ISBN :
Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 09.08.2024
Глава 6
Марат
Агата передвигается по кухне, как домашняя фея – плавно. Есть в этом что-то: смотреть по утрам, как жена готовит завтрак. Про работу больше не говорит, и хорошо. Нечего ей там делать. Каринка в первый класс вот-вот пойдёт, кто следить будет, забирать, с уроками помогать? Няню на постоянку брать? Чтобы чужая женщина мою булочку с корицей растила? Да нихуя. А вот и она, влетает на кухню, растрёпанная.
– Проснулась! – Агата поворачивается. Улыбается так, как лишь она умеет: когда становится светлее. Треплет растрёпанные волосы. – Иди умывайся, скоро будем завтракать.
Смотрю на своих девчонок: красавицы. Обе. Каринка уже по пояс Агате, так растёт быстро.
– Девчонки, не хотите сегодня в аквапарк сгонять?
– Да-а! – кричит Каринка. Странно, Агата хмурится. Обычно она всегда за спонтанные семейные вылазки.
– Кажется, мама не хочет.
– Ма, пойдём! – Каринка делает большие глаза. Кота из Шрека бы точно с неё рисовали.
– Пойдём, солнышко. – Агата вздыхает. На меня не смотрит. Нехорошее предчувствие ворочается в груди. Холодок такой мерзкий, который стереть хочется.
– Мась? – спрашиваю, когда дочка убегает умываться. – Ты сегодня какая-то странная. Всё в порядке?
– М? – не оборачивается. Перекладывает блин со сковородки на тарелку, наливает новое тесто.
Совсем мне это не нравится. Агата, конечно, злиться умеет. Вот так: молчаливо, когда сразу себя виноватым чувствуешь. Иногда хочется, чтобы закатила скандал, по классике, чтоб с битьём посуды и этим вот всем. От молчаливых истерик всегда сбежать хочется. Или на колени встать и прощения просить, просто чтобы уже заговорила.
– Я где-то накосячил, да? Обещал что-то сделать и забыл?
Молчит. Встряхнуть бы за плечи, чтобы зубами клацнула. Любительница демонстративного молчания.
– Хочешь сказать, что весь день так будешь, да?
– Как? – спрашивает как-то горько. Не по себе от тона. Как будто на самом деле её чем-то обидел, причём, серьёзно. Встаю, подхожу к ней, смотрю на низко опущенную светлую макушку. Агата хрупкая, мне едва до плеча доходит. Обнимешь крепче – сломается. Рядом с ней всемогущим себя чувствую. Как те богатыри, что одним ударом дуб ломают. Такие женщины созданы, чтобы лейтенанты генералами становились.
– Что бы я ни сделал, прости, – шепчу, обнимая. – Прости, Мась, если обидел.
Агата дрожит. Сжимается, как будто меньше становится, судорожно выдыхает. Становится по-настоящему страшно. Резко разворачиваю её, заглядываю в лицо. Белое, как в муку окунули. В глазах столько боли, что самому больно. Слёзы сверкают, вот-вот через край перельются. Подбородок трясётся.
– Агата, что случилось? – нихуя это уже не смешно. – Что-то с родителями? С Джоном? Что?!
Она резко сбрасывает мои руки, вырывается и убегает. Хлопает дверь в ванную. Сквозь запах гари слышу судорожные рыдания. Блядь! Блин сгорел. Быстро переставляю сковородку и за Агатой. Каринка у себя, хорошо, что не слышит. Напугалась бы.
– Агат, открой, – говорю тихо. – Скажи, что случилось.
Рыдания продолжаются, отчаянные, горькие. Тяжело вздыхаю. Серьёзно, неужели нельзя просто сказать, что ли?!
– Агат, Каринку напугаешь.
Аргумент про дочку как всегда решающий. За дверью становится тихо. Шумит вода. Щёлкает замок, Агата выходит. Глаза слегка припухли, но в остальном всё как всегда.
– Прости, – говорит сухо, смотрит мимо. – Наверное ПМС. Нервы ни к чёрту.
Врёт. Врёт и не краснеет. Знаю я её закидоны перед месячными, и близко таких истерик не бывает. Обычная раздражительность, если вообще что-то есть. Нет. Тут другое. И обязательно выясню, что именно. Может, действительно что-то с родными? Может, Джон опять сорвался… Женька-Джон – младший брат Агаты, та ещё заноза в заднице. Года не прошло, как с наркоты слез. Довести Агату до такого состояния только он может. Сука, порву нахуй. Сжимаю и разжимаю кулаки, выдыхаю. Ладно, проблема решаемая: запихну опять в рехаб, раз у тестя с тёщей не хватает силы воли.
Агата уже на кухне, снова жарит блины, как ни в чём ни бывало. Каринка сидит за столом, болтает ногами и ест.
– Всё будет хорошо, Мась, обещаю, – говорю, склонившись к уху. Целую шею. – Правда-правда. Метеорологи говорят, что погода лётная. Вдвоём прорвёмся.
– Да, – отвечает она и улыбается. Ласково так.
Весь день за ней наблюдаю, и тревога из комка разрастается в воздушный шар. Даже с дочкой Агата на взводе, напряжена, как пружина. Эту проблему надо решать как можно скорее, мне дома штиль нужен, а не затишье перед бурей. Отвожу девчонок домой, говорю, что по делам надо, набираю Джона.
– Ну и? – голос вроде трезвый, но с этими нарками хуй разберёшь.
– Дома? – отъезжаю от подъезда, когда дверь за девчонками закрывается.
– Надо чё? – Джон зевает.
– Я заеду.
Джон не хуево так пристроился: однушка на Котельнической. Тесть от щедрот на восемнадцать подарил. Всем бы так жить. Наследник, мальчик же – всю жизнь родителями в жопу целованный. Если Агату в чёрном теле держали, чтобы ни шагу в сторону, то ему всё позволено. Тошнит от ушлёпка, каждый раз как вижу – шею свернуть хочется. Потому что помню, сколько раз Агата плакала, когда думала, что не слышу. Знает, как бесит тема, с Джоном связанная. Но брат же, любит его. Понимаю. Наверное. Я в семье один рос.
Джон открывает в одних штанах. Русые волосы как у пугала в стороны торчат. Глаза, как у Агаты, голубые, только с мутью. Перегар с ног сшибает.
– Чё? – спрашивает равнодушно. У нас с ним любовь обоюдная, та, что с ненавистью часто путается.
Толкаю его к стене, дверь за собой закрываю. Шейка как у курёнка, одним движением свернуть можно. Тощий мешок с костями.
– Опять сорвался, ушлёпок? – от злости колотит. Как вспомню слёзы Агатины, убивать хочется.
– Ты не прихуел? – Джон смотрит спокойно. Зрачки нормальные, а что бухал вчера – так кто не без греха? Нехотя отпускаю. Он ведёт шеей, огибает меня, идёт на кухню. Зачем-то иду за ним. Кухня заставлена бутылками. Пустыми и полными. Поискав среди них, Джон берёт закрытую – пива. Пьёт с наслаждением. Морщусь и отворачиваюсь. Насмотрелся в своё время на последствия его загулов. Тут была обычная пьянка. Агата на такие уже сто лет внимания не обращает.
– С Агатой давно разговаривал?
– А? – ощущение, что Джон успел забыть, что я тут. – С систер? Где-то неделю назад, может, больше, а что?
– Ничего, – отвечаю, а мозг лихорадочно думает. Что тогда не так? Узнать у тёщи? Может, заболела? И что, просто заявиться к ней и в лоб спросить, как здоровье? Нет, тёща меня любит, отношения у нас шикарные, всем бы такие, но кажется, это уже перебор.
– Нет, я конечно ценю твою заботу обо мне, – язвит Джон и громко отрыгивает. – Но не пошёл бы ты нахуй.
Сам рад свалить скорее. Спускаясь, набираю тёщу.
– Моё почтение, Рита Васильна, – говорю бодро, когда она отвечает. – Давно вас не слышал, решил позвонить. Как дела, как здоровье?
Не то, чтобы такие звонки у нас норма, но иногда звоню, конечно. На день рождения или восьмое марта. Сейчас ни то, ни другое, этого достаточно, чтобы в тёще включилась ищейка.
– Что случилось? – спрашивает генеральским тоном. Так и вижу перед глазами. Руки в бока упёрла. Как её тесть вообще выдержал столько лет?! Судя по ответу, ничего с ней не случилось. Иначе поняла бы, зачем позвонил. Импровизирую на ходу:
– Хотел Агате сюрприз сделать: пригласить вас с ней на ужин в ресторан. Как вам идея?
– Всем бы таких мужей, как ты, Марик. Отличная идея, говори, когда, я папе скажу.
Ну вот, напросился на семейную встречу. Хуй с ним, правда давно не собирались. Но до него надо узнать, что, всё-таки, так расстроило мою Агату.
Глава 7
Агата
Ещё немного, и я либо сдуюсь, либо лопну, как воздушный шар, до предела накаченный гелием. Эмоций слишком много, и среди них – я, как лодка посреди шторма. Лечь бы и лежать, не двигаясь. Врасти в кровать. Не есть, не пить, не дышать. Но как я могу позволить такую роскошь? Нельзя расслабляться перед дочкой, нельзя позволять голосу дрожать, когда разговариваю с мамой. Смотрю на спящего Марата и представляю, как душу подушкой. А потом что? Сяду в тюрьму, Каринку мама воспитает… Боже, я на самом деле об этом думаю?!
Отшатываюсь от Марата, встаю. Кутаюсь в халат, иду на кухню, включаю чайник. За окном ночная Москва. Сколько она скрывает драм, подобных моей? Кому-то же гораздо хуже, чем мне. И что? Я не имею права думать о себе? Должна сделать вид, что ничего не знаю, и сохранить семью? Марат замечательный отец и мужем до последнего был идеальным.
Бессовестный мудак. Передёргивает от него. Но разве можно разлюбить по щелчку пальцев? Забыть годы, что провели вместе, счастье, чувство, что живёшь за каменной стеной. Взять и перечеркнуть всё, что между нами было. Не знаю, что там у него с той, другой, но ведь то, что со мной знаю! Помню! Тут оно, в груди живёт! Ноет, тянет, болит. Чувствую себя Надюхой из любимого фильма. Только у неё муж разок на курорте побывал, а мой там прописался.
Не могу так. Не могу-не могу-не могу. Быть удобной для всех. Молчать. Терпеть.
Смотрю вниз, на дорогу, по которой проносятся редкие машины. Если бы не Каринка, шагнула бы вниз, и стало легче. Как просто уничтожить желание жить, достаточно взять и разбить сердце.
Уснуть больше не получается. Даже лечь рядом не могу, так и хожу всю ночь тенью по квартире. К утру рождается что-то, смутно похожее на цель. Побег из тюрьмы, или побег к себе, настоящей? Прежде всего надо устроиться на работу и начать зарабатывать. Найти квартиру здесь, недалеко от школы, куда записали Каринку. Ещё с родителями объясниться… С мамой говорить.
– Давно проснулась? – на кухню, зевая, входит Марат. Надо же, не заметила даже, что уже утро. У него рейс скоро, а я завтрак не приготовила! С усилием удерживаю себя на месте. Обойдётся. Бутерброд сам может себе сделать, и кнопка на чайнике большая – не промахнётся.
– Давно. – криво улыбаюсь. Делаю глоток остывшего кофе. Наблюдаю за Маратом: ощущение, что он не понимает, что я не собираюсь ничего делать, растёт. Приятно видеть его растерянным. Стоит посреди кухни в одних трусах и озирается по сторонам. Красивый. Ну, не отнять у него это, как бы ни злилась, как бы ни ненавидела, не могу не любоваться. Высоченный, одним своим присутствием забирает воздух. Как же я всегда гордилась, что он – мой!
– Ты куда? – спрашивает он, когда встаю и обхожу его. От тела жаром пышет, так и манит завернуться в медвежьи объятия, зажмуриться, отогреться.
– Спать, – роняю тяжело. Ловит. Держит за руку, требовательно смотрит в глаза.
– Мась, может, скажешь уже, что происходит?
– Скажу, – говорю ровно. – После ужина с родителями.
Зачем он вообще этот ужин устроил? Как всегда, с папой будут говорить о работе, мама – млеть, глядя на Марата, а я… Я бы раньше тоже млела. Теперь буду делать вид. Наш последний семейный ужин, и он явно не войдёт в копилку приятных воспоминаний. Не будь его, уже сегодня бы всё вывалила, после рейса.
– Ты меня пугаешь. Может, нашла другого и хочешь меня бросить? – Он пытается перевести всё в шутку, но вижу – занервничал. Ничего, дорогой, потерпишь.
– Такую новость я не стала бы откладывать на потом. – Как же сложно держать всё в себе! Но Марат не заслуживает того, чтобы терять человеческий облик и опускаться до мещанского скандала. Не собираюсь унижаться, рвать на себе волосы и оскорблять. Всегда считала себя выше этого, оскорбить можно, не переходя на мат.
Все эти дни, что прошли с момента, когда узнала, живу в ступоре. Внутри копится-копится, закипает медленно. Как бы мне хотелось быть другой! Может, кипи во мне аргентинские страсти, Марат никогда не пошёл налево. Но я такая, какая есть, другой не будет.
– Это из-за того, что я сказал про работу?
– Я не собираюсь спрашивать твоё разрешение, чтобы устроиться работать. – Снимаю его пальцы с запястья, смотрю в родные глаза. – И мне всё равно, что ты об этом думаешь.
– Даже так? – Он приподнимает бровь. – А что это мы такие смелые?
– Не припоминаю, что, расписываясь в ЗАГСе отдавала себя в рабство.
Готовила, стирала, убирала, обслуживала от чистого сердца, потому что приятно заботиться. Оборачиваясь назад, вижу: он в свою очередь даже не похвалил ни разу, принимал, как должное.
– Чайник включи, он сам не нагреется.
Выхожу, задыхаясь. Как стометровку пробежала, физически больно рядом находиться. Мазохистка. Зачем терпеть?! Забрать Каринку и бежать, куда глаза глядят… Куда? У меня и денег-то своих нет. Всё – Марата. И куплено всё за его счёт, даже мои трусы. Нет, найти работу надо в первую очередь.
В спальне сажусь на кровать, беру телефон – написать Юльке. Она в крупной компании эйчаром работает, хоть с резюме поможет.
– Я не понял, Агат, это что за спектакль? – Марат заполняет собой спальню, возвышаясь надо мной скалой. Упирает руки в бока. Взгляд утыкается в его подтянутый живот. Медленно веду глазами выше, к лицу.
– Что не так? – Сердце барабанит, кровь приливает к щекам. – Я сказала, что ищу работу, проблему в этом видишь только ты.
Он раздражённо цыкает. Закатывает глаза.
– Как меня бесит этот тон, ты бы знала!
Я так оторопела, что не нахожу слов. Несколько раз моргаю, а потом выдаю тупое:
– Что?
– Тон, Агат! Говоришь снисходительно, как с идиотом!
– Не ори, разбудишь Каринку, – говорю холодно. – Я говорю так, как всегда. И оденься уже, хватит расхаживать голым.
Начинаю писать Юльке, как проснётся – прочитает. Чувствую: Марат смотрит. На плечи давит тяжесть взгляда. Но вот он сдаётся, громко выдыхает и начинает одеваться. До его отъезда между нами не произнесено ни слова.
Отвожу Каринку в садик, подруга зовёт пообедать, на улице солнечно и настроение странно приподнятое. Хотя, скорее, истеричное, когда хочется мелко и дробно смеяться без причины. Нервы на пределе, успокоительное не помешает.
– Женщина, ты меня поразила, – заявляет Юлька, когда мы садимся за столик у окна. – Сто лет не звала где-то вдвоём посидеть. Что-то в лесу сдохло?
– Можно и так сказать. – Глубоко вздыхаю. Сказать? Если скажу, это окончательно станет реальностью. Как будто сейчас не так. Ребёнок от другой очень даже реален.
– Агат, не пугай, говори. – Юлька подбирается. – Что случилось? Что-то с родителями? Опять Джон сорвался?
– Марат, – выдыхаю. Ну всё, назад дороги нет.
– Что «Марат»? – не понимает Юлька. – Стоп. С ним что-то случилось?
– Можно и так сказать. – Истерика пузырится в горле и рвётся наружу весёлым хмыканьем. Смотрю на Юльку, прямо в тёплые ореховые глаза. Говорю медленно и раздельно: – Он мне изменил, Юль. У него другая семья.
Несколько секунд она смотрит, не мигая. Совсем. А потом начинает смеяться.
– Ну ты даёшь! Сегодня вроде не первое апреля! Что-то более правдоподобное придумать не могла?
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом