Ветер стремился с востока, развевая воздетые стяги владетелей Бейлхэ, что вились средь намётов. Стан гудел, встречая загоны пришедших с Помежий союзных земель подкреплений, что сдержали напор подошедшего нового воинства орнов, преломив его в битве у Белой Скалы и теперь подойдя к уже взятому прошлой седминою Эиклундгейрду. И в том общем волнении мало кто разглядел в одном малом загоне под синими стягами две чьи-то стати без стали брони, лишь в тяжёлых покровах плащей-верховниц поверх плеч.
– Ты ведь знаешь кто я?
– Да – наслышан, почтенная. Сам ведь буду из Клох-кнойх…
– Так будь добр, пропусти к нему – честь с хвалой тебе за рассудительность.
Здоровяк Хидд Гора из Клох-кнойх, сам служивший у Конналов прежде – а родня говорила порой, что и сами они из их ветви побочной – мало ль с кем их прабабка на сене лежала, раз была в девках так хороша – седмину стоял среди стражи, охраняя копейно намёт их владетеля, изловившего жало в бою с мохнорылыми. Без труда, хоть не сразу узнал он их фе?йнага старшую дочерь, что была прежде дома в Глеанлох – и твердили ему земляки, что сосватана уж за кого из сынов им союзных Лабра?йдов – а теперь вдруг стояла пред ним возле входа, появившись с рассветом в загоне от Конналов, что последними прибыли конно сюда, направляясь из Каменной Кручи. Потому-то сперва и опешил сын Киана-конюха, не признав поначалу её под плащом с наголовником, и одетую просто, в дорогу. Лишь как сняла со лба ткань чепца, то похожей вновь стала на деву – как упала на плечи тугая коса в золотой рыжине.
– Так не велено, гэйлэ… – нахмурился стражник, точно взвесив в уме – кого же ему слушаться нынче, – да и он не один там…
Глаза цвета волны на Глеанлох вспыхнули словно кострище.
– Я так, значит, две ночи в седле проскакала – а он со служанками тут забавляется?!
– Что ты – что ты, почтенная?! – округлил взор стражник из Конналов, – да вчера лишь как жар с него спал! Какие тут девки, опомнись? Да и нет их у нас – вот Тремя присягну! К нему Вёрткий прибыл с донесением…
– Ага – врать ты мне будешь! Как ехала – видела я, сколько баб у вас в стане – и половина уж точно не жёны кого-то! – фыркнула гостья.
– Ты как будто считала, почтенная…
– Ладно, так уж и быть – пропусти-ка, посмотрю хоть за ним, дураком подстрелённым… – взволнованно проговорила дочь фе?йнага Конналов, устремляясь к намёту.
– Как ты можешь так, гэйлэ – о самом так о нашем владетеле? – проворчал изумлённый тем стражник, боченясь с неохотой перед напором легко оттолкнувшей его дочери Кадаугана из Глеанлох.
– Я ещё не сказала «набитым»! Это тебе он владетель – а я помню как с другом своим упокойным из Килэйд они крали сливы в садах у горы – и на пару затрещин моих получали, когда не делились. Ну не стой же, пусти, будь уж добр – не довольно ль расспросов? Я лекарство ему привезла… – она приподняла в руках небольшую суму, но довольно тяжёлую с виду и полную разных мешков с бутыльцами.
– Ты сама как лекарство, почтенная – или отрава… – сдавшийся стражник отступил вбок, оставив путь к закрытому пологу намёту открытым, – не отправь его хоть в Тёмный Дом от заботы… Совсем он ослаб в эти дни.
– Честь с хвалой тебе, что понимаешь! Не забуду твоей рассудительности.
– И тебе ветра в спину, почтенная, – он преклонил перед ней голову.
Приподняв серый полог намёта дочерь Кадаугана неслышно шагнула в проём, так же легко опустив за собой ткань двери.
– Вот так встреча, почтенная! Честь с хвалой тебе! – произнёс ошарашенный Килух из Бранн, сидя подле лежавшего а?рвеннида, с кем вёл речь о последних сражениях этой седмины.
– И тебе же, достойный, побед на пути! Твоему многославному деду привет передай от меня, как с ним встретишься снова.
– Передам, передам… Гэйлэ, ты же дома была лишь три дня как? Или врут?
– Ты же знаешь, почтенный, какие там ветры у озера. Села проехаться малость, а дунуло так, что Помежья как пёрышко я пролетела. Вижу – славно же владетель наш лечен… – взор её полыхнул словно пламя, впившись прямо в лицо так и смолкшего сына Медвежьей Рубахи.
– Ты, почтенный, когда хоть повязку менял? Или нет рук, что прибыть мне пришлось?
– Ты, достойная, в этом толк знаешь – и лечи его, раз прибыла… – засмущавшийся Килух умолк, поспешив удалиться – поняв, что он лишний тут подле разгневанной дочери фейнага Конналов, от которой теперь хоть ты печь без угля разжигай. Хорошо что вина не принёс на беседу с владетелем – а то точно уж вышел бы мокрым до пят с черепками на вихрах.
– Что приветить не рад? Или в час я не тот появилась?
– Думал я, что ты дома в Глеанлох… как Железный рассказывал прежде.
– Так и есть… Уж и думала прежде, что сам от меня ты отторгся – и прямо ждёшь, как с Лабра?йда сынком мне там руки окрутят.
– Зря приехала ты… – нахмурился Тийре, – ведь отец будет в гневе.
– А я? Уже и забыла, как ты с лица выглядишь… Лишь узнала, как Лу?айнэ мне из Клох-кнойх принесла, что тебя подстрелили дейвоны – так к скайт-ши мне та свадьба дрянная! Прискакали сюда как смогли, с дяди Фиара конным загоном уехали тихо…
– Ты и Луайнэ тоже из дома забрала?! – округлил глаза Тийре, опешив от этих известий.
– А-а-а – про неё ты первее пытаешь, выходит? Знала бы я, что меня так приветишь – то сама прискакала б в тот день, вместо лекаря вырвать их жало – и тебе же всадить кой-куда! – взор её снова вспыхнул как пламя.
– Да я просто спросил…
– Ну-ка, хватить глазеть – или сдохнуть от гноя ты жаждешь, дурак? Рубаху снимай! – она властно взяла в руки свежие тряпки из льна, принявшись снимать с плеча Тийре повязку, что уже задубела от старых кровавых натёков.
– Ты хоть скажи – чем же я провинилась? Что ни слова уже от тебя не слыхать за весь год? – вопросила она, завершив своё дело и бросив засохшие гнойные тряпки в горшок от воды.
– Вот не знаю – поймёшь ли… Я в ту осень отцу твоему слово твёрдое дал, как владетель – что…
– Ты с отцом моим дело имеешь – или со мной? – оборвала она его дерзко.
– О войне у нас дело с ним будет… – нахмурился Тийре, оставшись полулежа и ощупав как плотно сидит по плечу чистая перевязь под надетой рубахой.
– Ну и как – своё слово сдержал он? Много конных ты вместо меня получил от отца? – став руки в бока вопросила его с вызовом в голосе Этайн.
Тийре лишь промолчал.
– Что же – раз конные дома остались, вместо них я к тебе прибыла. Только вижу – не рад ты размену? Или новую к сердцу нашёл, чтоб скорее забыться?
– Вижу, что не забыл… Тогда что тебя гложет? – помолчав на его бессловесный взор вбок негромко спросила она, приближаясь – взглянув ему прямо в глаза.
– Прорицание было дано мне почтеннейшим… – сказал Тийре негромко, – что пасть может мой дом из-за женщины…
– Значит, имя моё он тебе там назвал? – вопросила с горячностью Этайн.
– Не назвал…
– Так чего ты решил, будто я тому буду виной? Или стух весь огонь, и зола мне осталась – что за волей богов ты укрыться решил?
– Нет твоей там вины – только нет и согласия, какового отец твой не даст нам вовек. А теперь и подавно… А без этого толк ли пытаться, раз другие все нам то же самое скажут?
– Ты отца моего не умаслишь. Тут не он, а жена его зла – и она его к ссоре толкает. Хоть бы сдохла змея эта Гвенол! – вдруг озлилась она в один миг, и лицо Этайн вспыхнуло.
– Не подумай, что мира я с ней не искала – только с детства его не нашла с моей мачехой властной. А отец мой как хвор на трясучку, под её руку пляшет всегда… Так что толк тебе ждать, как изменит он слово – если он и того не сдержал, не дав помощи войском?
– Что же хочешь ты, Этайн? – вдруг спросил он её напрямую.
– Быть с тобой. С тем и прибыла я, раз не понял ты сам, дурачок…
Молчание долго стояло под сводом намёта.
– Прежде был ты храбрей – как обычным десятником дочери фе?йнага жаждал добиться. Что же теперь ты молчишь, Тийре – словно всё позабыл? Там при встречах у озера был ты смелее… А теперь обнять даже боишься.
Она смолкла на миг.
– Или так ты страшишься отца и владетелей прочих укоров, что прочь выгнать меня сам решишь? Не получишь ты помощи Конналов, тщетно не жди – не поддержит отец тебя в распре, не даст он людей. Так хоть я буду подле тебя – и неважно мне уж, что про нас с тобой скажут…
– Разве должно для дочери фе?йнага так говорить? – поразился услышанным напрямо Тийре, – что готова семью ты отринуть?
– А разве фе?йнага дочерь не женщина, что полюбить она сильно кого-то не может – что на жертву такую пойти не готова, если мил ей стал кто-то достойный? Я в Глеанлох уже не вернусь, пока мачеха жива – не простит меня та, и отец вслед за ней, – она смолкла на миг, глядя Тийре в глаза.
– А за Лабра?йда я в жёны идти не хочу…
Дочь Кадаугана молча смотрела в глаза сына Дэйгрэ, не сводя с него взора.
– Я свой выбор сверши?ла. Выбор твой за тобой. Хочешь – буду с тобой, не женой так любимой – и плевать на чужие слова. А не хочешь – уж не обессудь… нет мне дома в Глеанлох. Если тебе не нужна я, так может другому кому в твоём воинстве баба нужна.
Она смолкла на миг, проглотив комок в горле.
– Всё сказала тебе – ты теперь и решай…
– Говоришь – слов не сменит отец? – наконец спросил Тийре, промолчав долгий час – лишь встречаясь с ней взглядом.
– Лишь бы ты своих слов не сменил – что меня ещё любишь…
– Если так – то к чему нам слова? Дай обнять тебя хоть в пол-руки, что осталась цела…
Этайн вдруг улыбнулась, расцвив точно мак – и без стеснения села ему на колени, прижавшись к своему мужчине всем телом.
– Вот что, Тийре – забудь про служанок. Видала я прежде, как падок отец был на баб – и такого для нас не хочу. Нет такого у них, чего я бы тебе не дала… – она обвила сына Дэйгрэ руками за шею, столкнувшись с ним лбами, и нашла его губы своими.
– Владетель – прибыл вестник от Каллиаха! – в этот миг распахнулся полог их намёта, и под своды вбежал вестовой, замерев на пороге.
– Брысь! – сурово впилась в него взором Этайн, повернув на вошедшего голову, – и до ночи не смей нас тревожить – если только сам весь Дейнов род сюда с войском не явится! И сестру мою в стане никто чтобы обидеть не смел! Понял?
Гонец лишь согласно кивнул и стремительно скрылся за пологом. Только топот сапог затихал вдалеке. Вновь Тийре с Этайн остались одни.
– Ты не думай – я вовсе не дура, и верёвок ведь вить из тебя не хочу… Пусть я фе?йнага дочь – но как умерли братья и мать в лето мора, и взял мачеху он себе в дом – то всего добиваться самой мне пришлось, пусть и звалась наследницей Конналов. Просто дорог ты мне – и был мил и десятником. И молчать я умею коль нужно… – негромко шепнула она, взяв ладонями Тийре за щёки и приблизив к своим полыхавшим губам, жадно впившись в его.
– Раньше был ты смелее… – шепнула она, находя его пояс поножей ладонью, – просто быть с тобой рядом хочу – хоть женой, хоть ты как назови. И пусть так, не женой тебе буду – но не мне здесь бояться укоров, что иные меня нарекут хоть в глаза потаскухой.
– Пусть посмеет кто только – я… – вспыхнул Тийре.
– Плевать мне что скажут. Я зимою так зла на тебя была, пожелала в запале недоброго – и то боги услышали вдруг… – пальцы Этайн коснулись завязки на ране в плече сына Дэйгрэ.
– И себя за дурные слова прокляла, как узнала про то, что ты ранен, при смерти лежишь тут один – и как с Аррэйнэ тоже проститься с тобой не успею. Ну а боги возьмут всё равно с нас что жаждут – так зачем и их гнева бояться…
– Пусть возьмут – ведь и так цену мы уже платим… – он промолвил негромко в ответ, расплетая ей косу с завязками платья, – …чем бояться того, что быть может лишь будет. Плевал я на проклятья… Иди ко мне, Этайн.
Ветер рвал ветви чащ, завывая в дубраве. Словно ветер бывают иные людские слова – те, что тучи сгущают над нами или рвут их на клочья, прочь вдаль отгоняя… Не прозреть это даже в знаменьях богов, что слепы и глухи к всем чая?ньям их смертных детей. Сами люди пути свои торят, храня в сердцах хрупкую веру, что будут способны они это свершить – всякий по собственным силам.
Ночь легла над простором холмистых равнин, серебря светом звёзд и взошедшего тонкого месяца спящий простор. Тихий ветер, доселе дремавший в колючих ветвях чернолесий, вдруг ожил, пригибая деревья к земле. Забренчал незатворенный ставень окна, и едва лишь уснувший мужчина проснулся. Он лежал, так и сникнув на ложе в одежде, лишь сняв сапоги – и устало поднялся на ноги, когда в его дверь застучали.
– Почтенный, открой! – долетел шёпот служки.
– Что там, Лойх? Сын вернулся?
– Да нет же! К нам прибыла птица.
– От горы? – рука вставшего пальцами взялась за ручку засова.
– Была бы рябая, я бы не стал и будить, как мне Фийна велел…
– Сколько раз говорить дураку – от горы летят пёстрые… Если эти – немедля буди. Ты что, Лойх – кривоглазый? Различить рябый с пёстрым не можешь?
– Да ни та, ни другая, почтенный! Там чёрная!
Рука резко открыла засов. Лойх испуганно смолк, встретив пристальный взгляд их хозяина. Отняв от груди голубка он отдал птицу в руки того, отдалившись на пару шагов от дверей, выжидая.
Человек осторожно взял птицу в свои узловатые пальцы, и бережно снял с её лапки пропитанный воском защитой от влаги немалый в размерах мешочек. Развязав петли плотных завязок он вынул послание, сев на резное дубовое кресло, пока Лойх торопливо бил кресивом, слабыми искрами в трут разжигая огонь и его раздувая из тлевших жаринок. Загорелась светильня, и сумрак кольцом отошёл от стола, затаившись тенями в углах. Отблески света легли на свисавшее знамя их дома, где алый багряным огнём извивался вкруг чёрного.
Человек долго, медленно, вдумчиво рыскал глазами по знакам послания, повернувшись тем боком, каким видел лучше. Лицо его было как камень – непроницаемо твёрдым, прорезанным сеткой глубоких морщин.
– Фийну живо сюда. Если даже на бабе своей он сейчас – пусть немедля слезает. Есть срочное дело ему.
