– Благодарю, красавица! – всадник кивнул головой, намереваясь развернуть коня в указанный бок, – доброго дня тебе!
– А что за вести? – полюбопытствовала вдруг у него девушка, вороша в чёрном кругу затухшего кострища зардевшие искрами угли и раздувая их жар на клок сена, чтобы разжечь себе новое пламя.
– Любопытна ты, красавица, – шутя пригрозил он той пальцем, – не по тебе такие важные вести для свердсманов!
– Если я девка – не значит, что дура… – язвительно усмехнулась в ответ та, раздув огонёк и швырнув на него ветняка.
– Чья ты дочь, красавица? Старый блодсъёдда Скегге с супругой такую языкастую расстарался слепить? – в голосе у всадника послышалось заигрывание, глаза его заискрились как маслом намазанные. Он приблизил фыркающего коня на пару шагов, внимательно разглядывая незнакомку.
Что-то неуловимо памятное показалось воителю в её юном обличье на обрамлённом золотом волос открытом лице. Морща лоб в воспоминаниях усталый гонец снова обвёл девушку пристальным взором – её крепкую и чересчур уж высокую, но ещё не налившуюся в полную силу женства стать, округленные и горящие юным румянцем щёки и пронзительный взор синих словно весеннее небо очей под высоким открытым лбом… Но чьё же это было неуловимое подобие, кровь от крови кого – его память не подсказала.
На шее пастушки мужчина мельком вдруг заметил тонкий кожаный шнурок унизанного сухими ягодами рябины и шиповника нашейного знака-оберега Адурмодринн, Праматери – обычный для всех жён и дев их дейвонского племени. Но у этой не один он свисал с ремешка. Вместе с вырезанным из витого корня символом Гефадринн – Дарующей – изображавшим очертания сопровождаемой серою тенью державшей в руках серп и чашу женщины с носимым в её округлившемся чреве дитём, прикрытый девичьим знаком виднелся другой оберег. Краем ока гонец разглядел очертания вырезанных из кости трёх грозовых стрел Горящего – закопченный и потемневший, словно прежде залитый кровью.
Не деве с рождения было суждено носить такой знак-скъюту бесстрашных мужей-воителей. Видно как некая память, крепко сберегаемая и хранимая, достался ей этот чужой оберег – от отца ли, от брата или мужа – хотя вряд ли та ещё была в жёнах, как по её вольному дерзкому виду и девичьим ещё одеяниям решил вестоносец, рассматривавший пастушку.
Услышав последние слова путника девушка вдруг потемнела лицом, и взгляд её стал не то чтобы хмурым – колючим – словно настороженный ёж поднял ввысь свою острую шубу.
– Нечего тебе это знать… – как-то холодно и жёстко ответила она вполголоса.
– Ух, как сурова! Что же ты в глухомани скотину без братьев пасёшь? Не страшно одной?
Вместо ответа девушка лишь кивнула головой в сторону шалаша, где у отворённого проёма на колу висел длинный охотничий лук и открытая стрельная сумка.
– И стреляешь, наверное, метко? – ухмыльнулся конник, подзадоривая девчонку, – много ворон посшибала?
– Ветер зря не тревожу, – она так и не улыбнулась больше ни уголком рта, – вижу, твой когурир не научил тебя, увальня, не цепляться к чужим дочерям.
– Ишь ты какая! Вот подрезать бы тебе язык, сороке! – рассердился опешивший от её невероятного нахальства всадник, – наш Бурый за такую дерзость пусть и не бабью, но не одну голову прежде снёс всяким неучтивцам! Не девкой была бы – так сразил твою шишку дурную как репу! – словно секирой махнул он рукой указующе-грозно, о чём только что говорил.
– Если дерзость по правде ему, мой дядя терпит такую, – негромко ответила незнакомка.
– Погоди-ка ты, малая… Наш когурир тебе что же, выходит – дядя? – всадник внимательно взглянул на девушку – и умолк как язык проглотив.
Взор его вновь торопливо обежал лицо пастушки и упёрся в тот знак Горящего, что висел на шее вместе с девичьим оберегом Праматери. В глаза путнику бросились прежде не замеченные им, а теперь открывшиеся взору вырезанные на костяной глади две тонкие руны – «сиг» и «тивз» – Победа и Стремление – еле заметные человеческому глазу за столько локтей.
И в этот миг путник вдруг вспомнил, точно запертая память отверзлась незримым ключом – на какого человека так неуловимо похожа эта уже не девочка, но совсем ещё молоденькая девушка, уже впрочем годящаяся в невесты или чья-то невеста – такая же высокая и крепкая как и её упокойный отец, на чьей могучей шее некогда висел этот знак боевой ярости Всеотца, чьи три огненные стрелы срываются с небес ярким отблеском Его гнева.
И ещё раз присмотревшись к пастушке, всадник неуверенно спросил:
– Так ты… ты, значит, будешь дочерью Стерке?
Девушка ничего не ответила – однако во взгляде её путник увидел ответ на вопрос.
Всадник снял с головы лёгкий шелом с наголовником, почтительно преклонив голову перед ней.
– Прости меня за дерзкий язык, тиу?рра… Я помню твоего славного отца – хоть и был совсем юн, как под рукой Конута обучался военному делу и сражался подле него. Не держи гнева – с полудня не знал отдыха по вашим чащобам, несу всё подряд, не подумав… – в его виноватом пристыженном голосе теперь не было и тени прежней бахвальной удали.
– Ты и вправду его дочь – теперь и с лица узнаю?, – он опасливо смотрел на так и молчавшую девушку, вмиг потеряв былую уверенность и не смея поднять на неё взор свысока как мгновение назад.
– И имя твоё я помню, почтенная… Дочерь достойной Брулы из Эваров, Майри.
Она снова улыбнулась краешком рта – словно добрые слова о рано почивших матери и отце зажгли огонёк в её синих глазах, заставив их потерять холодную твёрдость.
– Не сержусь я, почтенный. А как стреляю – поедешь через ворота, там по частоколу головы бродячей наволочи наколоты. Так скотокрадов, кто на добро наше зарились, и мой один есть…
– Ну если так, Конуту есть кем похвалиться в чертогах у Всеотца – пусть и не даровал тот ему сыновей. Он был славный воитель, каких сейчас мало… – гонец развернул коня и направился к указанной тропе в сторону скрытого там за лесом селища.
– Эй, постой! – вдруг громко окликнула его девушка, и всадник послушно придержал жеребца, – ты так и не сказал, что за вести везёшь Хенниру?
– Война, – кратко ответствовал воин – и помолчав миг, добавил, – твой дядя Доннар призвал собирать людей. Скоро многие дейвоны сядут по коням – всем орнам наш ёрл повелел выставить огромное войско.
– Вот как – всем сразу… А с кем война началась? – взволнованно спросила она, – опять с теми южанами из-за гор?
– Нет, тиу?рра. С а?рвейрнским арвеннидом, старым Дэйгрэ Медвежьей Рубахой. Слышала должно быть ты, что последние годы творилось в Помежьях… На Великом Совете все орны дейвонов возняли мечи в согласии с волей владетеля, присоединившись своими загонами к воинству Скъервиров.
– Я поняла, почтенный. Скачи скорей, а то скоро уже вечер! Как стемнеет – ворота затворят до самого утра, тогда и впрямь заночлежишь в лесу. Ночью наш Скегге не велит пропускать в селище никого из чужих.
– Я понял, тиу?рра, благодарю! Храни твои дела Всеотец!
Конь резво поскакал по тропе, унося вестоносца грядущих смертей в лесную чащу, за которой недалеко уже лежало Хейрнабю?гдэ – Глухое селище – место, где испокон жили в этих краях ещё со времён Дейна родичи Доннара Бурого, старшего брата её упокойного отца. Майри Конутсдо?ттейр молча смотрела тому вслед – и что за думы лежали у неё в этот час на душе, по взволнованному девичьему лицу было трудно понять…
Вечером, сидя за столом в освещённой заревом смоляных светилень просторной горнице за чашей щедро поданной хозяином горячей медовухи с редкими тут пряностями из дальних восточных земель, славно отужинавший вестник долго рассказывал вершнему в Хейрнабю?гдэ последние вести. Он кратко изложил о том, что происходило в уделах под рукой ёрла – как весь этот год на восточных Помежьях взрастало насилие, о прибытии осенью а?рвейрнского посольства и кровавой резне в Красной Палате, о случившихся стычках и битвах, о сборах дейвонского воинства во всех стерквеггах и гейрдах. Подперев кулаком подбородок Хеннир молча внимал вестоносцу, теребя бороду, и изредка переспрашивал гонца о том или ином событии, как уже ведётся война, сколько пеших или конных когуров из чьей земли выставлено и куда.
– Пока что по всем Помежьям идут лишь мелкие стычки с врагом, как и было ещё до обвещения распри – и повсеместно в тех городищах и селищах во время сборов воинства распалились волнения средь народа. Поселяне по зову всяких крикунов и вожаков из числа людей ёрла взнялись избивать своих прежних соседей из а?рвейрнов и сочувствующих им, калеча и изгоняя прочь от родных мест, отнимая нажитое добро и творя насилие над беззащитными.
Гонец на миг стишил речь, отхлебнув хмелящего мёда из чаши.
– Распалившиеся толпы сейчас даже присягавших служить Къёхвару в его воинстве наймитов из Эйрэ убивают напропалую, чего уж об иных молвить… У Дубового Корня дубы гнутся не от желудей, а от удавленных. Так вершитель Хакон Длинноногий нещадно расправился со всеми жившими там рыжими от мала до велика, хоть и клялись они дому ёрла на верность.
– Волчий умёт… Лишь огонь распаляют такими делами, выблю?дки! – ругнулся нахмуренный Скегге.
– Верно! Убитых и изувеченных сейчас не обчесть. И не чудо, что и в уделах арвеннида и союзных землях также вознялись бесчинства над живущими там дейвонами – и гонят тех в наши владения босыми и без корки хлеба, мужей забивая до смерти, а жён с девами бесчеща насилием. Ненависти накопилось столь много, что даже все уповавшие на мирный исход потеряли всякую веру в то, и вслед за иными острят копья и седлают коней. Все Помежья в полночных уделах объяты огнём. Да и на юге не лучше кровищей смердит… – проворчал он, отхлебнув ещё мёда.
– Дурные известия… Сношай их всех волки, выблю?дков безмозглых! – Хеннир угрюмо почесал бородищу, внимая гонцу, – в Помежных Раздорах видал я таких, кто про меру забыл, лишь на испуг перед ним уповая…
Хозяин допил медовуху из чаши, отерев рукавом бородищу.
– Помню, как городище Дубовая Ветвь там спалили дотла люди скригги Сторгейров из данников Ёрваров, поддержав нам союзных Ам-Родри в войне против Западных Ниалл. Всех мужиков перевешали, прочих сгоняли из селищ в болота и скалы нещадно. Баб и девок… сам понял что делали. Угли и пепел остались там от Коннендэир… Страх наводили на рыжих в тех землях – косой взгляд те боялись поднять. Кто не понравился чем – сразу в петлю на сук. И от лихости стали на шлемы цеплять ветви дуба горелые – мы, мол, такие – дрожите вокруг.
Зажурчала струя медовухи по чащам, наполнив их хмелем до верха.
– А потом чего было?
– Потом… Как-то в осень ту ехали всем их загоном по пустоши – и лишь Горящий то знает, как в чистом просторе попали в засаду. Им те ветви засунули знаешь куда, перед тем как повесили всех как собак – кого в сшибке той взяли живыми?
– Да уж понятно куда… – хмыкнул гость.
– Да не туда – а в глаза… С той поры прочим так же горячим весь пыл поутих точно дикие звери бесчинствовать.
– Ну так – рыжих чтоб обхитрить надо быть трижды умным! – гость отхлебнул, утирая ладонью усы с бородой, – как в той песне «Девица у брода» – слыхал же – когда брат скригги Ёрваров занял уделы владетелей Озера в годы дарения Мурхадда, и на встречу явилась дочь фейнага с кучею юных служанок, с коей он речь там завёл подле брода о дани и выкупах. А на второй день явился он с братьями к женщинам сам без брони, ожидая всё тех же девиц там увидеть – а в одеждах служанок их ждали воители фейнага, и всех утопили в реке до единого…
– Слыхал… И уж побольше тебя-то… – Хеннир щедро глотнул от души, вновь наполняя себе и гонцу чаши хмелем, – да – давно уже там на моей памяти не случалось такого кровопролития как теперь.
– Верно, почтенный. Походу скажу, видно никому уже не удастся в тиши отсидеться за бабу держась. Всем ко?пья придётся поднять… – согласно кивнул головою посланец.
– А что повелел наш скригга?
– Скригга с Доннаром и прочими собирают загоны к выправе – но раньше конца зимы или даже начала весны мы не выйдем всем воинством. Так мне велено передать. Пока что Бурый назначил тебе отправить под его руку несколько человек, годных для войска – конных со всем оружием и припасами.
– Будут, – утвердительно кивнул Скегге, отхлебнув медовухи из чаши, – но я не смогу отправить их всех прямо завтра, не собрав в дорогу как следует. Половина мужей из селища сейчас далеко в лесу на работах. Пока я выправлю к ним на рассвете гонца, и пока все успеют вернуться с возами, уйдут полных два дня.
– И не надо пока. Мой путь лежит не в Вингу, а дальше на восток к прочим нашим селищам и укрепям до конца Каменных Ворот.
– Ясно – аж в самую глушь, где медведи под окнами гадят… Свезло же тебе! – пробурчал Бородач, покосившись куда-то набок.
– Уж как есть. Ещё седмину в седле по лесам с бездорожьем и кручам трясти себе кости.
– Если заедешь ты в Западный Дол, то сумеешь сесть к Хедину Челноводу на судно, и по Зыбице сможешь добраться до многих из селищ водою. Он как раз теперь там, привёз крупы и соль из Высокой Дубравы на торжище.
– Посмотрим. В общем, такие известия вот. Доннар собирает лучших из воинов, кто осенью выступит на Помежья, а прочие понадобятся лишь к весне. Так что готовь сыновей и родню к оружию. Это пока всё, что я должен тебе передать из уст Бурого.
– Спасибо за вести, гость. Что же – с а?рвейрнами биться так с а?рвейрнами. Да, давно уже не было подобной войны… С десятка два лет верно, как завершились Помежные Распри…
– Два десятка, как же! – несогласно отозвалась накрывавшая с другими женщинами к ужину стол говорливая жена Хеннира, – да я на роду не припомню, чтобы против их арвеннида готовились выставлять такие могучие силы, и чтобы сам Эрха вновь повёл бы войска на восход. Считай, со времён Сторстрид не было такой войны с Эйрэ – почти целый век!
– Да помолчи ты, жена! – хмуро огрызнулся Хеннир, теребя густую бороду, – что война и верно будет лютой словно Великая Распря – то правда, клянусь зубами Эльда. А что у меня со счётом дурно – ты и так сама знаешь…
– А кто же ещё – кто двунадесять из десяти насчитает на пальцах? – съязвила супруга Бородача.
– Да хватит тебе уж! – озлился смутившийся Хеннир, – ты перстами считала, а я на костяшках их – и дело-то… А сраму подняла на двадцать три года вперёд!
– На двадцать четыре! – вновь уколола супруга жена.
– Ну, опять началось… – пробурчал Скегге под нос негромко.
– Скоро к тебе прибудет младший сын Доннара, – добавил гонец, перебив их размолвку, – вот с ним и пойдут твои люди к Помежьям. А я пока лягу спать, позволишь? Врать не стану, почтенный – скамья у тебя жестковата…
Охая, гость неловко поёрзал на лавке, переминаясь с ноги на ногу.
– Дорога была дальняя – все кости отбил, пока еле добрался в эту вашу лесную глушь…
– Какую там глушь? Глухое селище мы зовёмся! – поправила гостя опять вмешавшаяся в их мужской разговор жена Хеннира.
– Да без тебя знаем! – вспылил хозяин, – жена, чего ты во всё своим словом как ёрш в во?лок лезешь?!
– Кто бы сказал?! Ты тридцать лет мне на каждое слово перечишь – а сам ума ни на ломаный хри?нгур себе не прибавил! – шикнула она на мужа, став руки в боки.
– Вот же ты завелась, говорливая! Уймись – Праматерью пока, а не самим Хвёггом прошу! – забурчал старый Скегге – но тут же притих, – а куда ты кувшин убираешь? Ну чего ты меня перед гостем позоришь… ну право уж, милая? – пробурчал он, горячо недовольствуя, но и ласково льстя своей половине – нежно хватая ту за руку и удерживая пузатый горлач на столе, – ну чего ты уж, Уна?
– Это ты сам уймись, старый обжора! Веди гостя спать – у него уж от сна голова на стол падает, а ты всё как филин на дубе бубнишь! Я пока созову всех за стол, час уже совсем поздний… Даже Майри, и та скотину домой пригнала, – добавила супруга Бородача, отерев тряпкой от сажи крутобокий глиняный котёл из печи, над которым парком закурился манящий запах горячего мяса в отваре из овощей и кореньев.
– Что, жена – может, сегодня ещё голову какого скотокрада притянула наша строптивица? – пошутил Хеннир, почёсывая пятернёй бороду.
– Ага – и четырёх одедраугров в стойло загнала… – фыркнула мужу супруга, – нашли чем хвалиться, что дева головам уж счёт начала… Это ты, дурень, с сыном научил её глупую в детстве стрельбе – лишь на горе девчонке! Ох, хлебнём мы с ней слёз от того…
Слушая её сердитое и насмешливое ворчание Скегге хмурясь сопел себе под нос.
– И послушал я, дурень, не деда, а братьев… – бормотнул он негромко – «не пожарче бери себе бабу, чтоб спать было и в зиму не мёрзно – а потише – чтоб спокойней спалось» – твердил же дубине старик…
Гонец перегнулся через стол и негромко спросил у старшего в Хейрнабю?гдэ:
– Она ведь дочь Конута Крепкого, верно – эта дева на пастбище? Его скъюту на ней я узнал. И с лица вся в отца – кровь от крови она семя Конута.
– Она, – согласно кивнул головой спустя миг сурового молчания Скегге, – с тех пор, как упокойный же Эвар… – он снова умолкнул на миг, взволнованно сплюнув при поминании ушедшего ко Всеотцу столь страшной смертью сородича, – …единственный свидетель кончины нашего Стерке – перед тем, как в ходагейрд себе на погибель за местью отправиться, привёз его жене искровавленный знак, что по обычаю от отца к сыну передаётся веками. Ну а раз боги успели даровать Конуту только дочерь одну, овдовевшая Брула и отдала мужневу скъюту воителя малой – как память о её славном родителе. С тех пор вот и носит его вместе со знаком Богини, ни дня не снимая.
– Хоть бы поостереглась эта глупая… – вздохнул он сурово, – если бы здесь, среди родичей в Хейрнабю?гдэ, где свои все везде – так ведь порой и в другие края по торговым делам мы езжаем, или просто выправляемся проведать родню – там, где на имя Конута Стерке не один вражий глаз обернётся со злобой. А эта малая хоть бы что…
Хенннир на миг приумолк, точно вспомнив о чём-то.
– Были три года назад на большом весеннем торжище в самой Винге, продавали там мёд и рыбу со шкурами – так эта несмышлёная хоть бы за ворот отцовскую скъюту припрятала… Стоит себе перед горшками у всего народа на виду и помогает торговать моему племяннику Аснару. И тут…
– Заприметил её кто? – вопросил гонец, отхлёбывая медовуху из резного деревянного кубка – посуда и утварь тут была самой простой и небогатой, как и у большинства прочих семейств северян.
– А то… Вижу я краем ока – какой-то мужичила со шрамом на роже стоит, по одеяниям будет из Скъервиров, хоть и сам небогат – младшая ветвь какая, или вообще низкородный. И всё с каким-то сомнением зыркает на нашу Майри из-за спин торговавшегося люда. А потом как подобрался поближе и разглядел взором Конута скъюту на шее – так с лица побелел, глаза округлил как сова. Вижу – узнал он тот знак, что некогда Стерке носил – и скорее от нас прямо к укрепи с торжища бросился.
– А дальше-то что?
– Ну я тут же сыновьям старшим шепнул, чтобы они его переняли где в малолюдном месте Нижнего городища. Первенец мой Сигвар в одиночку четверых таких сможет в мешок запихнуть – не то что уж с братьями разом. Час тот на счастье был тёмный, а кругом на торжище стояли сплошь наши земляки-северяне – не из болтливых будут, раз кто узрит чего лишнего.
– А дальше-то что было, Скегге?
– Что – что? – замолчавший было Хеннир сурово стиснул ручищей всклоченную бороду.
– Спросил я его потом в чаще за городищем, гада: «узнал Конутову нашейню?» По глазам сразу понял – узнал… И что за девочка это такая отцовский знак теперь носит, тоже ему стало ясно. Быть может и один он из тех людей Къёхвара, кто её родителя подло порешили тогда ножом в спину, как нам Эвар успел рассказать перед гибелью. Ну а раз ясно – глубоких оврагов за Вингой хватает, чтобы одним языком и рукой Скъервиров стало меньше, и не дошли бы из-под сырой глины до уха ёрла нежданные вести, что жив ещё кто-то из семьи Конута.
Скегге гулко стукнул по столу кулачищем, сурово зыркнув на слушавшего его повествование об этой девушке гостя.
– Так что запомни, гонец: как выедешь за ворота – не упоминай никому и нигде, что видал её тут в Хейрнабю?гдэ. Она ведь совсем ещё девочка – зачем ей испытывать на себе гнев ёрла за своего почившего отца?
