– Уж понял, почтенный…
– Надеюсь… А иначе не я, так сам Доннар твой язык укоротит… если не рост, – прибавил он угрожающе, и чиркнул по горлу ногтем большого пальца, ясно давая понять о чём шла речь.
– Знаешь – каково оно в Хвёгговых ямах? – вдруг нахмурясь спросил он угрюмо.
– Понял, Хеннир… – согласно кивнул гонец, – не из болтливых я, родич!
– Вот и славно.
Зажурчала струя медовухи, наполняя их чаши до края. Гость, устало зевая, разглядывал своды покоя в чертоге, пробегая глазами по взрезанным в тёмной, закопченной глади окоренных брёвен и досок витым звероглавым челнам и клинкам, парусам и трепещущим стягам часин праотцов, обрамлённых плетением рун – как в древнейшую пору прихода дейвонов сюда украшали жилища их предки. Тут за целых пятнадцать веков ничего не сменилось, в этих далёких полночных уделах средь чащ и болот – ни строения, ни их хозяева – оставаясь всё так же суровыми, твёрдыми, жившими древним устоем потомками жителей Урхейминорда.
– Так ты, стало быть, младший сын Берна Волкогона? – Хеннир прополоскал меловухою горло, опять обращаясь к гонцу, – двадцать лет не видал я его, старика, как осел он в отцовском уделе у Чёрной Кручи. Как там он будет?
– Хвала Всеотцу – здоров, на восьмой десяток твёрдо пошёл. Правда, память уж стала слаба, забывает иных имена… Но о тебе вспоминает как прежде.
– Славно то слышать! А как брат его Ульф?
– Здоров точно бык – и семейство сыто? и в достатке. Только сын среди дочек ему уродился один – и позорит отцовы седины. Не увидеть Секире наверное внуков с таким своим отпрыском…
– Что – не пробовал девок, а руку лишь портит? – ухмыльнулся насмешливо Хеннир, хлебнув медовухи.
– Да нет же…
– Что – чужих жён не по че?сти он портит? – приподнял лохматые брови хозяин.
Гонец как раз впился зубами в прожаренный окорок, набив мясом весь рот – и мыча себе что-то навроде «у-у» замотал головой в несогласии.
Хеннир нахмурился, морща в раздумьях лоб.
– Что – мальчишек хорошеньких портит паршивец?
Гонец всё никак не мог прожевать, несогласно мыча себе под нос. Хеннир взволнованно сжал рукой бороду, хмурясь сильнее.
– Что – скотину домашнюю портит негодник?
Гонец несогласно мотнул головой, через силу жуя челюстями. Хеннир совсем взволновался, округлив глаза.
– Что – быть может тогда… – запнулся на полуслове Скегге, совсем ошалев от раздумий, – не, ну слушай – тут ведь большого разврата не водится в здешних уделах… Мы же не ходагейрд всё же какой с их-то нравами!
Гонец несогласно махая рукой наконец прожевал во рту кус, поперхнувшись горячей свининой.
– Да вот ещё скажешь, почтенный! Совсем тот дурак никого ведь не портит! По пьяни подрался с соседом на торжище – а тот ему дал проме?ж ног так уда?ло, что быть теперь парню последним в роду, бедолаге…
Хеннир вздохнул в облегчении, вытерев лоб.
– Уффф… А то я уж подумал дурного такого, всего перебрал о чём слышал…
– Тебя как послушать, почтенный – так в Винге той меньше грехов там отыщется, а не в ваших болотах… – хмыкнул гонец, приложившись опять к медовухе, – я-то думал, вы тут кроме пьянства иного не знаете в старых семействах дурного на Севере…
– Где ты пьянство у нас тут увидел, почтенный? – насупился Скегге, держа в руках полную чашу, – жизнь суровая здесь – надо же сердце чем греть в этих чащах…
– Да что за позор вы тут мелете – слушать противно! Тьху! – сурово окрикнула мужа и гостя ворчливая жена Бородача, недовольно взирая на тех.
– Да какой тут позор – жизнь людская такая… – развёл руками Хеннир, – вот позор – пьяным бабу валять, чтоб потом дураки народились, как случается даже у знатных… А пойдём-ка, почтенный – час поздний и вправду, чтоб речи плести до утра. А то чую, полено в загривок мне бухнет, как сердить будем сердце моё ненаглядное Уну… Как там Сигвар Железная Кость – наш тогдашний вожак по выправам? Или об Агиле Мечеломце расскажешь чего, как там мой давний товарищ? – увлекая за собой гостя из горницы хозяин Хейрнабю?гдэ продолжил расспрашивать того о родичах по младшим ветвям их семейства – и не забыв прихватить со стола ещё не опустевший до дна кувшин с медовухой.
– Вот уж не даст человеку поспать перед дальней дорогой! – недовольно пробурчала жена Скегге, убирая со стола вместе со служанками и младшими дочерьми да невестками остатки вечерней трапезы всего их большого семейства.
Гасли огни лучин и светилень в покоях и спальнях. Затихали шаги у нагретых печей и лежанок. Хейра?бю?гдэ отходило ко сну, и лишь недрёмные совы волнующе ухали в чаще, когда на дворе наступала глухая безлунная ночь.
Ветер веял над вольным простором обширной равнины в преддверии круч залесевших холмов, шелестевших листвой древних ясеней, что взмывали свечами к лазурному небу. Осень здесь была лету подобна, лишь отняв томный жар у дневного светила, принеся с собой свежесть прохлады и обильней налив спелым соком плоды многочисленных лоз и садов, согнув под тяжестью урожая богатые хлебные нивы. Но сейчас яркий солнечный диск затемнила огромная туча, слишком тёмная для дождевой – и без хлябей небесных разверзшихся бывшая страшной, угрозливой, лишь тревожащей сердце её исполинскою мрачною тушей, надвигавшейся с запада от далёкого моря на просторы раздола, протянувшегося от городища на север.
На раздорожье сбегавшихся тут умощёных булыжником трёх большаков двое конных застыли напротив друг друга. Множество всадников двух больших загонов уже выправлялись по разным дорогам, взняв ввысь древки копий и жала двуручных мечей на плечах, пока их предводители кратко прощались, ведя разговор меж собой, застыв в отдалении от оставшихся к югу ворот городища. Его белые стены из светлого камня мерцали в густеющем сумраке, наползавшем на Холм Ясеней из нутра тёмной тучи.
Мерно шагали кони, выбивая по камню подковами цокот, гремело железо брони их наездников. Первые из шедших загоном на север поравнялись с безвольно бредущим навстречу им путником в рваных одеждах, без каких-либо знаков семейств или купеческих и ремесленных домов среди южных уделов. Взгляд очей его был безрассудным, ковылял он хромая на левую ногу, был весь в язвах и сед точно пепел – но едва мимо странника стали плестись скакуны, он привзнялся и вскинул ладонь к небесам.
– Воззрите туда, где его длань простёрлась! Страшитесь идущего тенью над нами – и железа его в хладной длани!
– С дороги, человече! – сурово окрикнули путника первые конные, отстраняя его от себя жалами пик.
– Над землёю идёт, не покосы кладёт – горы! Стонет земля, стонет море! – палец его взвился ввысь, где в глубине рокочущей тучи сверкали далёкие молнии – точно лезвия кос, жнущие от неба и до земли в бушующем океане клубящихся волн черноты.
– Тьху на тебя, чёрный язык! Прочь со своими прорицаниями! – беззлобно ругнулся скакавший тут первым помощник их вершнего, долговязый и крепкий мужчина в добротной полосчатке, грозя предвещавшему вскинутым череном пики.
– Гони его к Хвёггу, Подкова! – одобрительно окрикнул кто-то из всадников.
– Жаль, что наш ёрл отнимает столь верного друга у моего дома – и тем более у меня. Честь было сражаться подле тебя, Прямой.
Он смолк на мгновение.
– Всеотец мне свидетель – я сожалею всем сердцем, что мой родной край был к тебе так суров… что когда-то ты прибыл с любимой женой и ребёнком, а покидаешь его в одиночестве, потеряв и всех близких, и столько верных людей.
Говоривший был статен, высок, тонкокостен – но крепок на вид. Тёмно-русые волосы с чернотой и загорелая смуглая кожа выдавали в нём жителя юга из древних домов их уделов, владеющих здесь до прихода дейвонов века назад с севера. Без брони, одетый в богатую долгую верховницу с вышитым знаком их дома – семью чашами и сосудами вкруг от секиры, начавшегося от целителей славного рода владетелей – сидя верхом на породистой крепкой кобыле под высоким седлом он протянул на прощание руку второму, к кому обращался.
– Косаря в тьме ночи зрят очами сычи! Косит не отдыхая, мольбам не вникая – как и сколько ты не кричи! – размахивал странник руками, во всё горло выкрикивая в лица сотен вооружённых путников свои угрозливые слова, не боясь их пинков и проклятий, бредя вдоль дороги к воротам далёкого гейрда, всё ближе и ближе к застывшим на каменистой обочине скакунам двух предводителей.
– Зря ты так думаешь друг мой. Я буду жалеть об отъезде отсюда… полюбил я ваш край за такой долгий срок. Да, потерь тут мне выпало много – но одна только дружба с тобой возместила их трижды.
– Всеотец всем даёт по нужде, как известно. Быть может однажды ты снова вернёшься сюда, Прямой. Жаль, что не вышло с тобой породниться – с моею-то стаей сестёр на выданье… – усмехнулся южанин, но снова осёкся на миг.
– Хотя прости за быть может дурное пожелание. Нет ничего тяжелее, чем всё заново начинать – как тебе какой раз уж приходится…
– Не моли, не проси – не опустит косы! Будь то селище или гейрд, словно бритвой всё скосит – что и сколько ты не поднеси! – раздавался над раздорожьем пронзительный голос седого безумца, заставляя и храбрых из храбрых затрепетать, взирая на далёкую бурю над небокраем – там, куда путь их лежал.
– Мужика и купца, храбреца, подлеца… Ратоводцев, жён, дев и сирот – без разбора всех жатвой возьмёт! Без милости косит – кладёт горы покоса… и владык не минёт! – гневный голос бродяжника взывал громче скрипа возов и ненастного рокота неба, а костлявые руки в кровавых нарывах гнилых мокрых язв развевались граблями по ветру, впиваясь перстом точно жалом в обличья воителей, шедших на север.
– Верно говоришь, Ахорн. Менять родные края и женщин иным нелёгкое дело… Тем больше, что к годам я стал что-то слишком верить в знамения Горящего. И как чую, твердят они – там мне будет последняя пядь для пристанища… – нахмурился собеседник, взирая с высоты седла на ковылявшую словно из самого сердца бури хромоногую стать изъязвлённого путника, от которого шарахались прочь его верные люди – страшась то ли его гнилой хвори по телу, то ли лившихся градом из уст прорицаний-вещаний.
– Бедный Безмозглый… – как-то невесело улыбнулся южанин, взглянув на шедшего к ним седого безумца, – тридцать лет он скитается по уделам, лишившись рассудка в пришествие твоего грозного родича Рауда – зривший всё сам воочию, весь тот пламень и кровь. Прежде был он владетелем с войском, хозяином многих наделов, одним из вождей всех восставших. Но сгорели в том ветре из бездны и скот, и дворцы, и любимые дети с чинами и славой почтенного Ве?нта – и теперь лишь те тени тревожат уста его страхом, смущая пугливых. Никогда его речи не слушали боги, чтоб сбыло?сь то хоть что-то из этих пророчеств… Зря тревожишь ты душу, мой друг.
Он мельком взглянул в небеса, где зловещая чернь облаков заслоняла свет яркого солнца, клубясь точно дым над пожарищем.
– Дурно вот, что вы едете в бурю – до уделов Бирксведде не будет пристанища, чтобы укрыться тебе от ненастья.
– Ни меня, ни тебя не пройдёт – на чужбине далёкой найдёт! Без пощады раздавит, на могиле камней не оставит – и никто тебя не помянёт! – взор горящих очей изъязвлённого странника впился в суровый взгляд не отвернувшегося от него второго из говоривших, чьё лицо было слева покрыто коростой от язв красной смерти.
– Ступай прочь, человек – не меня тебе тьмою страшить… – хмуро бросил он безрассудному. Но тот шёл уже дальше, не взирая на путников, лишь указуя перстами вокруг в пустоту – словно речь вёл с незримыми тенями, продолжая вещать о той силе, против коей не властны владетели, кою не препынить любым воинством, коя будет глуха к самым мудрым речам и пожнёт без разбора – и виновных, и трижды безвинных…
– Добрых дорог тебе, друг мой, – пожал его руку южанин, – помни – мой дом Транк всегда тебя примет с почётом, лишь узрит у ворот тень от голоса Гераде.
– И тебя пусть хранят Всеотец и ваш древний Благо Дающий, добрый Ахорн.
Тени двух всадников взмыли над пустошью поля. Кони рысью несли тех вдогонку за шедшими к северу с западом их боевыми загонами. Ветер скорой, уже надвигавшейся бури сметал суховейную пыль от следов разъезжавшихся, развевая крупинки их по? полю – колыхая прилёгшие травы, ломая корявые сучья ветвей придорожных деревьев. Шло ненастье, тяжёлой волной заслоняя сиявшее мирное солнце.
И неистово рвали чернь туч вспышки молний на небокрае, куда ехало воинство меченого смертью воителя с угрюмым и пристальным взором, нёсшего на верховнице искусно вышитый знак дома владетелей, могущественных Скъервиров – зрившего вдаль сквозь мрак бури точно в гневное око сурового Всеотца.
ГОД ПЕРВЫЙ. ПРЯДЬ ПЕРВАЯ …ВЕТЕР ИЗ БЕЗДНЫ Нить 2
Не прошло и седмины, как в Глухое селище прибыл младший из сыновей Бурого. Вместе с ним прискакали пять скиров вооружённых людей – тех, кого отправили по зову старого Эрхи на сбор копий в других северных поселениях орна и данников Дейнова дома вдоль отрогов Стейнхаддарфъяллерне. Всадники медленно въезжали через распахнутые ворота по главному проезду, все забрызганные грязью от долгого пути по бездорожью осенних лесов и топким гатям болот. Звенела металлом и скрипела кожей конская сбруя осёдланных и ведомых на привязи запасных скакунов, гулко цокали о дерево мощёных брёвнами проездов подкованные копыта. Сверкала на солнце сталь копейных жал и узорчатые медные украшения на ножнах клинков.
Конское ржание гулко отдалось эхом меж срубов долгих домов, сеновалов и схо?ронов, когда весь загон въехал в ожидавшее их прибытия Хейрнабю?гдэ.
Айнир, младший сын Доннара Бурого – старшего правнука старого Эрхи – был ещё юн. В ту осень ему исполнилось всего семнадцать. И хотя в ратном деле юноша был искушён ещё мало – в отличие от старших братьев – однако полученная подле них воинская выучка уже свидетельствовала, что в грядущем ему даровано стать таким же славным воителем крови Дейна – если как следует наберётся опыта и останется жив, презрев губительную пока горячность – слишком многих приведшую в Хвёггову пасть прежде срока.
Ростом и статью третий сын Доннара вышел в отца – крепок, хотя и по-юношески ещё не плотен и гибок, узок в кости, и в отличие от желтоватых как солома братьев светловолос – в упокойную мать-северянку из Къеттиров. Бороды он ещё не носил и брил лицо начисто, стыдясь того редкого тонкого пуха под носом. И хотя во взгляде юноши до сих пор играл дерзкий огонь и мальчишечья лишняя прыть, отец уже счёл его достаточно взрослым, дабы вместе с братьями отправить в весеннюю выправу на арвейрнов – но прежде велел младшему отпрыску собрать людей из всех северных селищ их дома на сбор в родовом стерквегге орна Дейнблодбереар. И вот теперь он и прибыл в затерянное среди лесов Хейрнабю?гдэ.
Из всей родни их немалого древнего орна ближе всех для юного Айнира с самого детства была дочь его упокойного дяди Конута – Майри. Рождённые в один месяц и год они были дружны словно единокровные брат и сестра. Тогда при родах третьего сына жена Доннара Бурого Асгрейн Освирсдоттейр из Къеттиров скончалась от сильного кровотечения, и её потемневший от горя супруг умолил жену младшего брата, которая также недавно разрешилась на Круче от бремени и принесла дочь – что если не будет ей в тягость, то пусть женщина возьмёт к себе и второго младенца, чью материнскую грудь внезапно отняла у того смерть. И Брула дочь Хъёра Волкореза из дома Эвар не оперечила мольбам скорбящего деверя, положив в плетёную ивовую колыбель ещё один плачущий спеленатый комочек.
Так на одном материнском молоке они и выросли оба, ещё прочнее связанные незримой нитью родства – и недаром среди всех многочисленных родичей после отца Айнир первее иных почитал дочь своего упокойного дяди. Всё детство и часть отрочества младший сын Доннара рос в Глухом селище в доме у Хеннира Бородача, который некогда принял семью бежавшего с Кручи на север Стерке с женой и новорожденной дочкой. Он же и воспитывал малую Майри в частое отсутствие Бурого, заменившего девочке родного отца.
Старшие единокровные братья Айнира Ллотур и Хугиль рано повзрослели, и под надзором отца и прочих славных родичей вскоре стали опытными и умелыми бойцами-блодсъёдда, принёсшими новую славу мечам дома Дейнблодбереар. Младшего же сына Бурый хоть и отдавал в обучение ратоводцам их орна, но всячески жалел и щадил – желая узреть последнего отпрыска больше сведущим в законах грамотным книжником, нежели только суровым воителем – и такие нужны для семейства.
Менее рослый, пусть и более проворный нежели братья, парнишка часто стыдился того, что этим он словно не ровня им – больше времени проводивший в отрочестве за старыми свитками законов и грамот в пыльном книжном схо?роне Вестрэвейнтрифъя?ллерн, чем с клинком и копейно в седле как те – хоть и вправду учёности с книжеством были ему по душе много больше.
К тому же прочие мальчики из ближайшей родни Дейнблодбереар также были либо уже старше Айнира, либо совсем ещё зелены и не оторвались от юбки матери. И лишь эта девочка-одногодка, которой верно должно было также родиться мальчишкой, и стала ему лучшим другом – подле брата с восторгом внимая историям Хеннира и старого Брейги Глухого про Смуту Соседей, Помежные Распри и сшибки с разбойною наволочью в здешних уделах, про цену клятвы Красной Секиры – первейшего из блодсъёдда на Севере – о ком слава была как то зелье двояка. Нрав у дочери Конута был под стать её рано погибшему отцу, как говаривал Хеннир – прямо живой огонь, хоть вместо углей раздувать можно печь. В родителя она вышла и обличьем – не по-девичьи высокая, на голову выше любой из подружек, крепкая, но тем не менее ладно сложенная, с долгой волной жёлтых как спелая пшеница волос и глазами цвета густой синевы.
С самого детства они с Айниром стали дружны – и не было в Глухом селище ни одного мальчишки, который бы осмелился ей сказать прямо в очи, что она девчонка, которой до?лжно лишь косу растить да учиться у печи снедь стряпать, а не играть с будущими мужами-воителями. За такие слова Айнир, стоявший за сестру горой, мог навалять любому её обидчику по бокам, без страха сцепившись с тем в драке. И сама Майри – долговязая и не по девчоночьи сильная – никому не прощала обид, а если надо, то сдерживая слёзы стояла за себя с кулаками. Но не смотря на резкость нрава была она добрая и задорная, и с годами сыны и племянники Хеннира, прочих их родичей и простых поселян в Хейрнабю?гдэ научились её уважать – единственную из девчонок, кого были готовы принять на равных. С ними же она и играла не взирая на запреты старших, училась скакать верхом, стрелять из лука и даже держать деревянный пока меч. Жизнь в лежавшем на севере среди чащ и болот Хейрнабю?гдэ была суровой – и ей, одинокой, лишённой самых близких из кровной родни, рано стало понятно, что лишь на себя она сможет положиться в грядущем.
Год от года взрослея и постигая помимо книжного знания и суровую мудрость военного дела, жаждавший не отставать от братьев в грядущей славе воителя юный Айнир всё реже бывал в Глухом селище. И изредка наведываясь туда по распоряжениям отца или старого скригги он исподволь стал замечать, что взрослевшая и вытягивавшаяся ростом не меньше его самого сестра отчего-то начинает тут тосковать. Что-то угнетало её, заставляло прежде яркий взор глаз туманиться, а лицо повергаться в уныние. И лишь редкие приезды сюда брата, особенно вместе с отцом и самим старым скриггой могли вновь обрадовать девушку. Она с огнём в очах слушала их долгие рассказы у очага о том, что происходит в большом мире за пределами маленького Хейрнабю?гдэ – о том, где они побывали и что видели в чужих краях, какие там народы, их нравы и обычаи.
Если ещё ребёнком старый Эрха или дядя Доннар брали её вместе с прочими детьми с собой в поездках по уделам Дейвоналарды, посещая раскиданных по всем краям родичей из семейства Дейнблодбереар, то теперь она много месяцев подряд не покидала Глухое селище, разве что зимой с обозами земляков отправлялась в Вингу или ближайшие к ним гейрды на торжища. И Айнир догадывался, что в девичьем сердце сестры живёт влекущий в странствия настоящий мужской дух – туда, где есть опасность и непокой.
Она не стыдилась работы на земле и у печи, и славной хозяйкой была бы для любого дома, стань эта дева чьей-то женой – но юная Майри Конутсдоттейр мечтала не о спокойной жизни в супружестве с прялкой в руках подле колыбели – по крайней мере пока.
Было и ещё кое-что, чего Айнир не знал, или не мог пока догадаться, не способный прозрить это из её закрывшейся от чужих взоров души. Майри хуже смерти стыдилась того, что с самого детства она и среди кровных родичей была обречена носить несправедливо очернённое и преданное умолчанию имя отца – неспособная по-дочернему гордо назвать себя кровью от Стерке, назваться хозяйкой причитавшегося ей по чести? и закону. И везде, где бы не ступала нога дочери Конута, ей приходилось таиться своего происхождения, не называя отцовского имени… хотя по крови она была равна прочим ближним – Айниру, дяде Доннару, самому? старому Эрхе – такая же одна из них, потомица их великого предка, Несущая Кровь Дейна.
Одна из них – но не такая же…
Усталый Айнир спешился и привязал измазанногов болотной грязи скакуна за поводья к забору у коновязи. Сняв навьюченную через седло дорожную кладь в кулях он закинул её за плечо и не торопясь направился в дом Хеннира, попутно озираясь в поисках сестры, отчего ни она, ни сам хозяин Хейрнабю?гдэ не вышли встретить его к воротам.
Широкий двор меж чертогами и срубами схо?ронов был пуст. Перед ищущим взором юноши лишь колыхались по ветру на жердяных навесях выдубленные шкуры и вялившаяся на зиму рыба, да кружилась под ногами содранная с деревьев бурая листва. Озирнувшись ещё раз он взялся ладонью за тяжёлое кольцо на завесе.
Едва юноша отворил тяжёлую ясеневую дверь, обитую витыми коваными украсами из железа, как у порога его встретила Майри. В сумраке неосвещённого входа сестра крепко обняла брата и не произнесла ни слова, уткнувшись лицом в свисавший с его шеи поверх тёплой верховни?цы на поношенном ремешке знак горящих стрел Всеотца.
– Здравствуй, сестрёнка! Жаль, ненадолго я к вам. Как ты? – участливо спросил он сестру, которая стала выглядеть ещё тоскливее чем обычно – точно вчера похоронила кого-то.
– Как и прежде, Айнир… – махнула она рукой, и в её голосе Айниру вновь послышалась глухая тоска, заставлявшая умолкать некогда звонкий голос дочери Конута, исподволь стирающая её яркий взор синих глаз-васильков.
– А что ты? Гонец рассказал, ты первее братьев отправишься на Помежья? – спросила она, взволнованно глядя на брата.
