая же кровь жарким ливнем кропи?ла с жал взнятых ввысь копий, страшным лесом возросших вокруг самой Майри, оплетённой их древками точно цеплявшими руки и ноги дейвонки ветвями чащобы, очутившейся в прекраснейшем из увиденных ею чертогов – теперь полном багрового цвета мучений и гибели.
