– Потерпи-ка, почтенный… Терпел же ты битву с железом в плече, как выходит?
– Да терпеть не могу уж… Как слив обожрался… Ты тяни поскорей, чтобы я за кусты…
– Вот кусты тебе дались… Кохта – ну-ка неси сюда миску какую!
Осторожно раскачивая втулку из стороны в сторону Коннал из Габ стал вытягивать жало, пробившее гранями железные полосы брони и подбойку, и плотно вошедшее между костями.
– Хорошо, что толкать сквозь плечо не пришлось… как по маслу выходит… – бормотал он под нос, вытирая свой лоб рукавом верховницы, – ещё бы поглубже, и выше немного хотя б на полпальца – и вряд ли помог бы тебе я, владетельный. Так ведь рядом от жилы большой угодили, что от самого сердца идёт.
– Рука хоть подвижной останется? – стиснув зубы от боли спросил его Тийре негромко.
– Увидим, почтенный… Дай срок, чтоб зажило. Пальцами ведь шевелишь!
– Шевелю…
– Так значит – те конные их тебя сцелили, что были налево от воинства Вепреубийцы, тот их бок прикрывая?
– Наверное так… стрелков пеших не видел там… Не успел поднять щит…
– И то хорошо – может жало без грязи, если стрелы не тыкали в землю как пешцы, а держали в суме?. Ну-ка, Бедах, плесни ещё винного духа! Пускай рана промоется, чтобы выгнать весь сор и не осталось там ткани с волосьями.
Лекарь извлёк из плеча наконечник, что еле болтался на щепке от древка, и с ворчанием бросил на землю.
– Тьху тебя, Шщаров зуб… Иной раз из пешцев простых я вытягивал лучше железки – а тут был кузнец просто дрянь, так сковал он клин дурно! Но вот как наугад – и в тебя угодило каким-то умёта куском!
– Видно боги вот так наугад по нам метят – как во Льва… в прошлый раз… – отозвался негромко Тийре, чуя в теле вдруг сильную слабость, – а быть может и сами мы слепо встречаем свои же клыки, что для нас Пламенеющий высеял…
У стола, растолкав тут столпившихся слуг и воителей показался верзила в забрызганной кровью броне, сняв шелом с наголовником и отерев лысоватую голову с жутким искривленным шрамом сквозь всю половину лица.
– Владетель – всех взяли в погоне, тех выблюдков… Эиклундгейрд уже наш, все ворота раскрыты.
Тийре, морщась от боли, пытался привстать – но Две Нитки сурово нахмурясь велел ему лечь, не мешая сшивать оголённую рану.
– А Вепреубийцы сыны… с собою как много сумели людей увести? – спросил того арвеннид, морщась от боли.
– В Ормхал – много… – Мейлге презрительно сплюнул, похлопав по поясу, на котором висели за пряди волос два отрубленных «жёлудя» лично сражённых противников, – а Килух преследует прочих. Надеюсь, порубит их к Шщару, скотов…
Рука его стиснула шейную скъюту Шуршащего, поверх полосчатки ярко блеснувшую золотом свитых колец Повелителя Мёртвых.
– Хорошие вести, владетель! – кивнул ему Коннал Две Нитки, стянув узелком стежок нити, смыкающей рану в плече сына Дэйгрэ.
– Где двоюродный… брат твой? Он цел?
– Ушёл с двумя сотнями к западу. Там Сторгейров опять были люди – а для Родри то точно как шило под рёбра.
– Всё он… ищет?
– Никак не уймётся… – угрюмо кивнул их владетелю Мейлге, – на чудо надеется видимо.
Да-снайтанн ещё раз обильно промыл рану терпким, жгущим настоем из мёда, вина и различных трав, выдув его из трубки, надетой на круглый кожаный мех под ладонь человека, и затем велел дать ему новые жильные нити. Ловко снуя иглой, он сшивал оба края, оставляя отток для сукровицы. После взял у помощника чистые льняные тряпицы с вареной мазью из снадобий с мёдом, и обложил ими швы.
– Ты, владетель, прости – всё я сделал как мог по умению.
– Спасибо… почтенный…
– Дай тебе излечения Трое – и хранят от огня кровяного. Перевязки почаще меняй, если я отлучусь вслед за воинством – и не вздумай лезть в битву с рукой незажившей!
– Да какая уж битва… не сдохнуть бы к утру… – ответил ему Неамхейглах, сжав зубы от боли, когда служки целителя ловко крутили ему перевязь вокруг тела.
– Ну чего уж ты так? Брата нашего фейнага Конлойха я зашивал две восьмины, все кишки ему всунул назад в ту дыру от копья лет пятнадцать назад. Вот где было мне дел! А с тобой – на две нитки… так – тьху! – махнул лекарь рукой в небрежении.
– И как… выжил он после?
– Да сдох ведь, собака! – вспылил вдруг целитель, – и не от раны – от глупости… Едва стало лучше – полез на коня, прокатиться зажглось вдруг ему в одном месте, и сил не набравшись на это. Как свалился башкою о камень Маэннан – так мозги разлетелись на все семь шагов! Это уж на две нитки не сшить…
Когда Коннал отправился в стан исцелять и иных тут израненных в битве воителей, а?рвеннид молча остался лежать на носилках в одних ноговицах, смежив взор и забывшись от боли, что незримою жилкой стуча кровотоком теперь отдавалась над сердцем в плече, где пробил его клин.
Хуже слабости было бессилие – и то горькое чувство обиды… Там на поле погибли все вершние воинства Вепреубийцы с самим ним, лежали телами сражённых дейвонов и здешних союзников тысячи павших врагов, путь к оставшейся нынче почти без защиты важнейшей из твердей востока Помежий открыт – а он сам теперь был на пороге у врат в бездну Эйле, встать не в силах как куль из тряпья, сесть верхом и вести войска Эйрэ вперёд, закрепить тот внезапный, как вырванный в этом сражении прямо с зубами из пасти удачи успех… неспособный вновь встать – как в насмешку лишившийся этих возможностей, упускавший из ставших безвольными рук венец власти и тихо уже утекавшую вместе с натёками крови сквозь тряпки завязок саму его жизнь.
– Я пока что… не сдох ещё… нет уж… – прошептал он себе через силу, не желая сдаваться – представляя себе, как недавно так был в миг ужаснейшей слабости Аррэйнэ, кто нашёл в себе силы пытаться подняться опять. Где-то там у горы был его верный друг, раны чьи были даже похуже. Там были все близкие родичи, кто уцелел в ту Ночь Смерти, кто нуждался в вожде и главе дома Бейлхэ в час распри – в защите, в победе в войне. И где-то там была Этайн… и отец её, коему он в эту осень дал прочное слово.
– Я ещё… буду жить… – прошептал он сквозь силу. Дел было много – и даже у врат в темноту он не должен был бросить всё так, лишь жалея себя и сетуя на рок. Привстав сын Медвежьей Рубахи позвал к себе служек целителя, и велел срочно вызвать помощников. Те явились немедля.
– Гулгадд… перо и чернила… принёс?
Кивнув, юный родич владетеля быстро достал из ларца весь чертальный прибор.
– Напиши обо всём для Ан-Шора и Конлойха… Что удачно мы вышли, мохнорылых отбили назад от Помежий… и двинулись к западу. Что взяли в плен множество знатных из разных домов… а в сражении пали все их предводители – сам сын Эльдлейте с потомками, брат скригги Эваров и много прочих…
– А про рану писать хоть, владетель? – озадаченно молвил ему юный Гулгадд, расстеливший набор для письма по столу, чеша острым пером из гуся себе за ухом.
– Нет, Шщаров хвост – врать мы будем! Ты пиши всё как есть… и что Бадарн погиб тоже выведи Конлойху. Только сильно пугать их не надо… Так скажи – не мешало созвать бы всех фе?йнагов, чтобы было им что обсудить ненароком… А я там буду стоя или лёжа – как боги позволят.
Гусиная лепесть надрывно скрипела, когда юный помощник и родич владетеля быстро писал по листу вязь из огма, сплетая их знаки в узор тех словес, макая отточенный срезом край ости в железную плошку с чернилами.
– Бедах, накрой-ка меня хоть рогожей… а то зябну, точно в Эйле ворота уже на пути…
– Сплюнь, почтенный! Потерял много крови, известно – с того и озноб… – второй служка метнулся в намёт взять в вещах одеяло. За это время сопя под нос от усердия юный Гулгадд закончил писать два послания, рассыпая просеянный мелкий песок по густевшим чернилам, чтоб впитать им излишки, и с силою сдул его жёлтую крупку с листов.
– Тащи их скорее к почтенному Фи?ару… пусть немедля отправит с гонцом до горы. Или с птицами… будет скорее…
– Понял, владетель – исполню! – Бедах схватил оба свитка посланий, где их арвеннид вывел ослабшей рукой свои имя и чин, и сняв с шеи печать на цепочке приложил её к письмам поверх восковин, сделав оттиск.
– Теперь давай проще пиши… для Стремительных Ратей и прочих – что сейчас пару-тройку седмин я навряд ли ездок. Пусть действуют сами и пишут мне чаще. Я пока буду тут, у дейвонского Э?иклундге?йрда – чтобы гонцов сюда слали с вестями.
– Всё понял, почтенный, исполню.
– И дай-ка ещё я одно напишу – туда же к горе… пока силы остались.
– Кому хоть?
– Там есть кому принять… Подвинь-ка мне свиток поближе… – Тийре взял в руку перо.
– Эй, слушай, Бедах – тащи-ка вина… Может чуть полегчает, а то плечо ломит… – попросил он другого помощника.
– Понял, владетельный! Живо найду!
Юный Гулгадд взглянул на владетеля, стиснув в пальцах второе перо.
– А в Глеанлох писать? Для…
– Не надо… – Тийре вскинул ладонь, несогласно мотнув головой, и едва завершив пару строчек письма до горы распростёрся без сил на нагревшихся досках носилок.
Когда трое гонцов ускакали из стана, устремляясь на запад и юг к ожидавшим их писем вождям и владетелям, то терзаемый болью и зревшим в нём жаром от раны сын Дэйгрэ уснул, ощущая прохладу задувшего ветра. Сколько спал он так – боги лишь знали – но вдруг а?рвеннид снова очнулся, размежив глаза.
Огромная птица, что села к нему на колено, больно кольнула своим твёрдым щипом, заставив проснуться сквозь слабость и жар. Сперва в лучах солнца она показалась вся чёрной как смоль или сажа – и а?рвеннид было решил, что к нему уж летит вороньё, кто обильно пирует на поле сражения, где были облеплены птицами трупы всех павших, и сюда доносясь галдежом птичьей стаи.
– Брысь, тёмная… рано ты слишком явилась! – разозлился вдруг Тийре, сквозь слабость махнув резко правой рукой, отгоняя тревожившую его вестницу из уделов теней, чьи врата нараспашку наверное были уже где-то рядом. Но птица настырно сидела на теле, нахально смотря ему прямо в глаза – и тут он сумел рассмотреть, что была она белая с серым, и крылья топорщились больше воро?ньих.
С гулким стуком в доску подле ляжки вонзилась стрела, и сын Дэйгрэ в волнении вздрогнул. Птица с пронзительным вскриком взметнулась с ноги, скрывшись в небе, и а?рвеннид резко привзнялся, взглянув на честившего хищную вестницу Гулгадда, который держал в правой лук.
– Брысь… чтоб тебя! – тот грозил кулаком улетавшей к восходному краю небес птичьей тени, и повернулся к парнишке.
– Метишь стрелы ты… худо… Ворону не снял даже сидя…
– Да какая ворона, почтенный! – обиженно возразил паренёк, – рыбоедка проклятая! Здоровенная чайка – я в жизни таких не видал! Говорят, что такие на море закатном гнездятся, или в Гвин-э?байн речищах к югу, где много воды. Как сюда залетела такая – умом не пойму!
– Я уж было решил… что за мной вороньё… – Тийре опять опустился без сил на носилки, откинувшись головой навзничь.
– Ну хотя бы не вестников Эйле узрел ты, почтенный, кого Марв-Буа?йртэ шлёт людям! Журавля я бы точно уметил!
– Не хвались… а чеши-ка ты лучше к стрелкам, и руку набивай… чтоб в другой раз уметить. Как… дейвонов дырявить так будешь?
– Научусь – обещаю, почтенный!
– Говоришь… была чайка?
– Она самая. Вот уж к чему бы? К дождю видно… – почесал за ухом юный родич владетеля, возвращаясь в намет и в пути вспоминая приметы про птиц.
Тийре ему не ответил, вновь впадая в тяжёлую дрёму. Он-то птиц таких видел – но лучше б не зрил, как и во?ды лежавшего в чаше меж взгорий Глеанлох, взору одних женских глаз так подобные цветом их волн…
Солнце залило сияющим светом давно уж не спавший с утра ходагейрд, освещая проезды и площади торжищ. Свежий ветер с востока будил горожан, раскрывая порывами ставни, вороша занавеси? окон, обдавая прохладой. Трепетали в порывах его стяги ёрла и верных владетелю Скъервиров прочих семейств, развеваясь над твердью мурованных хугтандов Верхнего города.
Юный Бродди вприпрыжку бежал по умощенным рубленным камнем проездам, знакомой с годами дорогой спеша из Хатхалле к чертогам купцов и искусников, что раскинулись чередом дворищ среди ходагейрда по Среднему городу. За спиною остались ворота стерквегга, где вершил отец – и мальчишка минуя его пропустившую стражу пустился вперёд, волоча за собою плетёную сетку корзины.
Мать по-прежнему часто сидела за кольцами пял, находя на то время меж ворохом хлопот присмотра за Бродди и сёстрами, что смешно шевелили ручонками в малой кроватке – и всё так же опять отсылала его в городище к почтенному Лейфу. Тот всегда привечая мальчишку давал серебро за ручные труды, что она вышивала купцу на продажу. Хоть давно уже не было им в том нужды, когда мама в ту осень в святилище молвила «да» и вложила ладонь в узловатую крепкую руку отца, где священное жало ножа в час обряда связало их кровью – и в чьих силах теперь было дать им монет и одежд сколько жаждет душа, чьи чертоги стократ были много светлей за их прежний сгоревший в пожарище Огненной Ночи тот сумрачный угол в Хатхалле, где как тень испарилась в дыму и та память о том человеке, чей насмешливый пристальный взор он встречал по ночам много лет. Но и снова как прежде в руках её нить непрерывно бежала по ткани, прочно там выводя свою точную дивную вязь, отправляя подросшего Бродди на торжище к старому Лейфу за новыми горстями хрингуров. Ибо боги лишь знают, что кому суждено наперёд – будь ты хоть бы последний бедняк или сам всевладетельный ёрл…
Минуя дома и богатые лавки для торга ткачей он слыхал из-за стен скрип тяжёлых педалей станков и удары их бёрдов по туго натянутым нитям утока. Непрерывно бежали средь них челноки. Пахло вымытой шерстью и льном, что сплетались в руках у искусных ткачей и ткачих в их труды, кои порой украшали и стены покоев владетелей Скъервиров.
Со дворов оружейников били удары железа в железо, шуршали точильные камни и мокрый гладильный песок, тяжким вздохом сопели меха. Пахло дымком от горевших в горнилах углей, распаренной или продубленной кожей и резким тем духом закалки металла в кипящих маслах. Там рождались клинки и броня для первейших из свердсманов, оставляя на них знаки собственных рук того мастера, кто сваял из железа прочнейшую кожу доспехов и те смертоносные зубы, что её пронизают в несущем лишь гибель укусе своих ненасытных клыков острых жал – держать кои он мог уже пробовать вместе с отцом, пусть пока что владея лишь палкой с копьём.
Там, где жили искусные резчики камня, раздавались удары зубил и железных резцов о породу, и надрывно скрипели лучковые пилы, вгрызаясь в намоченный мягкий ракушечник плит и брусков. От шевцов одеяний звучали из окон частившим надрывистым стрекотом ножницы, разрезая по меркам очерченных мелом раскроев богатую тонкую ткань.
Но и ткань та лишь серая с бурым и ставшая белой под солнцем и в варе из щёлока нить – кою сделает яркою тихий и прочим невидимый труд, каким славен был Лейф Лейдиле?нгур из Фрекиров, чей не столь уж заметный средь прочих богатых строений чертог показался вдали. Там, в укромных покоях на нижнем поверхе в дубовых чанах и лоханях средь вара и чистой холодной воды и рождалось то дивное таинство, каковое он с детства постиг от родителя, бедным искусником прежде прибывшего в Вингу в правление Хъярульва – но теперь став богатством быть может не больше иных много в том преуспевших красильщиков, но почётом и славой средь тех их наверное первым. Звуков там было только плесканье воды, кою долго взбивали мешалки ручных лепестей из тяжёлого прочного ясеня, перед тем как готовая ткань трижды в чане побыв отправлялась на древки сушилень – зато запахи нравились Бродди сильнее иных.
В доме Лейфа всегда пахло травами – как в покое у старой искусницы Соль, к кому вечно ходила с ней дружная много лет мать. В дощатых бочонках и прочных глиняных жбанах под накрывками тихо хранились коренья, листва и цветки разных трав и кустов, на подносах и досках до годности сохли различные ягоды, стебли, полоски коры и червец. Всё то дивное, знамое Бродди добро из их здешних уделов – вайда, марена, кислянка, алкана, лишайник, крушина, ольха, резеда, кора тополя, хвощ, бузина, среброцвет – и из разных краёв и далёких земель за горами и Морем Травы на востоке, чьих названий он даже не знал – но чья тайная сила могла ярче прочих окрасить обычную скучную ткань, заставляя и ёрла платить серебром за подобный ярчайший расцвет.
Старый Лейф – невысокий, хромавший на левую ногу почтенный мужчина в годах, что окрасили серым его бороду – всегда рад был мальчишке, угощая того чем-то дивным на вкус из нездешних уделов – кисло-сладким плодом, что рассохся в меду – и опять принимая корзину с цветными трудами от Гвенхивер щедро давал серебро, не стесняясь хвалить её вышитый труд, кой ему приносил денег больше чем ткань для простых горожан.
И сейчас, когда мальчик опять постучался в ворота их дома, тот открыл ему двери, с усмешкой встречая ребёнка, потрепав его вихры волос и почти по-отечески обняв.
– Вот и малый наш ветер примчал ко мне снова! Много ль мать твоя портила глаз за иглой и нитя?ми, достойный – признайся как есть?
Бродди робко стеснялся того, что почтенный красильщик порой говорил с ним как с взрослым, а не как с ребёнком – и ответно кивал головой, подавая корзину со скрутками вышитых тканей.
– Ну, храни ей здоровье Гефадринн – раз не знает покоя она и теперь, став женою такого достойного воина и дав жизнь твоим сёстрам. Я уж сам от тех слухов, как там тяжко она разрешалась, стал седым точно лунь, – он шутя провёл дланью по редким уже волосам головы.
Бродди помнил, что сед был достойный красильщик уж сколько его мальчик знал – и учтиво кивая благодарил доброту Лейдиле?нги?ра, что тот так был все годы широк своим сердцем к их матери.
– Что богатство и слава? К чему мне те лари, раз беда на кошель не взирает? И я сам был богат дважды больше когда-то – но людской добротой лишь доселе живой. Помогли мне однажды в беде – с тем и я помогаю чем в силах иным, как и должно… – Лейф с усмешкой растягивал завязь мешка с серебром.
– Как ты сам – научился как свердсман владеть и мечом стало быть?
– Лишь копьём… – засмущался взволнованный мальчик, принимая отбитые хрингуры в собственный кошель и почтительно преклонив голову перед купцом.
– Ну лихо? ли начало? Я ведь тоже сперва красил хуже пьянчуги, что в золе верховницу измазал свою. Вот клянусь бородой Всеотца – ещё может быть сам я услышу как имя твоё назовут среди свердсманов первым; и враги твои рухнут как скалы на пыль – что и лучший наряд из моих же цветов того алого славы твоей за её ярче вкрасить не сможет!
– Разве зрящий вы сам, чтобы это предречь? – Бродди взглянул в глаза старого Лейфа.
– А им нужно ли быть, чтобы зрить кто ты есть – что ты сам не из тех, кто горшки во дворце протирает? – Лейдиленгур взглянул в глаза Бродди – ярко-синие точно у матери.
– Помни лишь – что твой долг защищать тех кто дорог тебе… и обид их врагам не прощать…
