Однажды на рассвете она подошла к ручью. Женщина с кувшином заметила её и выронила сосуд. Он разбился на мелкие части.
— Иштар... — прошептала она.
Кристиана подняла осколки. Глина в её руках срослась, как живая.
— Я не Иштар, — мягко сказала она, возвращая кувшин, — я Кристиана.
Но имя не имело значения. Уже к вечеру вся деревня собралась у её ног. Дети смеялись, трогая её крылья. Люди плакали. Целовали подол её платья. А она решила остаться с ними, помогать, дарить утешение и процветание. И для неё построили дом из тростника, где ветер пел, как голос Нилы.
Она лечила, утешала, делилась знанием. Научила делать сыр. Искать воду. Лечить травами. Благословляла влюблённых. Она дала им всё. Она дала им силу. Показала, как слова, сложенные в песню, могут унимать лихорадку. Как рисунок, начерченный на глине, может отвести песчаную бурю. Как травы, собранные под определённой звездой, могут залечивать раны. Она научила первых своих, самых преданных учеников колдовству, на которое были способны люди — её дети. И наказала им нести это знание другим, быть помощниками, проводниками — жрецами.
По вечерам рассказывала сказания о звёздах. О богах. Дети засыпали у её ног. Взрослые замирали в тишине.
— Я просто люблю вас, — говорила она. И это было правдой.
Но шли луны. И любовь начала меняться.
Сначала — благодарности. Потом — просьбы. Потом — требования. Потом — недовольство.
— Почему не сделаешь урожай дважды в год? — спрашивал земледелец.
— Я не могу нарушать законы земли...
— Но ты же богиня!
Их лица темнели. Их слова становились острыми.
Жрец в леопардовой шкуре, один из потомков её первых учеников, ворвался на рассвете, когда роса ещё не испарилась с листьев, и воздух был натянут, как струна. Его лицо искажала смесь отчаяния и одержимости, а глаза горели, будто он увидел истину, с которой не мог примириться.
— Если ты действительно богиня, — произнёс он с дрожью, — сделай так, чтобы ночь обратилась в день. Пусть тьма исчезнет — прямо сейчас!
Кристиана подняла взгляд. В её голосе не было страха, лишь усталость:
— Это невозможно. Мир не устроен так.
Жрец вскинул руки, обернувшись к толпе за своей спиной.
— Слышите? Она лжёт! Обещала чудеса, а теперь боится показать силу!
Она не верила, что всё рушится. Но луна за луной... и вера превращалась в требование о большем.
— Моя дочь всё ещё хромает.
— Сделай моего сына великим.
— Почему ты не воскресила моего ребёнка?
— Почему ты не остановила землетрясение?
А потом:
— Почему ты не делаешь нас бессмертными?
Она отвечала, снова и снова, но её слова растворялись в шуме толпы. Искажались. Перекручивались.
Однажды утром она увидела — посреди деревни поднималась башня. Не храм, не зернохранилище — ступенчатая громада, направленная в небо, к звёздам, к богам. Камень за камнем, слой за слоем — словно стремление вырасти выше своих пределов.
— Остановитесь, — тихо сказала она. — Это путь не вверх, а в бездну.
Но её не слушали. Даже дети носили воду и глину. Женщины месили раствор. Мужчины хмуро клали кирпичи, не глядя ей в глаза.
— Если богиня живёт среди нас, — говорил старейшина, — значит, и нам можно стать как она.
— Мы тоже хотим стать богами! — радостно кричали дети, и их голоса, чистые и опасные, взлетали вверх, как птицы, путая мечту с дерзостью.
Каждый камень этой башни был построен не ради неба — а назло ему.
Она ушла. Сердце сжалось. Но Кристиана всё ещё верила — они поймут, что всё это не правильно.
И жрец явился снова. Его шаги были торопливы, лицо — пепельно—серым, а голос — срывался:
— Засуха! Ты должна нам дождь! Народ сомневается!
Кристиана вышла на крыльцо. Её взгляд был ясен, но голос — едва слышен:
— Через три дня пойдут тучи. Земля ещё не готова.
— Ложь! — взвизгнул он. — Настоящая богиня вызвала бы бурю мгновенно!
Толпа, стоявшая за ним, загудела. Там были лица, когда-то смотревшие на неё с любовью. Лица, что целовали ей руки. Теперь они хмурились. Косились. Ждали чуда — или падения. Но не своего, а чужого.
Потому что они не могли мириться. Слушать. Ждать. Они требовали и прямо сейчас. В то мгновение преграда сломалась и появился первый грешник — маленький мальчик, тот самый, которого она когда-то вылечила. Тот, чьи ноги она когда-то выпрямила. Чьи руки держала в ладонях, когда учила заново ходить. Он кинул в неё камень. Маленький, острый. Брошенный с дрожащей рукой.
Камень ударил в висок. Словно точка, поставленная в конце.
Кристиана медленно подняла руку. Она ожидала увидеть золото, но по коже стекала густая алая кровь — человеческая, тёплая.
— Она кровоточит! Как мы! — закричала женщина, чью дочь она спасла от лихорадки. В её голосе звучало облегчение и ужас одновременно.
Толпа застыла. Шёпот полз, как дым:
— Она не богиня... Она лгала нам... Мы же почитали тебя веками...
Вождь выступил вперёд. Его лицо было мрачным, будто высеченным из камня:
— Кто ты, если не божество?
Кровь стекала по её виску, смешиваясь со слезами. Рана медленно зарастала, но даже белого шрама не осталось, как напоминания.
Я ничего вам не обещала, — пронеслось в голове Кристианы. — Ни вечного урожая, ни бессмертия. Только хлеб для голодных, воду для жаждущих, исцеление для больных... разве этого мало?
В её ушах шумел ветер, и в том шуме звучал голос Нилы:
«Сестра... теперь ты по—настоящему одна.»
Даже дети предают, — подумала она, глядя на мальчика с камнем. — Те самые, кого мы с тобой создали из воды, льда и нашей крови. Меня предали те, для кого я оставила небеса.
А у подножия башни уже собиралась новая толпа. Со взглядом, в котором жила не вера — а жажда власти.
Глава седьмая
Золотые цепи
Богиня сидела в своём, кое-как склоченном доме, и размышляла. О прошлом, настоящем и будущем. Как же так вышло, что её самая сильная мечта обернулась такой трагедией? С момента ухода на Землю для Кристианы время сплелось в тягучую, безразличную вечность. Годы? Дни? Не имело значения. Ведь люди привыкли...
У чудес, как у вина, есть срок хранения. Со временем трепет сменился привычкой. Привычка — требованием. Требование — жадностью. Они выстраивались в очередь с рассветом, как к рынку: кто за исцелением, кто — за любовью, кто — за потомством. И если в начале просьбы были просты — облегчить боль, вернуть слух ребёнку — теперь они звучали иначе. Жёстко. Требовательно. Невозможно.
— Пусть мой муж разлюбит свою наложницу. Навсегда.
— Сделай так, чтобы сосед сдох, а его виноградник стал моим.
— Я хочу, чтобы мой ребёнок родился с кожей, как у богов. Белоснежной.
Она отказывала. С мягкостью. С терпением. Объясняла:
— Я не могу менять сердца людей. Не могу тронуть нити смерти. Это не власть, а рабство.
Но они не слушали. Не хотели понимать. Они слышали только то, что не могли всего получить.
«Боги обязаны служить нам!»
Они больше не воспринимали её как чудо, а видели в ней равную. Но неужели этого она хотела? Нет — это уже было не равенство, сейчас в них проявлялась гордыня, желание и алчность. Так бывало. Когда богиня ещё жила на небесах, она видела такое, но не придала значения. Думала, что люди меняются, понимают свои ошибки. Однако ошиблась...
Жрецы, некогда падавшие перед ней ниц, те, кому она была учителем, матерью, светилом в жизни, теперь поднимали кулаки к небу. Их глаза горели, как у сумасшедших пророков. Они требовали больше знаний, силы, но в заполненном до краёв стакане больше воды не появится.
— Она прячет силу!
— Если она — богиня, почему жадничает?
— Мы веками молились. Теперь пусть платит.
Она всё ещё верила в них. Даже тогда. Она думала: это временно. Это жар — не болезнь. Но люди — не воспаление. Они — голод. И если дать им палец, они проглотят душу.
И раз не можешь получить желаемое мягко, то иногда приходится заставить, применить силу. Люди не хотели ждать, просить или получать отказы. Они хотели всё и прямо сейчас.
На следующий день к ней явился сам Лугаль-Кур. Его тучное тело облегал сотканный хитон, а глаза блестели влажным блеском хищника, учуявшего беззащитную добычу.
— Ты думала, отвергнув моих жрецов, избежишь моего гнева? — Его голос напоминал скрип несмазанных колесниц.
— Они не твои дети, — холодно заметила богиня. — Они дети под моим началом и наполненные моим знанием.
Он лишь проигнорировал её. Пальцы, украшенные перстнями с печатями власти, впились в её подбородок, заставляя смотреть в лицо, покрытое язвами чревоугодия.
— Если не хочешь творить чудеса по первому слову... родишь мне дитя. Полубога. Моя кровь в твоём чреве — вот истинное чудо, достойное царя!
Он рванул её за волосы, прижимая к вышитым подушкам ложа. Запах его пота, прогорклого масла и сладковатой амбры заполнили пространство. Где-то у входа переминались стражники — их глаза блуждали по её бледным бёдрам, уже деля между собой очередь.
— Ты создана для нас, — сказал он. — И раз живёшь на моей земле, обязана подчиняться моим законам. Исполняй волю людей!
Его голос был густой, как патока, и в нём не было ни капли сомнения. Его пальцы, увешанные кольцами, сжали её запястье, но она даже не почувствовала боли. Ей было его жаль. Кичится своею властью, потому что за ней — пустота. Больше ему нечем похвастаться. Жалкий человек.
Тогда она впервые подумала: «О, как же я заблуждалась, позволив им самим решать свою судьбу! Их выбор слеп, их сердца легковесны. Довольно. Больше никакого выбора. Я буду сама назначать царей. Буду искать того, в ком есть сила и честь, того единственного, достойного, и сделаю его род столпом, на котором будет держаться мир... Буду растить его наследников, как своих птенцов, вкладывая в них мудрость, которую они сами обрести не смогут. А я буду стоять за их плечом, направляя и оберегая».
Но мужчина омерзительно улыбался, уже смакуя сладость её тела. Он видел картины, как веселится с ней, не спрашивая воли богини. Для него мир — это место, в котором всё можно купить.
— Я не хочу, — сказала она. Тихо. Без злости. Без страха.
Но он не слышал. Он смотрел на неё, как на добычу — не прекрасную, не желанную, а нужную. Как лев смотрит на антилопу. Без поэзии. Только голод.
Когда он рванул её к себе, она не закричала. Её тело стало холодным, как вода в подземных источниках. Он отшатнулся — не от ужаса, а от унижения.
— Ты принадлежишь нам!
— Я не вещь, — сказала она. — А ты не бог, чтобы приказывать мне.
Она вспомнила, как раньше жила с сестрой. Как проводила время в окружении Наунет и Каукет. Как наблюдала с небес за людьми вместе с Тотом. И вдруг её плоть стала льдом, чужим всему человеческому.
«Нун был прав,» — подумала она в тот момент. — «Мне никогда не стать своей, для них.»
Её кожа вдруг стала холоднее стали. Король вскрикнул, отдёргивая обожжённые пальцы. На его ладони вздулись кровавые волдыри.
— Я создала мир, — прошептала Кристиана, и в голосе её впервые зазвучала сталь. — Ты же не способен создать даже достойную смерть.
— ЛОМАШТУ! — Заревел он, швыряя в неё ритуальный кинжал. Лезвие вошло в её тело. — Ты не похожа на богиню! — Продолжал кричать мужчина.
— А не решать ли богине, как ей выглядеть? — Ответила она, не ожидая ответа.
Кристиана опустила голову и аккуратно вынула сталь, рассматривая, как сильно изменилась её сущность от пребывания на Земле. Кровь вновь была — красной.
— Раз не можешь служить ложем — послужишь примером! В цепи её! Пусть научится благодарности в клетке!
Когда стража, дрожа, набросила на неё первые путы, Кристианы даже не вздрогнула. Она всё ещё надеялась, что это шутка. До конца верила, что не могут её дети быть — алчными. И тогда её осенило. Горькая, железная мысль, от которой застыла кровь. Она научила их колдовать. Она дала им силу, чтобы они лечили и созидали. А они... они заковали свою учительницу, мать, в цепи. Кандалы из золота — не потому, что оно прочнее железа, а потому что символичнее. Золото — то, чего они жаждали. Золото — как святость, как власть, как награда. Их богиня стала их сокровищем. Их трофеем. Их собственностью. Но для неё золото стало проклятием — болью.
— Не хочешь давать — мы возьмём сами.
Они ломали её крылья. Не в гневе — в расчёте. Чтобы не сбежала. Они знали: свет не любит темниц. Значит, надо сделать её тенью. Каждую ночь к ней приходили. Сначала жрецы. Потом — воины. Потом — купцы, старейшины, женщины. Их просьбы были одинаковы:
— Дай нам силу.
