– Произносится «креп», – объясняет он. – Это тонкие блинчики с начинкой: внутри масло и сахар или шоколад, или фрукты.
– Интересно, – говорю я.
– Просто фантастика, – подхватывает Джейкоб.
Мама достает несколько белых и желтых монеток.
– Глупо быть во Франции и не попробовать, – замечает она, и мы встаем в конец очереди. Когда мы подходим ближе к прилавку, я вижу, как человек тонким слоем размазывает жидкое тесто по широкой сковороде.
Он спрашивает что-то по-французски, глядя на меня, и ждет ответа.
– Chocolat, – отвечает папа. Чтобы это понять, не обязательно знать французский.
Человек стряхивает нежный блинчик со сковороды, поливает жидким шоколадом из половника, сворачивает эту красоту пополам, потом в четыре раза и укладывает в бумажный фунтик.
Папа расплачивается, и мама берет блинчик. Мы идем к белым столикам, которые стоят вдоль аллеи, залитой праздничными огнями, и садимся.
– Ну вот, – мама торжественно вручает мне блинчик. – Знакомься.
Я откусываю кусочек. Рот наполняется горячим сладким тестом и вкуснейшим шоколадным соусом. Так просто – и удивительно вкусно! Мы сидим, передавая блинчик друг другу – папа откусывает огромные куски, мама вытирает с носа шоколадную кляксу, а Джейкоб, широко открыв синие глаза, смотрит на колесо обозрения – и я чуть не забываю, зачем мы здесь. Фотографирую родителей на фоне ярмарки и представляю, что мы просто приехали сюда на каникулы.
Но тут же слышу за спиной постукивание, ощущаю, как давит на плечи Вуаль, и мое внимание привлекает самая темная, неосвещенная часть парка. Она тянет меня, зовет. Раньше я думала, что на ту сторону Вуали меня тянет обычное любопытство, но это не так. Теперь я знаю – это кое-что другое.
Предназначение.
Джейкоб переводит взгляд на меня.
– Нет, – говорит он, хотя я уже на ногах.
– Все в порядке? – спрашивает мама.
– Ага, – отвечаю я. – Мне в туалет нужно.
– Нет, не нужно, – шипит Джейкоб.
– Я видела, он сразу за киосками с едой, – показывает мама.
– Кэссиди, – умоляюще скулит Джейкоб.
– Я скоро, – говорю я родителям.
Папа кричит мне в спину, чтобы я не заблудилась.
– Не заблужусь! – кричу я в ответ.
Папа провожает меня строгим взглядом. Я все еще не до конца завоевала их с мамой доверие после той истории, – когда я никак не могла выбраться из-за Вуали и ради того, чтобы вернуть себе жизнь, вынуждена была сражаться с призраком, спрятавшись в открытой могиле. По версии родителей, я тогда убежала без разрешения, и через несколько часов меня нашли на кладбище, где я учинила разгром.
Что в лоб, что по лбу.
Я торопливо пробегаю мимо киосков и сворачиваю с основной аллеи направо.
– Куда мы идем? – опасливо спрашивает Джейкоб.
– Хочу проверить, не бродит ли здесь Жан Живодер.
– Шутишь?
Но я не шучу. Сую руку в задний карман, проверяю, на месте ли мой медальон-зеркальце. Это прощальный подарок от единственной знакомой мне «промежуточницы».
Лара долго ругалась бы, узнав, что я таскаю зеркало в кармане, а не ношу на шее. Она говорит, что люди вроде нас не только охотники, мы – как магниты для духов и привидений. Зеркала действуют на всех призраков, и на Джейкоба тоже, поэтому я и не ношу медальон на шее. Хотя Лара, наверное, считает, что поэтому мне следует его носить.
Следует признать, Джейкоба она недолюбливает. Не одобряет.
– Лара вообще ничего не одобряет, – язвительно замечает Джейкоб.
Они не ладят. Или, скажем так, расходятся во мнениях.
– По ее мнению, – рычит он, – мне здесь не место.
– Ну, на самом деле и правда не место, разве нет? – шепчу я, наматывая на руку цепочку медальона. – А теперь пойдем искать Жана.
Джейкоб мрачнеет, даже воздух вокруг него идет рябью от его неудовольствия.
– Такой был хороший вечер…
– Брось, – я сжимаю зеркальце в кулаке. – Неужели тебе не интересно?
– Вообще-то, нет, – Джейкоб упрямо складывает руки на груди. – Совсем не интересно. Я бы с радостью никогда этого не…
Но я больше не слушаю.
Я протягиваю к Вуали руку, отвожу ее в сторону и делаю шаг вперед.
Мир вокруг меня…
…исчезает.
Ярмарочные огни, люди, звуки и запахи летней ночи… Все исчезает без следа. Я падаю. Погружаюсь в ледяную воду, легкие обжигает холодом. И вот я уже снова стою на ногах.
К переходу я так и не привыкла.
И не уверена, что смогу привыкнуть.
Выпрямляюсь, делаю судорожный вдох, а мир тем временем снова появляется вокруг, странный и тусклый.
Я за Вуалью.
В промежутке.
Здесь тихо и темно, уже совсем ночь. Ни ярмарки, ни веселой толпы. Клочья тумана тянутся над травой. Темень такая, что я почти ничего не вижу.
Секундой позже рядом появляется Джейкоб, он по-прежнему недоволен.
– Мог бы не приходить, – говорю я.
Он водит ногой по траве.
– Вот еще.
Я улыбаюсь. Двадцать первое правило дружбы: друг не бросает друга по ту сторону Вуали.
Джейкоб здесь выглядит по-другому – полнокровный, яркий, и я больше не вижу сквозь него. Зато я, наоборот, становлюсь серой и не такой плотной, как была. Мои краски поблекли, выцвели. Только одно бросается в глаза: ленточка света ярко сияет в моей груди.
Это не просто ленточка, это жизнь.
Моя жизнь.
Она светит ровным голубовато-белым светом, а если бы я сунула руку в грудь и вытащила ее, словно наглядное пособие на уроке, вы бы увидели, что она с изъяном. Там, где ее разрывали пополам, остался маленький шов. Я сложила половинки вместе, и пока вроде бы все работает нормально, но у меня нет никакого желания проверять свою жизненную нить на прочность.
– Ну ладно, – Джейкоб вытягивает шею, – по-моему, здесь никого нет. Давай вернемся.
Я и сама нервничаю не меньше, но не уступаю. Здесь кто-то есть. Должен быть. И может быть, не один. Так уж устроена Вуаль: она возникает, только когда рядом есть призрак. Это что-то вроде занавеса, отделяющего живых от сцены, на которой привидения снова и снова проигрывают последние события своей жизни – то, что случилось с ними и не дает перейти дальше.
Мои руки тянутся к камере на шее, и зеркальная подвеска в руке звякает о металл корпуса. Звук эхом отдается в темноте.
Мои глаза привыкают к темноте, и я вижу, что здания вокруг парка нет, оно исчезло, стертое временем – если, конечно, оно уже было тогда построено, – или границами этого конкретного промежутка, кому бы из призраков он ни принадлежал.
Остается понять, в чью жизнь – или, скорее, смерть – мы попали.
Ночное небо светлеет, озаренное слабым оранжевым заревом.
– Ой, Кэсс! – ахает Джейкоб, глядя поверх моего плеча.
Я поворачиваюсь и замираю от удивления.
Жана Живодера там нет, зато есть дворец.
И он охвачен пожаром.
Глава третья
Значит, туман – это вовсе не туман, а дым.
Поднимается ветер, и огонь разгорается сильнее, вокруг темно от сажи. Я слышу крики, стук каретных колес по камням. Сквозь дым различаю несколько человек на лужайке, они смотрят на пожар.
Я подхожу ближе, поднимаю фотоаппарат и делаю снимок.
– Кэсс… – голос Джейкоба звучит глухо. Повернувшись к нему, я не вижу ничего кроме дыма.
– Джейкоб! – зову я, кашляя. Дым дерет горло, заползает в легкие. – Где…
На меня кто-то налетает. Я падаю на траву, мужчина роняет ведро, которое тащил. Оно катится по земле, разбрызгивая что-то черное, противное. И я сразу понимаю, что мы попали именно в его историю за Вуалью. Всё остальное здесь – лишь декорации, все остальные – всего лишь куклы, а в глазах этого мужчины, когда его взгляд падает на меня, я вижу огонь страдания.
Я неуклюже поднимаюсь на ноги, хочу поднять медальон, чтобы отправить призрака…
Но на моем запястье нет цепочки, и зеркальце не качается, как маятник…
Я верчу головой, всматриваясь в то место, где я упала – вот оно, зеркало, блеснуло в траве! Видно, соскользнуло. Только дотянуться до него я не успеваю. Призрак хватает меня за ворот, тащит к дереву. Я пытаюсь вывернуться из его рук – но, хотя он дух, а я нет, Вуаль уравнивает наши силы.
– Джейкоб! – кричу я. Мужчина злобно выкрикивает что-то по-французски. Что именно – загадка, но в его голосе такая злоба и ненависть, что и без слов все ясно. Вдруг он замирает, увидев камеру, которая болтается у меня на груди.
Нет, его привлек не фотоаппарат, с ужасом понимаю я. Нить. Голубовато-белое свечение моей жизни. Он тянет руку, а я отчаянно извиваюсь, вырываюсь из жадных рук…
– Эй! – раздается знакомый голос. Призрак оглядывается, а Джейкоб ловко нахлобучивает ему на голову ведро.
Человек шатается, смола течет по его лицу, и я, рванувшись, падаю. Оказавшись на свободе, я хватаю упавший медальон. Полуослепший призрак на ощупь бредет ко мне.
Я снова поднимаюсь на ноги, как щит выставив медальон перед собой.
Призрак внезапно останавливается, его внимание приковано к поверхности круглого зеркала.
Лара объяснила мне: зеркала отражают правду. Показывают призракам, каковы они на самом деле. Зеркало помогает заманить призрака в ловушку, но в нужное место его отправляют слова, заклинание. Всего неделю назад я и не знала, что такие слова существуют, ничего не знала о власти зеркал, о нитях жизни. А сейчас я стою перед призраком и… и вдруг понимаю, что в голове у меня пустота.
Я не могу вспомнить заклинание.
В панике пытаюсь вспомнить… Ничего.
И тогда Джейкоб, наклонившись, торопливо подсказывает мне на ухо:
– «Смотри и слушай…»
Уф! Я тут же все вспоминаю!
И снова обретаю дар речи.
– Смотри и слушай, – приказываю я призраку. – Узри и узнай. Вот что ты такое.
Вуаль вокруг идет волнами, призрак тает, становится все прозрачней, я уже могу видеть сквозь него. Вижу черную нить, свернувшуюся змейкой в его груди. Без света, без жизни.
Протянув руку, беру нить – последнее, что удерживает его здесь, в этом мире. Нить холодная и сухая, как опавшие осенние листья. Я выдергиваю нить, она хрустит в моих пальцах. И исчезает с ладони, как струйка дыма.
Вслед за ней исчезает призрак.
Растворяется, превращается в пепел, в дым. Ну, вот и все.
Джейкоб поеживается, но для меня это как глоток свежего воздуха. В эти секунды, сразу после того, как уходят призраки, я чувствую себя правильно.
То, что ты чувствуешь, – говорила Лара, – называется предназначением.
Дворец продолжает гореть. Я еле держусь на ногах, голова кружится – так на меня действует Вуаль.
Это предупреждение, что я слишком здесь задержалась.
– Идем! – Джейкоб берет меня за руку и тащит сквозь Вуаль. Когда занавес касается моей кожи, я вздрагиваю. На мгновение холод заполняет легкие, я снова погружаюсь в ледяную воду, а потом мы оказываемся на твердой почве. В парке шумно и светло, кругом праздничные огни, множество туристов, а воздух теплый, хотя уже вечер. Джейкоб опять стал призрачным и полупрозрачным, а я снова плотная. Яркая лента моей жизни надежно укрыта за мышцами и костями.
– Спасибо, – благодарю я, все еще дрожа.
– Мы команда, – и Джейкоб протягивает руку. – Дай призрачные пять.
Я делаю вид, что хлопаю его по руке своей пятерней, а он изображает звук шлепка. Но на этот раз, честное слово, я чувствую слабое прикосновение, что-то вроде пара, и только потом моя рука проходит насквозь. Я заглядываю Джейкобу в глаза, хочу понять, ощутил ли и он что-то необычное, но мой друг уже отвернулся.
– Ну, наконец-то! – когда я возвращаюсь к столу, мама протягивает мне последний кусочек крепа. – Пришлось спасать его от папы. Он чуть палец мне не откусил.
– Извините, – я развожу руками. – Очередь была длинная.
(Я не люблю врать родителям. Но когда я попыталась рассказать им правду о том, что случилось на шотландском кладбище, они мне не поверили. Так что теперь мое вранье кажется мне чуть-чуть менее ужасным.)
– Да-да, – хихикает Джейкоб. – Успокаивай себя, успокаивай.
Папа встает и отряхивает руки.
– Ну-с, дорогое семейство, – говорит он и обнимает меня за плечи. – Пожалуй, пора возвращаться.
Уже совсем стемнело, Вуаль снова льнет ко мне, зовет, тянет обратно. Ну, уж нет – пока мы идем обратно через сад Тюильри, я стараюсь не сходить с аллеи и держусь поближе к фонарям и к свету.
Глава четвертая
На следующее утро девушка, которая будет нас сопровождать, дожидается нас в salon (так здесь называют гостиную).
Она высокая и тоненькая, в зеленой блузке и светлой юбке кремового цвета. Лицо у нее в форме сердечка, высокие скулы, темные волосы собраны в сложный пучок. Она моложе, чем я ожидала – на вид ей чуть больше двадцати лет.
– Вы, должно быть, мадам Дешан, – говорит мама, протягивая руку.
– Прошу, – говорит девушка голосом, который кажется… шелковистым, – зовите меня Полин.
Из-за французского акцента все, что она говорит, звучит очень музыкально. Забавно – совсем недавно я думала то же самое про шотландский акцент. Но сейчас понимаю, что эти два акцента совсем разные. Как два вида музыки. Как баллада и колыбельная.
Папа что-то говорит по-французски, мама смеется, а мне вдруг становится одиноко, как будто они шутят, но не хотят, чтобы я поняла.
– Вы хорошо говорите по-французски, – замечает Полин, и папа смущается.
– Учил когда-то в колледже, – разводит он руками, – но успел подзабыть.
– Полин, – говорит мама, – это наша дочь, Кэссиди.
Джейкоб ворчит, сунув руки в карманы:
– Меня, конечно, представлять не обязательно…
– Enchantée, – произносит Полин, повернувшись ко мне. Взгляд у нее внимательный, изучающий. – Parlez-vous français?[1]
Теперь моя очередь краснеть.
– Нет, извините. Я говорю только по-английски.
В последний год в школе я учила итальянский, но он мне очень, очень плохо дается. Я вообще не уверена, что мне когда-нибудь пригодится умение спросить по-итальянски, как пройти в библиотеку. По-французски я знаю только s’il vous plaît («пожалуйста») и merci («спасибо»).
К нам подлетает официант, и Полин, обменявшись с ним несколькими фразами, приглашает нас к столу.
– Мы очень благодарны, что вы согласились быть нашим гидом, – говорит папа.
– Да, – медленно отвечает Полин, – это должно быть… интересно.
Она разглаживает блузку, как будто стряхивает с нее крошки.
– Скажите, – включается в разговор мама, – а вы верите в призраков?
Лицо Полин застывает.
– Нет! – быстро отвечает она. Ее слова звучат резко, как будто захлопнулась дверь, за которой находится то, чего не хотят видеть. – Извините. Это было невежливо. Я объясню: я здесь как представитель французского министерства культуры. Обычно я сопровождаю высокопоставленных лиц и специалистов, которые работают с историческими документами. Так что это для меня не совсем обычный случай. Но я парижанка. Я живу здесь всю жизнь. Я провожу вас, куда вы только захотите. Окажу любую помощь и содействие. Но я не могу сказать, что верю в привидения.
– И прекрасно, – успокаивает ее папа. – Меня интересует именно история. Верить – это по части моей жены.
Полин смотрит на меня.
– А ты, Кэссиди, – обращается она ко мне, – ты веришь?
Джейкоб высоко поднимает брови.
– Да, признайся нам, – поддразнивает он меня. – Что ты думаешь насчет привидений?
Я улыбаюсь и киваю Полин.
– Легко не верить в призраков, пока их не видишь. А когда увидишь, трудно не поверить.
Между идеальными бровями Полин появляется морщинка.
– Вероятно это так.
Официант возвращается с тремя малюсенькими чашечками черного кофе. В жизни таких не видела, они похожи на чашки из кукольного чайного сервиза, которым я играла, когда мне было лет пять.
– А это для мадемуазель, – официант протягивает мне кружку горячего какао, посыпанного тертым шоколадом.
Еще он ставит на стол корзинку с выпечкой. Я узнаю круассан – он в форме полумесяца, а вот спираль и квадратик – это что-то неизвестное. Осторожно беру квадратную булочку, откусываю и обнаруживаю, что внутри шоколадная начинка.
Париж заработал еще одно очко в моих глазах.
– Pain au chocolat[2], – объясняет мама.
Какао такое густое и сладкое, а булочка такая шоколадная, что кружится голова. Дома мне даже засахаренные хлопья на завтрак не разрешают есть.
Джейкоб вздыхает.
– Я скучаю по сахару.
Что ж, мне больше достанется. Откусываю еще раз, крошки сыплются на стол.
Полин поворачивается ко входу в столовую, и ее взгляд теплеет.
– А вот и съемочная группа. Антон! – окликает она кого-то, вскакивая на ноги. – Аннет!
Антон и Аннет – брат и сестра. У них одинаковые каштановые волосы, острые подбородки и серо-голубые глаза. Но в остальном они словно тень одного человека в разное время дня: Антон длинный и тощий, Аннет низкая и плотная.
Полин целуется с каждым из них, по одному поцелую в каждую щеку, потом обращается к моим родителям:
– Если вы готовы, можем ехать. Начнем с катакомб.
– Да, – мама стряхивает сахарные крошки с коленей. – Привидения Парижа могут подождать.
– Что такое катакомбы? – спрашиваю я, когда мы выходим за дверь.
– Что-то вроде кладбища, – говорит папа.
– Как Грейфрайерс? – спрашиваю я, вспоминая холмистое кладбище в самом сердце Эдинбурга.
– Не совсем, – начинает он. – Это…
– Не порти сюрприз! – Мамины слова заставляют меня волноваться.
В мамином представлении сюрприз – не столько «С днем рождения!», сколько «Посмотри, какую кошмарную штуку я нашла на заднем дворе!».
– Наберись терпения, Кэсс, – продолжает она. – Парижские катакомбы – одно из самых знаменитых мест в мире.
– Хорошо хоть, что она ни слова не сказала о привидениях, – ноет Джейкоб, и тут мама продолжает:
– И, конечно, там полно привидений.
Джейкоб вздыхает.
– Почему я не удивлен?
* * *
Мы едем через весь город на метро и выходим на станции, которая называется «Данфер-Рошро».
На улице я вижу на каменной стене здания табличку «14» – это номер округа, в котором мы находимся. Я смотрю по сторонам, ищу кладбище, но вижу только обычные дома. И все-таки я знаю, что мы приближаемся, потому что тук-тук-тук призраков становится громче с каждым шагом.
Вокруг колышется Вуаль, я чувствую вибрацию под ногами: тяжелые удары доносятся откуда-то снизу. Места с привидениями не только зовут меня – они тащат меня, как рыбку на леске. Крючка нет, с другим концом меня соединяет только нить, тонкая, как паутинка, но прочная, как проволока.
Мои родители, Полин и телевизионщики останавливаются перед маленьким темно-зеленым павильоном. Скромный и неприметный, он похож на газетный киоск, и непонятно, какое отношение он имеет к месту, где хоронят мертвых. В нем поместится один или два гроба, не больше. Сначала мы даже думаем, что ошиблись, но тут я замечаю медную табличку.
ENTRÉE DES CATACOMBES[3]
– И только-то? – говорю я. – Я думала, они… больше.
– Ну конечно, больше, – папа достает один из своих путеводителей, показывает мне карту Парижа, а потом открывает следующую страницу.
Поверх схемы ложится прозрачный листок с красными стрелочками, и до меня постепенно доходит, что именно я вижу. А еще я понимаю, почему у меня были такие странные ощущения.
Катакомбы – вовсе не этот зеленый павильон.
Они у нас под ногами. И судя по карте, они под ногами у многих. Целая сеть туннелей расходится под городом во все стороны.
Подойдя к двери, мы видим объявление о том, что сегодня катакомбы закрыты.
– Ой, как жалко, – фальшиво сокрушается Джейкоб. – Придется зайти в другой раз…
Но он умолкает при виде человека в форме службы безопасности, который отпирает дверь в зеленый павильон и приглашает нас войти.
Внутри – турникеты, как при входе на американские горки.
Мы стоим на верхней площадке винтовой лестницы, такой узкой, что спускаться можно только по одному. Лестничные пролеты резко уходят вглубь, исчезают в темноте. Туннели внизу как будто дышат, оттуда веет холодным затхлым воздухом. Вместе с ним выплескивается волна гнева, ужаса и отчаяния.
– Нет, ни за что! – трясет головой мой друг.
Скверное здесь место. Мы с Джейкобом оба это чувствуем.
Я неуверенно топчусь на месте, потому что Вуаль усиливает хватку и тянет меня вниз, но в глубине души я понимаю, что надо бы держаться отсюда подальше, а еще лучше – бежать со всех ног.
Мама оглядывается через плечо.
– Кэсс! Все в порядке?
– Просто скажи, что тебе очень страшно, – советует Джейкоб.
Но мне же не страшно, мысленно отвечаю я. То есть, страшно, конечно. Но одно дело просто бояться чего-то, и совсем другое – быть в ужасе. Кроме того, думаю я, вцепившись в фотоаппарат, у меня есть дело, и это я вовсе не об охоте за призраками. Родители попросили меня помочь. Я не хочу их подвести.
И я заставляю себя сделать шаг и встаю на верхнюю ступеньку.
– Просто кошмар, – тоскливо говорит Джейкоб, пока мы спускаемся все ниже, ниже и ниже в туннели под Парижем.
Глава пятая
Мне много раз снился один и тот же кошмарный сон.
