– Я в последний раз брал в руки сталь, когда брата родного убил за измену владетелю Домналу… – ладонь Конлойха резко согнула в дугу прижимавшую краешек свитка развёрнутой очерти чашу – смяв толстостенную медь точно воск – в теле старого фейнага Габ был отнюдь не один только ум.
– Присягнул тогда арвенниду, что сам Риангабар ножом себе глотку разрезал. Да – солгал… Кто теперь обвинит, что для дома я лучше содеял? Всё же лучше от родича быстрая смерть, раз иной нет судьбы – чем как прочим восставшим в мученьях болтаться на дубе Ард-Брена…
Он опять обернулся к внимавшему молча соседу из Гулгадд.
– Но ведь всё мы решили по че?сти, как нужно – найдя те слова и решения, а не став тот костёр разжигать ещё больше? Уповает кто только на силу – может стать из второго владетеля первым в ряду их… с конца.
– На то и надеюсь…
– Вот подумай, земляк – и ответь как родне, чьи с тобой у нас матери сёстрами были из Ни?алл – что желай мы войны, то давно пепелищами стали бы все наши земли и Твёрдая Круча с Еловым Пределом. Во?йны творят лишь тогда, когда нет больше слов, и их слушать никто не желает – и когда враг твой слабее тебя, и нет тех, кто его поддержать встанет рядом. Мы с тобой лишь плечами толкнулись, не больше. Война – она вот, за окном…
Палец фейнага Габ указал на раскрытые ставни проёма в стене, где вздымались в синь неба столбы черноты не стихавших пожарищ.
– Говоришь ты, почтенный – нет слов… Разве мы с предыдущим владетелем вовсе того не пытались – миром кончить дела с домом Скъервиров? Что же мы – стали сла?бы, выходит? – угрюмо спросил брат владетеля Конналов Фиар Набитый Мешок.
– Сколько посольств, предложений, уступок… Всё прахом пошло! Что же нам – перед Къёхваром ниц преклониться, и Фийну того посадить на Высокое Кресло? – добавил фейнаг из Кромдех.
– За которого Стейне сам править и будет! – негодуя поддакнул глава дома Кинвриг Ллур Хищник из данников Донег.
– Раньше нужно то было – склониться пред Стейне, кто милость его ожидал увидать… – голос Конлойха стал вдруг холодным и жёстким, – теперь уже поздно. Отведавший крови зверина сожрёт всех, как ты пощадить ни проси. Лишь стоять и сражаться осталось – дабы избегнуть подобного, что мы все тут узрели в ночи?…
– Устоим ли? – с сомнением в голосе переспросил Фиар Ма?ла-Лио?нта.
– Должны. Пусть считает нас слабыми ёрл – раз разжёг он подобное пламя. Пришло время действовать. Строить кузницы, делать оружие, войско готовить, коней и всё прочее. Быть всем готовым к потерям, крови? и убыткам во всём. И немедля. Вот и решайте как быть нам.
– Тебе проще, достойный… Твои-то уделы вдали – а мой брат на меже, рядом с воинством ёрла, – взял речь родич владетеля Конналов, – может быть там уже пал Ард-Кладдах, а Глеанлох в осаде стоит!
– Там в степях подле Гулгадд и Габ есть змеиный клубок и похуже… – скривился нахмуренный Брайнэ, – сам с домами своими сижу как на куче соломы сухой. Не дай Трое там вспыхнет сейчас…
Соглашаясь с соседом Хеб-Кроймилл кивнул.
– Время слов завершилось, – сказал как отрезал Безусый, – теперь лишь железом мы будем со Стейне вести разговор, раз не внял он рассудку и тем из достойных, кто пытался унять его рвение к распре.
– Да все среди Скъервиров распрю ту жаждали, выблюдки! С кем говорить было там? – вспыхнул Рудрайг из Кинир.
– Было с кем… – фейнаг Габ усмехнулся, – и я сам до последнего был среди тех, кто стремился к уступкам – уповая, что ёрл тоже в чём-то уступит и нам, вняв рассудку… но уже слишком поздно. Война всех за собою утянет – и пылких да глупых, и тех, кто способен прозрить наперёд, устремляясь решить всё речами. Уже поздно…
– Дубтах, Слеан и мой дом пока что займутся ушедшими к югу, – добавил глава дома Кромдех Бранн Толстый Корень, подзывая к себе одного из людей.
– Кайльтэ – немедля скачи к сыновьям моим. Пусть ведут два мор-лохрэ на юг. Если враг до Речного Истока дойдёт, то сумеет уйти по долинам и речищам в Каменный Узел.
– Исполним, владетель, – кивнул головою гонец, – заодно может сына увижу, как буду у дома, коль нити Каэйдринн сплетёт.
– Увидишь, дай Трое… Чеши поживее в их стан.
– А сам не страшишься отправится в эту выправу ты, Аррэйнэ? – обратился к нему фе?йнаг Донег, – вернётся оттуда живым мало кто…
– Если бы все в эту ночь своей смерти боялись, гаэ?йлин – то не мы бы сейчас вот сидели в чертоге с советом, а дейвоны уже пировали победу над нами.
– Верно! – здоровяк Каллиах хлопнул свои кулачищем по хрустнувшим доскам стола, – а сегодня не наши голо?вы, а их у ворот воронью на поживу висят! Веди нас, Аррэйнэ! Шщарову нору им, вы?блюдкам – а не нашу погибель!
– Давай, арвеннид, собирай войско без промедления! – согласно выкрикнул кто-то ещё.
Все дружно загомонили:
– Верно! Нечего ждать!
– Или мы – или они!
– Отец Воинства, а каким будет здесь твоё слово? – внезапно Ан-Шор обратился к доселе молчавшему Борне – казалось, так и уснувшему на скамье после долгой дороги.
Десятки выжидающих взоров повернулись в сторону Старого.
ГОД ПЕРВЫЙ. ПРЯДЬ ВТОРАЯ "…ТЕ, КТО МНОГО СМЕРТЕЙ ПРИНЕСУТ БЛИЗ СЕБЯ…" Нить 6
Всё это время, пока в переполненном Снойтэ-ард-неадд шли споры, Отец Воинства так и сидел в том углу на скамье не произнеся ни единого звука. Однако с первых слов Аррэйнэ Старый размежил глаза из-под век и внимательно посмотрел на того. Лицо Борны напряглось – он словно вздрогнул, всё оставшееся время пристально и неотрывно следя за молодым ратоводцем, точно выискивал что-то средь черт его облика – что-то известное лишь одному ему. Седые брови сына Клохлама напряжённо сошлись, а лоб ещё глубже прорезали нити глубоких морщин.
Когда Ан-Шор обратился к нему, Борна тяжело поднялся на ноги. Он, однако, так и не повернулся к Дубовой Ручище, а продолжил взирать на Аррэйнэ. Тот поймал этот пристальный взгляд Отца Воинства Эйрэ – также оставшись безмолвным. Все в чертоге притихли, наблюдая за ними двумя – ожидая, что выречет Старый.
– Откуда у тебя этот шрам на шее? – неожиданно вымолвил Борна, не сводя взора с обличья застывшего парня.
– Оттуда, откуда и твой у тебя, Отец Воинства…
Окружавшие их взволнованно посмотрели на Борну – словно ожидая, что скажет сын Уйра на столь непочтительный дерзкий ответ. Однако Старый и бровью не двинул, пристально глядя на Аррэйнэ. Трудно было понять, что таилось в тяжёлом, суровом и напряжённом его остром взоре – словно любое из всех человеческих чувств одновременно. Но молодой вершний тысячи не отстранил взгляда, не дёрнув ни мышцей лица под жалящими будто две пики глазами Д'ао?бги.
Наконец Борна снова разлепил плотно сжатые точно кузнечные тиски губы.
– О тебе я не слышал ещё среди нашего воинства. Кто ты сам, малый – из какого семейства, откуда?
Аррэйнэ на миг помедлил с ответом.
– Я дейвон… – произнёс он негромко, но твёрдо – не боясь признаться в тёкшей в его жилах крови тому, кому одно только имя этого народа было ненавистно всю жизнь.
Борна молчал, всё так же непроницаемо и сурово взирая на Льва.
– И лишь четвертью крови есть а?рвейрном. Но сколь себя помню я вырос здесь Бури Несущего сыном. Прежние родичи мне неизвестны, из какого там орна я был. Я Аррэйнэ Ухтайтэ, прежде камник почтенного Ллура Тэ?йррэ-лам из кийна Килэйд и его приёмный сын, ученик Камбра Лу?айт-ладдврэ. Родной мой дом тут, в Килэйд-а-мор…
Настороженность ощущалась под сводами Резного Чертога, заставляя собравшихся в напряжении ожидать, что же произойдёт дальше. Седоголовый как пепел Д'ао?бга молчал, не отводя своих глаз от лица сына Ллура, точно считывал каждую черту его облика.
– Ты был видно рождён на дейвонских Помежьях – на севере их? Похож ты сам чем-то на тамошних жителей… – Старый всё так же взирал в лицо парня, с каким-то сомнением хмурясь.
– Видимо так, почтенный… – пожал тот плечами, – там меня подобрали ребёнком Ллур с Коммохом, как они мне рассказали – где-то за Гаот-аг-кре?хадд-слейбботха.
– Вот как… А когда это было, в какой год?
– В то самое лето, как в Аг-Слейбхе был сильный пожар от грозы, и рухнула в кадарнле бурра, погубив под камнями Кривую Ногу с людьми – так мне отец рассказал.
– А сколько хоть лет тебе? Молод ещё ты, я вижу.
– Да сам того точно не знаю… – пожал Лев плечами, – два десятка есть точно. Был мал я тогда, как нашли меня Килэйд – может четыре всего или пять только было…
Доселе хмурый и непроницаемо твёрдый Борна вдруг широко улыбнулся.
– Что же, Лев… Прости старика за предвзятость. Неважно, чья кровь тебе в матери чреве дана – твой дух среди нас. И замыслы у тебя не по годам уже дерзкие… – чуть более глухо добавил он, тяжело сев назад на скамью.
Никто так и не понял, что же сказал Отец Воинства – отрёк ли он столь дерзкий замысел, или одобрил его веским словом старейшего средь ратоводцев. В покое Резного Чертога повисло молчание. Взоры всех устремились к владетелю Эйрэ.
Тийре медленно подошёл к сидевшему на лавке Д'аобге. При его приближении Борна поднялся, тяжело встав на ноги.
– Какой совет ты мне дашь, Отец Воинства? – Тийре почтительно посмотрел на того, – как поступить нам теперь?
Д’аобга пристально глянул на арвеннида – словно оценивая того некими ему одному лишь понятными мерками.
– Ты ведь не желал бы на братьев от Модронов крови похожим быть, арвеннид? – внезапно спросил его Борна.
– Нутром своим чую, что нет… – Старый вдруг улыбнулся ощером зубов, завидев как дёрнулся Тийре, заслышав подобный вопрос, – и если так, то совет мой тебе будет следующий. Будь собой, каким прежде и был. То, что теперь ты воссел на Высокое Кресло – и то, что задумал твой друг – вот быть может залог той грядущей победы над ёрлом. Слишком долго мы шли худой тропкой, что нам торили Модроны, и вот что с тех всходов пожали…
Ладонь Борны взметнулась к проёму окна – туда, где ещё полыхали пожары и вздымались столбы чёрной копоти дыма.
– Так ты считаешь, почтенный, что замысел Аррэйнэ осуществим? – осторожно спросил у Д'аобги владетель, пристально глядя на старого ратоводца и ожидая ответа.
– К чему мне, старику, здесь советы давать – когда я вижу перед собой уже не мальчишек, а стаю волков, и с зубами острее моих притупившихся? Действуй как должен, как нужным считаешь ответить врагу той же мерой.
– Так что ты изречёшь нам, почтенный? Ест ли нам шанс на успех в таком деле?
– Необычайно дерзок ваш замысел. Опасен. Верная дорога во тьму та выправа в пасть смерти, иначе не молвлю… – Борна смолк на мгновение, хмурясь, – но я заглянул ему в сердце, твоему другу – и вижу, что да – это дело по силам ему. И наверное, никому другому тут больше…
Старый умолк, пристально глядя на Аррэйнэ, смутившегося от такой похвалы, но тем не менее оставшегося спокойным как камень. Глаза их вновь встретились, когда пронзительный и тяжёлый точно удар пики взор Отца Воинства резко столкнулся с уверенным взглядом приёмного сына владетеля Килэйд.
Словно вся та прошедшая жизнь точно в свитке читалась в глубоких глазах Борны Старого, жаляще взиравших их зеленью из-под бровей, когда Аррэйнэ без колебания встретил прямой взгляд седого как пепел древнего старика – ровесника той далёкой и страшной войны, доселе не гаснущей в памяти жителей Эйрэ – рождённого вместе с ней. Борна и был той кровавой войной, протянувшейся между народами запада сроком в весь век – и не знавшей доселе её завершения. Вся эта нескончаемая десятилетия рдевшая кровью река многих тысяч смертей зрилась Льву в его взоре – казалось, рассказывавшем лучше бессчётного множества слов о судьбе сына Клохлама.
В этих глазах был застывший навечнов час раннего детства тот миг сокрушительной вести о гибели всех кровных родичей, запомненный малым ещё тогда Борной – когда его могучий отец в помрачении разума сёк и рубил своим де?довским клайомхом землю их селища, выжженного дотла, став на пепельной безымянной могиле родителей и поруганной жены с малыми дочерьми, крича имена их, кого не вернуть никакою ценой… А потом наконец-то придя в себя пал на колени и плакал как будто дитя – и прощения просил у клинка, побуревшего от липкой глины – что в миг слабости духа осквернил его хищную, смерть приносящую сталь простой грязью, обещая своим нерушимым зароком отмыть её кровью врагов – и омывать так, доколе он будет жив сам.
Были в глазах старика те десятки и сотни кровавых сражений и конных выправ, когда Клохлам вёл воинства Эйрэ вперёд на врага, не щадя никого в своём страшном безжалостном мщении. Был в глазах его и тот вечно вковавшийся в них полный горького жребия день, когда конный десяток попал у реки в ту засаду и был окружён их застигнувшей сотней врага.
Борна помнил, как под превышавшим их в десять раз недругом один за другим полегли все их люди. Помнил, как вражье копьё повалило под ними всхрипевшего кровью коня, и Клохлам подхватил десятилетнего сына на руки, пытаясь добраться до спасительной чащи столь близкой дубравы, где кони дейвонов уже не смогли бы настигнуть их – а пешего недруга Уйр не страшился. Но лес ещё был так далёк – а противники уже окружили их скопом, спешенные и конные.
Борна помнил, как его могучий и несломимый отец левой рукой удерживая у сердца испуганного сына, правой ладонью сжимал свой огромный секач, и словно таранящий свору травивших его гончих псов дикий тур пробивался вперёд сквозь врага – снося головы, разрубая с плеча и до самого сердца кольчуги, выпуская кишки из распоротых животов и увеча навершием клайомха всякого пытавшегося выйти против него – сшибая конных, ломая их копья, протыкая коней – словно страшный, смерть сеющий вихрь, не дававший пощады и милости – стремясть тем спасти не себя, а единственного и последнего уцелевшего средь его детей сына.
Но враги всё прибывали и прибывали, окружив их двоих, травя жалами копий и стрел. Не одно уже прежде пробившее ноги и плечи ему древко Уйр вырвал из тела, прежде чем силы оставили Клохлама прямо на самой меже у дубравы, до которой им с сыном так и не вышло добраться.
Борна помнил, как чьи-то чужие и сильные руки оторвали его от отца, в плечи которого мальчик вцепился что было сил – и с превосходившей его силы твёрдостью удерживали на месте, когда закованная в броню рукавицы ладонь безжалостно не давала зажмурить глаза, заставляя смотреть на всё то, что дейвоны там делали с его схваченным отцом, медленно режа живого его по кускам, воздавая тому за все пламя и кровь, что принёс Уйр за годы их люду, стремясь вырвать из уст его хоть бы мольбу о пощаде вместо тех страшных проклятий и стонов, свирепея с упорной нечеловеческой стойкости – словно и не его это пальцы и кожу отсекало железо ножа.
Он страшно кричал, глядя на безмолвствующего даже в столь страшных мучениях, не сломившегося отца – что прокусил эту пытавшуюся заткнуть ему горло ладонь до кости её завопившего от боли хозяина, заставлявшего сына смотреть на расправу с родителем. Потом чьи-то другие ладони потащили его по земле к корням дуба, где на низко нависшем к земле суку древа змеилась петля из поводий, чья удавка впила?сь ему в шею. Болтавшийся в ней над землёй Борна тщетно пытался сдержать ту ломавшую горло ему удушавшую скрутку, до крови сдирая с ладоней их кожу, ломая все ногти – когда дейвоны показывали всё ещё живому и молившему их о пощаде ребёнку сломившемуся Клохламу, как не останется на земле средь живых и следа его семени, дабы из этого выщенка вскоре не вырос ещё один хищный и непримиримый волк Эйрэ.
Память его оборвалась предательски в тот миг затмения в удушавшей его сыромятной петле… а он так бы хотел это помнить – то, что было потом. Высланная в поисках Уйра их конница втоптала в корнистую землю дубравы всех занятых страшной расправой врагов, не пощадив никого. Кто-то из их числа всё же успел перерезать ножом горло Уйру, связанному и искалеченному – когда всё ещё живого мальчишку земляки вытянули из едва не сломавшей ему шею петли, отец был уже мёртв. Люди Каменной Руки так и не решились до самого погребения своего великого ратоводца оторвать от него точно вросшего в тело ребёнка, чья ярко-рыжая прежде головка теперь от узретого стала как пепел седой.
За это и был прозван он Старым… а вовсе не за столь долгий век его лет – как болтали о том все глупцы, кто не знал ничего про жизнь Борны из Бранн.
В тот год завершилась пылавшая все десять лет уж Великая Распря. Долгожданный, уже невозможным казавшийся мир, привезённый сами?м прежде первым противником Эйрэ, Эрхой Славным из Дейнова рода, и новым ёрлом Дейвоналарды, остановил этот рдеющий ливень той бойни. Но для него та война не закончилась – для него, вместе с нею рождённого, росшего в час её и зрившего битвы на острии копий воинства Эйрэ – возросшего в седле позади Клохлама, ведшего в бой земляков против их вековечного недруга с запада.
Борна Старый и был той войной, чья память досель негасимо жила в его взоре – навеки оставшись на шее своим нестираемым знаком – навеки оставшись в душе его тлеющим углем… негаснушим, жгущим. Обречённый нести неё, не желавший забыть и прощать, он и был той не стихшей войной, чья кровь не иссякла и ныне вопреки договорам меж правителями Хатхалле и восседавшими на Ард-Кэтэйр потомками Бхил-а-намхадда. И в каждом взгоравшемся там год от года в помежных уделах раздоре он – уже выросший и взявший в ладони родительский клайомх – был первым из первых, не зная сомнений и жалости истребляя заклятых врагов, как это делал его упокойный отец… не щадя никого.
Грозная слава его очень быстро достигла дейвонских домов, пугая и храбрых средь храбрых из их ратоводцев – бессильных сломить его натиск. И спустя сколько лет безуспешных попыток уничтожить столь дерзкого недруга владетельный Хъярульв Тунгурхэле отправил в Аг-Слейбхе посланником славного Хекана Жёлтого из орна Къеттиров с просьбой помимо улаживания межевых споров в союзных уделах привезти к Столу Ёрлов и мир с повзрослевшим последышем Клохлама.
Когда принимавший посла дома Скъервиров арвеннид Хуг призвал Борну явиться к подножию Ард-Кэ?тэйр, то старый девонский воитель Хекан Хальмё долго говорил молча слушавшему речи дейвона сыну Клохлама. А затем, боясь взглянуть прямо в тот холодный огонь зеленоватых глаз этого так походившего на своего отца и обличьем, и приметою пальцев рослого парня с седой головой, он спросил у него – желает ли чего-нибудь Борна гведд-Уйр, чью просьбу ёрл Дейвоналарды исполнит беспрекословно – ради мира меж ними.
Борна долго молчал, пристально глядя на смолкшего посланника Скъервиров – одного из прежних предводителей дейвонского воинства и давнего противника Уйра – затем слышимо лишь для Хекана Хальмё негромко сказал тому на восточном дейвонском наречии:
– У меня есть лишь одно пожелание – и так будет однажды… Увидеть мор по всем вашим уделам, язву в каждом из ваших домов, когда пашня развязнет от пролитой крови и огонь заберёт все святилища ваших богов… Когда хлеб мертвечиною станет у ваших уст, когда ветер во все края будет нести вонь всего вашего вырезанного рода – и последние ваши дети родятся со страхом в глазах – вот тогда я захочу мира меж нами…
Промолвив это Борна почтительно простился с владетелем Хугом и оставил онемевшего дейвонского гостя со своими словами для ёрла. Вернувшись в далёкую Вингу старый Хекан из Къеттиров так и сказал ожидавшему ответа Д’аобги владетелю Хъярульву, что пока жив сын Клохлама, Великая Распря будет тянуться вовеки – пока сама смерть не возьмёт его, несломимого и несломленного, не простившего и не желавшего прощать…
Таков был Борна из Бранн, чья судьба как развёрнутый свиток читалась в доселе пылавших холодным огнём глазах в сетке морщин – чью жизнь Аррэйнэ словно мог видеть насквозь – так за него бессловесно о том говорили те острые словно копейные жала глаза Отца Воинства Эйрэ.
Сам Борна тоже взирал неотрывно в глаза этого доселе безвестного и неведомого ему крепкого парня, немного старшего за себя может быть, о котором успел он уже услыхать в это утро столь многое.
Он смотрел словно в зеркало в эти ещё не увитые сетью морщин молодые глаза – такие же зеленоватые и пронзительные, живые и режущие, не устрашившиеся его обычно твёрдого и пугающего иных острого взора – и видевшие нечто такое, что теперь жило в них той же яростной искрой незабываемого страшного воспоминания… той неизгладимой памяти, которую невозможно, нельзя и не до?лжно забыть и прощать. Те же несущие в их глубине негасимый огонь глаза малого прежде ребёнка, который вдруг стал в один миг непомерно и взрослым, и старым – несгибаемо твёрдым, неистовым в этом упорном стремлении не дать жгущей искре угаснуть, не дать стихнуть тому ненасытному пламени, что обожгло его душу тем гибельным страшным видением – тем, что помнили оба.
Он так уже неумолимо стар… И всё одно не желал ветхой дряхлости дать препынить своё сердце крадущейся слабостью, исподволь разжимавшей широкую длань его, твёрдо сжимавшую двунадесятиперстный черен клинка его предков, покуда был жив хоть один из его вековечных врагов – покуда была жива жгущая, не истираемая всякою силою память, требующая воздаяния кровью. Столько долгих десятков лет ждал он вот этого часа, покуда тот вновь не пришёл, обринувшись новой безжалостной распрей, чей неминуемый скорый приход он столь тщетно пытался предречь их владетелю с вылезшими к подножию Высокого Кресла Модронам из кийна изменников, неспособных прозрить наперёд дальше собственных ртов.
И вот теперь, когда час его мщения снова настал – он уже стал так стар… Его ладонь с трудом держит поводья по счёту за годы двадцатого боевого коня. Его рука уже третий десяток лет в прежнюю силу не может взнять век как не знающий ржавчины, не единожды перекованный и всегда хищно-острый отцовский секач, пропитавшийся кровью врагов и всего их потомства. Он уже стал так стар…
А этот молодой и доселе безвестный воитель, словно дарованный Борне богами – он молод. И в глазах у него горит точно такой же огонь опалившей его прежде памяти – неистово сильный и яростный, гложущий изнутри негасимым пожаром, раскаляющий заревом бьющее сердце в груди, точно неостановимый ничем страшный ветер из бездны. Огонь, что лишь спит, стремясь вырваться вон и зардеть этим пламенем гнева, неистово силясь обжечь, слепой злобой рождённый из памяти… Огонь, что как тот хищный зверь будет неукротим, жесток, ненасытен, непобедим – если сумеет сбежать на свободу, на воле взяв в полную меру своё.
Он – этот молодой ещё Лев – он сможет всё то, на что неспособен уже даже всей своей нечеловеческой несломимою волей столь старый годами сын Клохлама. Он сможет…
