– Как и мой… Хвала Всеотцу, что наш прошлый ёрл призвал в Вингу тебя, а не этого пьяницу Свейна Быка или дурака Длинноногого, – промолвил на прощание скригга Скъервиров.
Когда за Прямым закрылись двери, он взял с тарелки одно из колечек нарубленной Храфнварром на куски колбасы и долго вертел его перед взором, точно высматривая что-то – затем с усмешкой положил себе в рот, неторопливо разжёвывая.
В их покоях Прямого встретил юный Бродди, растопивший остывшую к вечеру печь и теперь упражнявшийся с отцовским копьём. Слишком тяжёлое для мальчика, оно ещё плохо держалось в руках, то и дело выскальзывая – но ребёнок упрямо подхватывал его снова и снова, учась делать замах или закрываться череном от ударов сверху, которые наносили ему древками двое шумных мальчишек – его приятели и сыновья Сигрит.
– Рёбра хоть у всех целы с зубами? – пошутил им вошедший Прямой, глядя на дырку во рту одного из гостей.
– У Къеттиля сами два выпали! – оправдательно выкрикнул сын, не пропустив их удары при этом. Братья, вторя ему, закивали головами. Почтительно поклонившись главе стеркве?гга, они бросили копья на стойку и юрко выскочили из покоев во двор, гулко хлопнув дверями.
– Славно у тебя получается, сынок! – Храфнварр ласково подхватил обрадовавшегося встрече мальчика на руки, прижав к себе.
– А я и стрелы умею пускать – конюх наш Аскиль меня научил! – шмыгнув носом гордо ответил Бродди, – тот, что брат тёти Сигрит. И мама стрелять тоже научена – знаешь?
– Ну ведь она дочерь фе?йнага – нет мне в том странного. А где сама мама, сынок?
– У тёти Сигрит и её мужа гостит, как закончила все труды и от старой Соль возвратилась – говорила с той долго о чём-то. Нездоровится ей, и тревожится часто… – Бродди шмыгнул, утерев нос ладонью.
– А что ты принёс? – мальчик указал пальцем на поставленные Храфнварром у двери ровные буковые доски.
– Хочу сделать одну вещь, скоро она нам понадобится. Помоги-ка!
Прямой отхлебнул свежей воды из кувшина, разложил на полу распиленные и уже сглаженные дочиста точильным зернёным песком доски, и взял в руки резец. Раскрыв рот мальчик с любопытством смотрел, как лезет из-под стального зубца завитками красноватая стружка, и на широкой плашке вырисовывается абрис древа с кроною в облаках и корнями в бушующем море.
– Красиво… – протянул с восхищением мальчик, взирая на доску.
– Да, сынок. Думаю, маме тоже понравится…
Прямой обернулся к ребенку, вложив в его ручку согретый теплом своих пальцев резец.
– Давай-ка попробуешь ты – как сам справишься? Это дело не легче копейной науки, но ты-то, как вижу, попробовать хочешь. Давай, не робей…
Бродди взволнованно стиснул в ладони резец, и осторожно коснулся железом алевшего гладкого дерева, за отцом повторяя начатое им очертание.
Зимние ветры ревели над гладью застывшего в панцире льда тихо спящего озера между хребтами двух кряжей, завывая над кручами гор и тревожа их чащи, что пустыми ветвями взирали на небо, осыпаясь тяжёлыми снежными шапками вниз. Погружённые в дрёму лежали в обернутой в твердь прежде бурной воде острова?, и незримо таились под толщею льда неприметные оку и летом подводные тропы из камня, что вели в глубине рукотворными стежками через Глеанлох –веками служа той дорогой, что скрытно вела к берегам, без моста и челна позволяя достичь их, ступая по тайным путям этих древних клох-ри?ан. Снег укутал покровом холмы островов вдоль прибрежья, на одном из которых вздымались до неба верхушки могучего кадарнле, плотно обросшего подле муров укреплённым селением.
Вихрь рвал своим подыхом стяги на веже, и синяя ткань трепыхалась как парус, на котором виднелась искусно нашитаябурра, сотрясаемая дуновением сильных ветров грозовых туч с востока – знак могучего дома защитников запада Эйрэ, хранителей меж и союзных уделов, семейства владетельных Конналов.
Перед празднеством, что разделяет короткую ночь с равноденствием, поселяне к забою готовили скот. Выпекались хлеба, накрывались столы и готовилась снедь из припасов. Громко блеяли овцы, мычали быки, лилась кровь на снега, и вороны слетались на тёплый парок черевов, что спадали из туш. Фе?йнаг главного дома Помежий по обычаю предков первым начал забойное дело, пригубив из чаши дымящейся крови заколотой ярки. Лился алым сок жил для кровянок, пузырясь и густея в чанах, куда женщины сыпали крупы и соль. На крюках и ножах отражался сияющим солнцем блеск стали. Прибывали посланники, гости, соседи, искусные в музыке люди с почтенным сказителем-шейном – все, кого ожидали на праздник владетели Конналов – чьи войска в эти лето и осень сумели отбить мощный натиск дейвонских загонов, отбросив их прочь до союзных уделов и сняв их осаду с Ард-Кладдах. Ноги в тёплых постолах хрустели нетоптанным снегом, наступая на алые лужи вкруг туш, когда девушка в тёплой накидке поверх одеяний спешила к воротам хозяйского теаха, на ходу торопливо и ловко снуя между встречных. Пробегая она услыхала, как кто-то из слуг на конюшне негромко завёл напевать там «Девицу у брода», и другой ему вторил нестройно в ответ, набивая кормушки принесенным сеном.
Распахнув рукой двери она проскользнула к стряпным, где струился жар топок и пар от кипящих котлов, и укромно протиснулась между служанок, ища взором кого-то средь них.
– Гэйлэ! Гэйлэ, я тут! – подозвала она через стол, окликая хозяйку. Та, неспешно месившая подле помощниц тугую опару, подняла глаза, услыхав обращение. Отряхнув от муки свои руки, Этайн скинула наголовник, и долгие рыжие с золотом волосы пали на плечи прямою волной. Она резко взмахнула ладонью, подозвав прибежавшую девушку ближе.
– Что узнала ты, Лу?айнэ? – дочерь Кадаугана нетерпеливо спросила служанку вполголоса.
– Ничего, гэйлэ – нету вестей никаких, – та в смущении пожала плечами, – и Железный давно не являлся – он с войском на юге. Всех гонцов я спросила, была даже в Клох-кнойх – хоть паши и сей репу, ни слова о что зацепиться…
– Вот значит как… – хмурясь в волнении, она закусила губу и стала руки в бока, – а тут что у нас? Что узнала?
– Да болтают у нас, что хозяин сзывает соседей, и с владетелем дома Лабра?йд он сам речи всё вёл про весну неспроста… Вон их сколько сюда прикатило!
– Да уж точно… торги прям ведут! – дочерь фе?йнага в гневе схватила кус теста и с яростью шмякнула им по столу, так что вздрогнули миски. Все служанки в стряпных оглянулись, притихнув.
– Ну-ка выйдем! – Этайн схватила подругу за руку, потянув за собой за порог, за который скользнула меж девичьих ног чья-то серая тень, задрав хвост точно свечку. На морозе они подбежали к воротам из кадарнле, и лишь там дочь владетеля Конналов дала гневу свободу – а равно и горьким слезам.
– И какого он змеева зуба тогда тут явился с гонцами! Вот сидел бы, навоз за конём своим чистил – и я бы его и не встретила снова! Разбередил меня, что уже не до сна – а теперь тишина, как язык прикусил… Как десятником был – чаще был тут в Глеа?нлох!
– Так хозяин наш с гэйлэ с зимы ведь с ним в сваре… хорошо что гонцов принимают – и то абы как. Едва мачехи брата казнил он за дело – и пошло всё волной, что и стружку не снять! – развела руки Луайнэ.
– Что же не рвётся снимать он тут стружку – или плюнул совсем на меня?
– Ну чего ты так, гэйлэ?
Этайн на миг сжала зубы, в обиде ударив ладонями в двери ворот о железнуые дуги завес.
– Может и вправду другую нашёл он за всё это время?
– Ну с чего ты взяла это, гэйлэ? Гайрэ ведь ничего не сказал про такое!
– А сказал бы мне, думаешь? Он ему ведь и друг, и к тому же владетель теперь уж… Мне-то брат про других своих девок ничуть не рассказывал – от других всё узнала.
– Ну и пусть… – сжала губы вдруг Луайнэ, – мне женой по закону ему не бывать – так чего ревновать, если я всё равно Гайрэ тенью лишь буду. Всё равно я люблю его, гэйлэ.
Этайн нахмурясь молчала, взирая на снег, куда в белое пали те несколько капель багрового сока из ранки в рассеченой выступом камня ладони.
– Может вспомнит меня, как его точно так же железо укусит… – прошептала она как сквозь зубы вполголоса.
– Что ты, сестрёнка – нельзя говорить так – дурная примета! – дочь дегтяря – всегда очень учтивая к старшей молочной сестре, первородной в семействе владетелей Конналов – теперь вся побелев обхватила ту за плечи, обнимая.
– А меня, значит, замуж за младшего сына Лабра?йдов – так она хочет, змея эта Гвенол?! – вдруг вспыхнула Этайн.
– Видно так… – потупила взор Лу?айнэ, робко умолкнув, и схватила хозяйку за руку, – до весны ещё времени много, до Белтэ. А уж там может что и решится, почтенная?
– А – решится?! Обрушится небо на темя!
– А кому хоть? – испуганно вздрогнула простоватая Лу?айнэ, резко взглянув туда ввысь – не летит ли на них с высоты тот кусок небосвода.
– Да папаше и Тийре обоим – хоть быть может остынут! Что я им – как кобыла на торжище – что решить всё не могут с ценой? Или всё – я уже не по нраву, раз ни вести с тех пор не прислал мне, дурак?
– Так родитель твой слушает только жену свою, гэйлэ, а она-то теперь ни в какую – лучше тебя под последнего конюха сунуть, чем отдать для владетеля Бейлхэ… так сказала в сердцах! – шепнула Луайнэ на ухо хозяйке.
– Значит, конюху?! – в зелёных глазах её вспыхнуло пламя, – а недавно сама же его за глаза таковым называла…
– И сейчас зовёт так же. Говорит – дому Конналов нечего узы плести с потаскухиным сыном и братоубийцей из мрущего дома, людьми и богами проклятого трижды. Хоть Помежья он все ей пожалует, толку с нашей хозяйкой не будет. Да и наш фе?йнаг ведь тот ещё дуб, раз зашло так всё дело – вот, ни единого пешего он не послал на войну в его войско!
Дочь владетеля Конналов тяжко вздохнула, и запал её быстро иссяк. Утерев рукавом верховницы слезу она тихо спросила сестру:
– Так – говоришь, до весны?
– Вдруг решится всё, гэйлэ? Вдруг он сам что ответит? Всё же война на дворе, не до тебя ему видно…
– Может так – что и не до меня… Всё, пошли-ка назад – а то тесто готово. Только слушай – сходи-ка ещё ты в Клох-кнойх, ну прошу – вдруг там ещё кто появится, кто хоть что о нём знает? Или едет кто сам до горы?
– Обещаю, почтенная – считай, что одною ногою я там! Должен Гайрэ опять появиться с вестями, как к отцу от горы он поедет, – та зарделась на миг точно вишня, потупив глаза, – а раз надо тебе – и в Ард-Кла?ддах я сбегаю, гэйлэ!
Лютовала зима на бескрайних просторах лесов и полей. Вьюги её колких рук продолжали сжимать мир в оцепенении, заметая всё сколько лишь глаза хватало безжизненным белым покровом. Морозы и тяжесть оков льда и снега ломали замёрзшие ветви деревьев. Мгла холодных и долгих ночей стеной черни наглухо закрыла весь свет, когда скрытое где-то за плотными, не расходившимися снегопадными тучами даже в день еле тлело багровое солнце, сочась сквозь их серую завесь своим рдяным заревом, и умирая с закатом опять уступало в ночь место для стужи и тьмы.
В ту пору, когда на земле в своей мощи неистовствовала зима, накрывшая космами снежных бурь весь обезлюдевший в холод простор – сам Аррэйнэ в тот час томился во сне неотличимом от смерти, бездыханный и неподвижный, охраняемый неусыпным оком Буи?ры и его юного ученика. Только Тийре – один знавший тайну, что Лев до сих пор ещё жив – подолгу просиживал у ложа своего раненого брата и друга, рассказывая ему о том, что происходило на свете в полях шедших битв – и верил, что все эти добрые и тем больше недобрые вести пробудят того и заставят воспрять из бездн Эйле, куда увлекли его душу незримые тени скайт-ши.
А где-то за толстыми стенами бурры во дворце арвеннида словно еле теплящаяся жизнь трепетал огонёк смоляка, точно рдеющий уголь мерцая в ночи? сквозь оконце в мурах, и отражаясь дрожащими сполохами в синеве чьих-то глаз…
ГОД ВТОРОЙ "…СЛОВНО УГЛИ ПОД ПЕПЛОМ" Нить 1
От смертного сна он очнулся внезапно. Свет вдруг застил доселе незрячие глаза белой режущей пеленой, и в ушах загудел сильный шум: громкий, рассыпающийся на множество звуков – гул тёплого ветра среди горных круч в неодетых ещё яркой зеленью ветках лесов, звонкая песня капели от тающих снега и льда, и радостное теньканье юрких синиц под черепичною крышею теаха – означающие приход живящей природу весны после долгой суровой зимы.
Сильнейшая боль точно иглами тотчас пронзила всё тело, когда Аррэйнэ попытался пошевелиться, и глухой хрип сорвался с пересохших потрескавшихся губ. Беззаботно спавший на стуле подле его ложа юный помощник Буи?ры подскочил как ошпаренный – и то ли со страхом, то ли с изумлением воззрил на очнувшегося из небытия раненого, которого он поил с ложки, обмывал, ворочал от пролежней, подтирал и выхаживал всю эту зиму – особо уже и не надеясь на его возвращение из тьмы костяных ям.
– Вот змеева пасть! Буи?ра меня прибьёт! – пробормотал проспавший внезапное пробуждение Аррэйнэ паренёк, с которого вмиг испарились остатки дремоты. Он схватил из стоявшей на столе плошки мокрую тряпку и торопливо вытер лицо и пересохшие губы больного, искажённые от пронзавшей того сильной боли.
– А-а-х-х… – вот и всё, что вырвалось из его горла, когда Аррэйнэ попытался заговорить – и потерял чувства, вновь проваливаясь в черноту беспамятства.
Помощник лекаря швырнул тряпку в плошку и выбежал из комнаты вон, торопясь к старшему с вестью о внезапном пробуждении раненого.
– Буи?ра!!! Он жив!!! – орал на ходу он, топая по полу ногами в постолах – и с размаху отворив двери лбом ввалился в покой лекаря.
Тот не торопясь перетирал пестом в медной ступе какие-то травы и ягоды с корнем для взваров, напевая под нос что-то грустное, и даже не поднял на крик головы.
– Вот ветрогон – даже сказание про А?врен не дал мне допеть… – недовольно проворчал лекарь, откладывая в сторону пест.
– Чего так расшумелся ты, Гелуд? Дочка мельника улыбаться тебе перестала – или папаша её закрутил твою пику на узел? – хитро усмехнулся Буи?ра.
– Вот ещё, почтенный! Лев… – ученик запыхался, едва переводя дух от скорого бега, – он… там… он…
– Что?! – подскочил встревоженный Буи?ра – решив, что весть недобрая.
– Ожил… – выпалил ученик, и залпом опорожнил стоявшую на столе чашку с водой, поморщившись от солоноватого привкуса.
– Чтоб меня… Живо к нему! – не успевший схватить свою чашку Буи?ра вцепился помощнику в руку и поволок за собой в тот покой их чертога, где вот уж полгода лежал погружённый в сон смерти подобный израненный Аррэйнэ.
Когда он снова очнулся, ощутив на губах холодящую влагу, зрение возвратилось уже окончательно. Перед его глазами нависал низкий, закопченный чадом светильниц дощатый потолок небольшого покоя, залитого солнечным светом из распахнутого настежь окна. Оттуда и плыли те запахи, что вдруг пробудили его, и сейчас заставляли столь долго дремавшее сердце забиться сильнее – перебившие смрад прошлогодней соломы, мочи и его залежалого тела запахи весны, вестники пробуждения всего живого, возвращения света с теплом после долгой суровой зимы. Его дух покинул ту тёмную бездну безвременных Шщаровых нор, куда он погрузился той осенью в миг своей гибели, и теперь воссоединился с обездвиженным и ослабшим за долгие месяцы телом, каждым движением причиняя тяжёлую боль во всех онемевших и потерявших чувствительность членах.
Перед его взором стояли две низко склонившиеся над ложем мужские стати. Память с трудом возвращалась к Аррэйнэ – но лицо старшего из взиравших было поразительно знакомым. Спустя некоторое время точно некая тайная дверца в его голове распахнулась, и образ обрёл имя главного лекаря в кадарнле у горы, Буи?ры из Тадгэ. Второй лик стоявшего тут паренька был Льву неизвестен, но видимо то был помощник.
– А?ррэйнэ! – позвал его лекарь, осторожно вытирая тряпицей со лба липкий пот, которым Лев мигом покрылся по телу, едва попытался пошевелиться – столь сильной была ему рвавшая тело острейшая боль.
– Ты жив, Аррэйнэ – вижу. Лежи пока тихо. Ты можешь говорить? – в голосе лекаря послышалось волнение.
«Да» – хотел было сказать он, но из горла вырвался только сиплый свистящий шёпот. Лев всеми силами пытался вымолвить хоть одно слово, хоть один звук кроме рвущегося с губ стона – но рот будто был стянут незримыми путами, словно в горле застрял липкий столб из застывшего вязкого студня.
– Ты хочешь пить? – нахмурив брови спросил Буи?ра – и помощник не дожидаясь приказа поднёс ко рту Аррэйнэ кружку. Лекарь подхватил раненого подмышки и осторожно приподнял, усаживая на ложе, в то время как паренёк не торопясь поил его тёплой водой, что лилась в горло живящим водопадом, смывая горевший внутри сухой жар.
Аррэйнэ жадно пил глоток за глотком, не в силах утолить душившую его жажду, захлёбываясь и не успевая глотать. Влага стекала струйками на отросшую за месяцы безмолвия и беспамятства всклоченную долгую бороду. Он с трудом опустил глаза вниз – и устрашился собственной наготы и ужасной худобы прежде крепкого и выносливого тела, теперь ослабшего и походившего на обтянутый бледною кожей костяк мертвеца.
– Довольно пока… – Буи?ра отнял от его губ кружку, – ложись, отдохни. Ты всю зиму был при смерти, так вот близок к ней… – он показал два сжатых ногтями пальца, – но не коснулась тебя пасть хозяина ям. Ты можешь говорить?
Голос лекаря вновь стал взволнованным. Буи?ра внимательно смотрел на парня, будто ожидая чего-то.
В горле у Аррэйнэ после питья словно отслоился колючий и липкий комок, который он с тяжестью проглотил, еле ворочая языком. Через неимоверное усилие Лев выдавил из себя шёпотом краткое, но невероятно тяжёлое:
– Да…
И перевёл дух перед следующим, давшимся с тяжестью словом.
– Мо… гу…
Он сам не узнавал своего голоса. Глухой, слабый, с идущим из горла присвистом, похожим на хриплый рык зверя.
С лица Буи?ры вмиг спала тревожная тень, он с облегчением выдохнул.
