Два крепких воителя, один из которых сам был перевязан окровавленною тряпицей вокруг головы, осторожно несли в это время на наспех сколоченных из берёзовых жердок носилках товарища, тяжёлые раны которого только что завершил ушивать старый лекарь. Тот устало направился следом за ними, подбадривая постанывавшего раненного:
– Крепись, Ллугнад! Три седмины – и будешь опять на ногах!
– Жжёт… как будто гадючья отрава… та дырка в плече… – простонал тот сквозь зубы.
– Ах ты нежный какой! – ухмыльнулся целитель, – всё же не брюхо тебе распороли утробами вниз, как твоему брату Бранну! Вот у кого жизнь на нити висит… Лишь бы огонь кровяной тебе не подхватить, а там уже жив будешь ты, увалень.
– Больно же, почтенный…
– Ну-ка стихни – а то стонешь как девка на сене! – фыркнул сурово марв-сьарад, – тут без глаза один не рыдал – вот уж что не пришить даже мне!
Подняв взор старик заметил подходившего сына и крепко обнял того, словно опять проверяя – живой ли то человек, а не бесплотная тень из незримого мира за гранью врат Эйле.
– Ты опять налетел точно вихрь, Аррэйнэ. Изрубил всех враговпоголовно, а в наших сотнях едва три десятка убитых.
– Было бы меньше – если бы… – Аррэйнэ резко умолк, ожесточённо махнув кулаком, входя внутрь намёта.
– Увы, сын… Но больше всё же пало не в сшибке, а под ударами воротов ипод завалами полегло, – старый марв-сьарад вздохнул сокрушённо, – не ждали гостей мы так скоро, не ждали…
– Ничего, отец – эти гости о нашем хлебосольстве будут рассказывать уже не старому Эрхе, а самому Всеотцу, – Аррэйнэ расстегнул пояс, сбрасывая его кожаную петлю с пустыми ножнами на пол, а два окровавленных до рукоятей клинка положил на стол. Раскрыв ременные сцепки и стянув с себя тяжёлую полосчатку с мокрой от пота и крови подбойкой он ощупал пальцами левой руки правый бок под лопаткой.
– Отец… Не пугайся ты только – подсекли меня в сшибке. Подлатать там наверное надо.
Коммох, взволнованно охнув, налил в глиняную плошку воды из кувшина и стал смывать с кожи тряпицей засохшую кровь в этом месте, где чьё-то железное жало пробило броню и оставило в теле свой гибельный знак.
– Снова в спину ударил, скотина… – поморщился Аррэйнэ, – но уж этот-то гад не ушёл, как тот первый когда-то.
– Как тебя ткнули… – взволнованный лекарь осматривал рану, цокая языком, – Ард-Брену хвала – неглубока дырка. Кости целы, а до лёгких не добралось железо.
– Это верно, отец. Пока жив…
– Будь осторожней, сынок. Железо дейвонов остро – чудом лишь не прошло оно глубже.
– Не острее их храбрости – а уж я её видел не раз, не страшась – даже в ту ночь у горы…
Журчала вода из кувшина, наполняя нано?во сплесну?тую наземь багровую с тря?пицы плошку.
– Проглядели мы подход врага… Моя вина – не внял должно дозорам, чтобы отрядить их ещё дальше за реку – а вести от Гулгадда и старого Ллугайда точно нарочно опоздали к нам с птицами.
– Нет в том твоей вины, сын. Не ты вершишь ястребами и вороньём, чтобы сберечь смог крылатых гонцов.
– Моя, отец. Сам знаешь, почему был я слеп в этот час…
Он в злости гулко стукнул кулаком по столу.
– Чтоб меня, дурня!!! Всегда ведь так с бабами, как только займёшь ими голову!
Коммох торопливо смазывал его омытое от запёкшейся крови алое мясо липким, пахнущим мёдом и травами снадобьем, затем взял из берестяного ларца кривую иглу с заправленной жилой из овечьей кишки и осторожно стежками стал тонко сшивать края раны. Аррэйнэ безучастно молчал, не взирая на боль. Неподвижно сидя на лавке, не сводя взора он смотрел на раскпахнутый полог в намёте, откуда задувал освежавший его разгорячённое лицо тёплый ветер, вороша складки ткани на стенках.
– Больно тебе, Лев? – с сочувствием спросил его лекарь негромко.
– Больно, отец. Но не здесь… – Аррэйнэ умолк, не договорив.
– Знаю. Здесь… – Коммох оторвался на миг от работы и легко прикоснулся ладонью к груди парня, где билось сердце.
– И это я всеми умениями не смогу излечить тебе…
– Так ты ей позволил уйти? – спросил через какое-то время у сына целитель, продолжая сшивать его рану – отточенной острой иглой-закорючкой пронзая кровавое мясо прокола, ныряя сквозь кожу и снова скрываясь в ней – стежками внутри той сжимая края шаг за шагом, петлю за петлёй. В тишине громко щёлкали ножницы, режа железом их лезвий концовки узлов.
– Я велел ей уйти.
– И ты её отпустил? – в голосе лекаря послышался печальный укор.
– Она дейвонка, отец. Так надо…
– Ты ведь тоже дейвон, сынок. Большей частью своей крови ты ей сородич.
– Плевал я на кровь ту! – дёрнулся Аррэйнэ резко, чуть не вырвав из рук отца нити с иглой, – духом вырос я в Эйрэ, Килэйд стали мне домом – и я знаю кто есть сам! Быть может и был я когда-то дейвоном, как и она… но уже то неважно… Наши народы никогда не были в мире – а я же для них сейчас первейший враг во веки времён, стократ страшнее и ненавистнее самого Клохлама. И век спустя поминать меня будут со страхом и ужасом…
Он умолк на мгновение, тяжело вдруг сглотнув в горле ком.
– И как я могу оставить её рядом со мною, отец, когда война вновь началась, и я поведу своё воинство на дейвонов? Как я оставлю её с собой, когда утром я убивал у реки её братьев, когда я весь в крови их, и пролью её ещё неведомо сколько, раз должен?! – он указал на обагрённые алым мечи, медленно истекавшие рдеющим с лезвий на грубое дерево досок стола.
– Любишь её, Аррэйнэ? – спросил вдруг старик.
– Не знаю…– солгал он зачем-то вполголоса.
– Не ври, – укорил сына Коммох, снуяострой иглой в его коже вокруг раны и стягивая края тонкой нитью, – любишь, хоть и сам не совсем понимаешь почему – но любишь. Иначе давно бы отправил её за Помежья к дейвонам и к хвосту кобылы привязанной, подальше от себя – как сперва и хотел.
– Может зря, что не сделал…
– Может… – вздохнул старый марв-сьарад, – я давно уже вижу, что творится у тебя в сердце, сынок – а оно ведь не горелая головешка, и не холодное железо убийцы. Хоть ты и страшился её, хоть она тебя своею рукою в змеевы ямы некогда едва не отправила, хоть ты для дейвонов заклятейший враг – только я вижу, что она со временем стала тебе мила – как и ты ей.
Коммох умолк на мгновение, глядя на сына.
– И такое случается в жизни людской – что сердца вдруг стремятся друг к другу поверх всех преград. Что в том дурного?
– Она дейвонка, отец…
– Ах ты скажи! – насмешливо фыркнул старик, – врёшь мне в глаза, сын, и богов не стыдишься – а сам весь с лица словно вареный рак!
– Что я вру-то, отец? Не из наших она – знаешь сам…
– Ага! За дурака меня что ли считаешь, что я слеп стал и глух? Пока не нагрянули утром сюда мохнорылые, ты же о крови её даже думать не думал! Чудо, что не понесла от тебя с твоим пылом она, как лежанки вы все по ночам расшатали…
Он укоризненно глянул на сына, вдруг усмехнувшись.
– Мне ли не знать, Аррэйнэ, что в молодости девки не тому так рубахи стирают ичинят, без одежд кому мёрзно – а тому, и без рубахи с кем жарко…
Лев молчал, и лишь его лицо могло говорить, когда на нём отражались все мысли, воспоминания и переживания. Слова отца словно перевернули тяжёлый камень, что неприметно таился в душе, и теперь эта холодная глыба как рухнувший с кручи валун внезапно ударила в сердце. Неужели он не любил её, чтобы так вот сейчас отшвырнуть Майри прочь от себя, оставив её совершенно одну средь бескрайних чащоб, дав лишь шалопутную рыжую кобылицу и ржавый клинок – спасай себя дальше сама, твоё место теперь не подле Льва А?рвейрнов – дорогу к дейвонам отыщешь сама.
Такую как она на руках до порога самого её дома нести нужно было, если бы попросила – и он бы понёс не задумываясь… А он прогнал её прочь от себя словно коростливую собаку… он, и впрямь любивший её… Её – ту, которая некогда пыталась его убить – ту, которую он любил… и любит доселе.
Старик тоже смолк, продолжая неторопливо сшивать нитью рану стежок за стежком. Но вскоре снова спросил у своего молчаливо сносившего боль сына:
– Так ты и не узнал, кто она была, твоя Майри?
– Я же тебе рассказал кто она. Отец с матерью у неё умерли, и воспитывалась Майри у дальних родичей в каком-то лесном селище к северу от ходагейрда.
– А ты разве не был в тех краях – в юности, как ходил с людьми Ллура в Дейвоналарду?
– Был как-то раз мимоходом, как к закатному морю мы ехали северным краем, возводить на два лета твердь дома Утир в Ве?стрэсъёлхёфне. Дикие там места, как и здесь, – повёл Аррэйнэ плечами, претерпевая боль от пронзавшей его кожу иглы, – и народ тамошний гордый и крепкий, живущий испокон со времён прихода сынов Дейна с Заокраинного Севера.
– И что – не сказала она ничего, кто была и откуда?
– Сказала – только откуда мне знать, где их селище это, ив каком краю скрыто? Слышал, что из родни у неё ближе всех только дядя остался.
– Дядя, значит… И кто он? Откуда сам будет? – отчего-то настойчиво вопрошал сына старый марв-сьарад, не отрываясь от дела.
– Да откуда мне знать всё, отец? Говорила тогда, перед тем как отправил я Майри к тебе в прошлую осень под зазимок, что дядя её лесоруб от рождения, и поныне ему вдоволь работы приходится.
– «Только щепки лететь будут!» – так сказала тебе?
– Да, – Аррэйнэ приподнял на старика взор, вспомнив те услышанные от Майри слова, – она и тебе, значит, это рассказывала?
– Готово, – Коммох отложил в сторону иглу, наматывая на зашитый разрез чистую тряпичную повязку, подложив под неё белёсый клок промытого начисто свежего мха из болот – чтобы сочащаяся сукровицей через оставленный отток рана не загноилась.
– Нет, не рассказывала. Но присказку эту я знаю.
– Ты прямо загадками говоришь, отец.
– Эх, Аррэйнэ – ну и глуп же ты, впрямь как мальчишка! Ты же так часто бывал в дейвонских краях, так хорошо знаешь с рождения их речь и обычаи – и не помнишь такой старой присказки, что самым малым детям вещают их матери в сказаниях про древние времена? Ну а имён их, своих родичей, она не называла тебе часом?
– Нет.
– Даже во сне? – лукаво усмехнулся Коммох, – или и не до сна вам обоим ночами тут было?
Аррэйнэ молчал. Лекарь закончил перевязывать рану и отошёл от сына, устало усевшись напротив на лавку у входа в намёт.
– Когда она прибыла осенью раненая и больная, я долго её выхаживал – и как бы ты не хитрил, пытаясь выдать Майри за помощницу Буи?ры, сразу признал в ней дейвонку. И его швы на шрамах заживших я тоже узнал – догадываясь, кто эта дева – хоть и ни разу не выспрашивал Майри об этом.
Подчас хвори она была так плоха, что я боялся, как бы Шщар не забрал её в свои норы. В жару долго бредила, говорила без умолку по-дейвонски, звала к себе близких и кликала их по именам: своего дядю Доннара и младшего его сына Айнира, умерших мать и отца – славного воителя Конута. Поминала павших на нынешней войне братьев – Ллотура и Хугиля – и иных многих родичей и дядьёв. Винилась за что-то перед всеми, за имя отца своего, просила прощения у скригги в их орне…
Старик на миг приумолк, пристально глядя в глаза сына.
– У старого Эрхи…
– Много дейвонов такие имена носят. Что с того, отец? – слушая Коммоха вполуха пожал Лев плечами, ощупывая ушитую и замотанную рану – не давит ли перевязь.
– Присказка эта значит, что тот человек не ёлки сам валит на слеги и срубы – а в ратном деле прославлен первее иных. А что щепки летят – то что он смерти самой не страшится, и будет рубить врагов словно дрова, – голос Коммоха стал сердитым – словно лекарь злился, что Аррэйнэ так и не может догадаться о чём-то столь ему самому очевидном.
– Так ты думаешь, отец, – насторожился Лев, подняв на старика взор, – что родичи её будут из числа первых воинов ёрла?
– «Воинов ёрла!» – бубня в нос передразнил сына Коммох, – эх ты, Аррэйнэ – что же мне, старику, всё до ума доводить тебе нужно?
– Что доводить – не пойму я?
– Илине услышал ты имён когуриров Ллотура и Хугиля в ту Ночь Смерти – не твоя ли рука их отправила к Всеотцу? А их родителя – ратоводца Доннара Бруннэ – неужелине знаешь?
Аррэйнэ тупо молчал, хмуря брови в раздумьях.
– Ну? Скриггой чьего орна уже восьмой десяток лет будет сам Эрха Древний?
Коммох пристально взирал прямо в глаза ошеломленному сыну.
– Ну?! Или так и не понял, дурень ты эдакий, чья в ней кровь?
Мечи, за которыми потянулся Аррэйнэ, чтобы очистить от грязи и запёкшейся алой черни, со звоном выпали из его рук наземь, а сам он с застывшим взором уставился на старика.
– Что? – только и спросил он.
– Много лет назад – а ты мал был ещё в эту пору… – негромко заговорил Коммох, глядя на сына, так и застывшего перед ним на скамье в немой оторопи, – …будучи в странствии по дейвонским уделам я услышал от тамошних жителей о младшем брате Доннара Бурого из рода Дейна, Конуте Трирсоне Крепком – непревзойдённом в отваге и силе воителе – который за что-то не в милости оказался у молодого тогда владетеля Къёхвара, и завраждовав с тем был изгнан из Винги с вечным бесчестьем – даже само его имя ёрл умалил и велел не поминать. Конут прожил недолго, и сложил голову в каком-то междоусобном сражении на стороне недругов Скъервиров всего года четыре спустя, что было их чёрствосердечному ёрлу только в радость – недаром ходил в тот час слух, что не без руки Стейне убийство то сталось. И жена его, верно, вскоревслед за мужем отправилась холодной тропой через змеевы ямы.
Лев, оцепенев и не произнося ни звука, смотрел прямо в глаза отцу.
– Жил он с ней после изгнания у родичей где-то на севере, далеко от дейвонского ходагейрда и от злобных глаз ёрла тем больше. И верно, хоть одно дитя у них да родилось, прежде чем Всеотец их обоих так скоро забрал в свои заоблачные чертоги…
Лев молчал.
– Думаю, Аррэйнэ, что твоя Майри – его дочь, и племянница Бурого… – закончил Коммох, не спуская пристального взора с лица сына.
– И одна из них – Несущих Кровь Дейна.
– Нет… – Аррэйнэ ожесточённо мотнул головой, потрясённый услышанным, – не может такого быть, Коммох… Не может!!! – выкрикнул он внезапно, – не смогла бы она – если и вправду она Дейнблодлбереар – меня полюбить! Меня, Льва А?рвейрнов! – резко ткнул он себя пальцем в грудь, – того, кто перебил без счёта её родичей, убийцу её братьев, первого врага их дома! Немыслимо это…
Он несогласно замотал головой.
– А не она ли тебя чуть не убила до этого? Как свинью ножом забить тебя насмерть пыталась – в отмщение за своих родичей, тобою сражённых – и чтобы спасти тех их, кого ты ещё не успел в сражениях истребить. А ты, верно, это тоже забыл – раз эта дева мила тебе стала – и убийцу свою принял сердцем. Правда ведь?
