«Они действительно прокляты? – цепко, по-учёному зацепился разум за очевидное, пытаясь вывернуть его наизнанку. – Это сущий абсурд! Не бывает таких проклятий, без изъяна, без ограничения. Кто они на самом деле, их можно убить? Даже нежить, какой бы она ни была, да хоть бы и высшей, должна получать повреждения, пусть и не чувствует боли. Кость – материальна. Плоть – материальна. А тут сталь проходит сквозь них, как сквозь грязный туман. Что они такое? Их вообще можно убить?..»
От этих мыслей уверенность и бесстрашие, которыми он ещё недавно подпирал свою спину, словно сползли с плеч в ту же кровавую жижу, что и всё вокруг.
Самые умные пираты, те, кто ещё в начале абордажа прижал сабли к палубе и не полез на живую стену скелетов, теперь дрожали и вздрагивали от открывшейся простоты своей судьбы. Их всех, одного за другим, поставили на колени, заставили опустить головы и смотреть в багряную, скользкую от крови и дождя, палубу.
Кто-то с трясущимися плечами рычал и бубнил, яростно проклиная свою жизнь, корабль, море и богов заодно. Кто-то, зажмурившись до слёз, шептал молитву тому единственному, кого помнил с детства. Слова путались, но в каждом слышался животный страх.
Скрестив руки за спиной, капитан Оуэнн Джитуа Кингард медленно прошёл по брошенному на бриг мостику. Доски под его шагами глухо отзывались, словно сам корабль прислушивался. Оуэнн Джитуа остановился на самом краю, там, где обрыв мостика висел над кучей склонившихся фигур.
Он чуть повёл пальцами, и воздух вокруг скелетов едва заметно дрогнул. Иллюзия, как покрывало, мягко опустилась на проклятых. Где секунду назад стояли облезлые, мокрые кости, по палубе теперь шагали живые матросы – люди, неотличимые от любого портового пьянчуги. Лица, бороды, мокрые волосы, потёкшая сажа под глазами, шерстяные куртки – всё выглядело до отвращения настоящим.
– Что нам с ними делать, капитан? – спросил один из абордажной команды „Пожинателя Дасантия“, подходя ближе и не сводя взгляда с коленопреклонённых пиратов.
Кингард не сразу ответил. Он посмотрел на пленных так, как хищная птица смотрит сверху на шевелящуюся внизу мелочь – не наклоняя голову, не опуская взгляд, а будто даже не замечая, что смотрит на живых.
– Поднять рожи! – приказал он.
На его голос пираты отозвались быстрее, чем на выстрел. Сдавшиеся, словно дёрнутые за невидимую верёвку, моментально подняли головы.
Изумление захлестнуло их лица, как ледяная волна. Там, где ещё минуту назад сверкали пустые глазницы скелетов, сейчас стояли живые люди – почти свои: такие же морные рыла, те же потрёпанные камзолы, те же кольца в ушах. Пленные растерянно бегали глазами, переводя взгляд с одного человека на другого, пытаясь понять, что это за издёвка.
Сон? Последнее видение, перед тем как их вывалят в Арлаков ад[49]? Или они уже там, в самом его грязном отделении, где агония никогда не заканчивается?
Но даже если это и было всё взаправду, любой из них уже принял в глубине себя одну простую, тяжёлую как свинец мысль – отсюда живыми их вряд ли выпустят.
– Кто ваш капитан? – неторопливо спросил Оуэнн Джитуа.
В ответ на вопрос повисло глухое, вязкое молчание. Слышно было, как в трюм, где-то под ними, скатывается обломок дерева и глухо ударяется о переборку.
Кингард чуть повёл плечом, и лицо моментально потемнело.
– Кто ваш капитан, крысы морские! – рявкнул он так, что у ближайших свело плечи. Пальцем он ткнул в общую кучу. – Не смейте молчать! Я, Ужас морей, Оуэнн Джитуа Кингард, вас сейчас всех саблей от плеча до пояса порубаю!
– Кингард? – у кого-то непослушно дрогнули губы. – Учақйунуфюм… Ин, учақйунуфюм…[50]
Четверо из них, даже не поднимаясь с колен, дёрнулись, переглянулись и одновременно ткнули пальцами в одного. Мужик с перевязанным лбом, залитой засохшей кровью повязкой, чуть качнулся, но так и не поднял взгляда.
Кингард посмотрел на него пристально, на миг задержав дыхание.
– Acguv de Thtio.[51] – спокойно сказал он.
Никаких пояснений не потребовалось. Кильтурс, стоявший подле мостика рядом с Раль’Аранеем, только чуть кивнул. Улран прекрасно знал, что такое морское „правило трёх“ и чем оно обычно заканчивается.
Кингард и фарианец уже через секунду разворачивались. Капитан, даже не оглянувшись на пленных, зашагал обратно к своему кораблю, к капитанской каюте, где его ждали карты, ром и занозистые решения, не терпящие свидетелей.
– Схватить этих четверых! – ровным голосом приказал Кильтурс, даже не поднимая саблю. – Отрубить каждому из них правую кисть и скинуть на корм ерависским акулам!
– Прошу! Умоляю вас, не надо! – один из приговорённых сорвался на визг, пытаясь отодвинуться, но ему тут же вжались в спину коленом.
Тирэльзар Огненный всё ещё наблюдал за происходящим сверху, из-за парапета, но к нему уже какое-то время назад присоединился Джерум. Пленных пиратов заставили наклониться вперёд и буквально ткнули лицами в мокрый парапет брига. Руки закинули на ящики.
– Ты сделал свой выбор, пират. – холодно бросил Кильтурс, глядя одному прямо в глаза. – Ты сдал своего капитана!
Один за другим, по цепочке, прозвучали хлёсткие удары. Абордажная сабля с лёгкостью, почти не встречая сопротивления, рассекала мясо и хрустела по кости. С каждым разом крик был чуть выше, отчаяннее. Последний, которому выпало не только ждать своей очереди, но и смотреть на чужую, взвизгнул настолько пронзительно, что у нескольких матросов свело челюсти.
Отрубленные кисти, всё ещё дёргаясь, падали на палубу, оставляя за собой размазанные кровавые дуги, а затем их по одному подхватывали за шиворот и, как ненужный груз, выкидывали за борт. Ерависс жадно принимал подношения, а мутная вода у борта быстро бурела, закипая алыми кругами.
В таком состоянии ни один из этих бедолаг уже не мог подняться на корабль, даже если бы море вдруг решило сжалиться.
Квартирмейстер выпрямился, обвёл взглядом оставшихся живых пленников и, будто делая пометку про себя, слегка качнул подбородком.
– Этих – в трюм. – он ткнул пальцем в каждого. – У каждого на левой руке отрезать безымянный палец и клеймить предплечье. Пусть и вне моря любой, кто взглянет, сразу видит в них пиратов. Нам эти отбросы не нужны, а в городе за их поимку наверняка числится награда.
– Да, командир! – отозвались матросы.
Пленных подняли, грубо потащили к скинутым лестницам. Они спотыкались, срывались, кто-то хлюпал по лужам, кто-то огрызался и тут же получал кулаком под рёбра. Их крик и мольбы о пощаде мало кого трогали. Страх теперь управлял ими, как раньше управляла жажда золота, но, в отличие от смерти, на этот раз им действительно оставляли жизнь – в цепях и с клеймом на руке.
Часть абордажной команды, отдалившись от кровавой середины палубы, спустилась в трюм постепенно оседающего на воду пиратского корабля. Внизу их ждал шумный полумрак смятого дерева и хлюпанье воды, которая уже вгрызалась в нижнюю палубу. Они рылись в обломках, выкатывали из темноты тяжёлые ящики, что пахли смолой и прелым зерном, выволакивали мешки, кожаные сундуки – всё, что ещё могло перейти на борт „Пожинателя Дасантия“ и не раствориться вместе с бригом в ерависской глубине.
– Корабль тонет, капитан... – негромко произнёс Улран, медленно подходя к всё ещё стоящему на коленях пирату, которого четверо сдали без раздумий. – Oh byasu sunjui pat gonog.[52]
Тот ничего не ответил. Сначала. Плечи чуть дёрнулись, словно он собирался поднять голову, но вместо этого капитан пиратов только усмехнулся – коротко, сухо – и снова опустил взгляд.
Вытащив из трюма несколько самых тяжёлых ящиков, люди Кингарда принялись фиксировать их на спущенных с фрегата верёвках. Доски наверху скрипели, снасти стонали, и вся сцена становилась похожа на последнюю, торопливую разделку туши, пока зверь ещё не окончательно утянул в воду того, кто его ранил.
Квартирмейстер так ничего и не сказал капитану пиратов. Они обменялись лишь одним коротким взглядом. Кильтурс развернулся и направился к трапу, ведущему обратно на свой корабль. Решение уже было принято, и ему не было нужды лишний раз озвучивать его.
Тирэльзар чуть отстранился от парапета, выдохнул и повернул голову к стоящему рядом Джеруму. Капля дождя скатилась ему по щеке, и только тогда он понял, как давно уже перестал моргать.
– Чего это он, Джерум? – поинтересовался эльф-волшебник тихо. – Не убил и не забрал...
Джерум фар’Алион какое-то время молчал, следя глазами за пиратским капитаном, который так и остался на коленях посреди медленно умирающего судна. Ветер чуть трепал его волосы, повязка на лбу потемнела ещё сильнее.
– Эх... – наконец выдохнул Джерум, почти со вздохом. – Ну ты даёшь, „Тау’Элунор“.
Он опёрся локтями о мокрый парапет, глядя на тонущий бриг.
– Капитан мог потерять палец и спастись, – продолжил он уже мягче. – но поступил очень достойно. Капитан никогда не бросает своё судно. Он всегда тонет вместе с ним. Таков уж морской закон.
Джерум, ещё раз тяжело вздохнув, отлип от парапета и, поёживаясь от ветра, неторопливо двинулся к каюте, скоро растворившись среди занятых делом матросов, а Тирэльзар так и остался стоять, вцепившись пальцами в мокрую кромку борта, и долго смотрел вниз, на постепенно кренящийся бриг, на фигуру пиратского капитана, который уже не шелохнётся, хотя вокруг него всё ещё суетились какие-то люди, перетаскивали ящики и поднятые из трюма мешки; Ерависс лениво поднимался, облизывая борта, вода становилась тяжелее, гуще, и тёмный эльф вдруг с болезненной ясностью ощутил, как тонко, почти невидимо проходит граница между теми, кто сейчас бегает, орёт, живёт, и теми, кого вода уже медленно принимает в себя навсегда, и от этой мысли в груди у него стало пусто и холодно, словно кто-то вычерпал оттуда всё тепло. В голове назойливо, как чужая песня, крутятся слова Джерума о законе моря, который кажется красивым и благородным только тем, кто ещё не стоял на тонущей палубе и не чувствовал, как вода тянет вниз, обещая честный, но холодный конец.
***
Абордажная команда, отпыхавшись и кое-как вытерев с лиц кровь и дождь, принялась снимать въевшиеся в доски крюки. Железо неохотно поддавалось, скрипело, как будто и само не хотело отпускать добычу. По одному крюки выдирали из разодранного борта, швыряли на палубу „Пожинателя Дасантия“, где они оставляли мокрые ржавые полосы. Те, кто ещё оставался на захваченном судне, проверили, не забыли ли своих на палубе и в трюме, и один за другим начали возвращаться назад, цепляясь за всё те же мокрые, скользкие верёвки. Вскоре последние матросы, тяжело дыша, перебрались на борт „Пожинателя“, и пиратский бриг остался предоставлен самому себе, как тяжело раненный зверь, которого перестали добивать, потому что исход и так уже понятен.
Найденный груз стаскивали на палубу и тут же отправляли вниз. Ящики, отсыревшие, помятые, с отщеплёнными крышками, перекатывались от удара на бок, потом их подхватывали двое-трое, вели к люку. Короткие, грязные команды тонули в общем гуле. Кильтурс велел не задерживаться, и всё, что представляло хотя бы видимость ценности, моментально отправили в самый низ корабля, на нижние палубы, ближе к вечной сырости. Внутри оказалось ничего особенного: обвязанная верёвкой контрабанда, местами настолько убогая, что даже продавай её год, толку будет мало. Прелые ткани, дешёвый спирт, какие-то мелкие украшения, мутное стекло в обрамлении потемневшего железа, бочонки с тем, что подозрительно пахло прокисшей похлёбкой. Никаких артефактов, никаких редкостей, ради которых стоило бы рисковать шкурой.
Тем временем пиратский бриг начал уходить. Сначала это было почти незаметно: палуба чуть сместилась, вода цепанула за борт чуть выше. Затем корпус ощутимо повело на один бок, и уже стало понятно, что доски не выдержат ни заклинаний, ни обстрела. Ерависс, тяжёлый и упрямый, наконец дожал. Вода полезла через пробитые борта, затопила нижнюю палубу, грозно загудела в трюме. Бриг, вздохнув напоследок, накренился, скрипнул всеми своими переборками и пошёл на дно, утаскивая за собой и капитана, который так и остался на коленях, не пытаясь ухватиться за верёвку или доску. Сначала исчезла корма, потом нос едва заметно рванулся вверх, будто судно пыталось хоть на миг вырваться из чьей-то ледяной хватки, а затем всё рухнуло вниз, разбив на поверхности воду в широкий, быстро сходящий на нет круг.
Те, кого не добили в бою и не выкинули на корм акулам, теперь составляли гордую и жалкую команду выживших. Их, ободранных, перемотанных грязными тряпками, с багровыми рубцами на местах свежих ран, заковали в цепи и отвели на самую нижнюю батарейную палубу „Пожинателя Дасантия“. Там не было ни света, ни воздуха, только копоть, тяжёлый запах плесени, старой крови и пороха. Они сидели, прислонившись к холодным бортам, цепи звенели при каждом неловком движении. Их ждала незабываемая дорога – голодовка вперемежку с качкой, сырой пол под спиной и редкие, злые взгляды караульных до первой попавшейся городской гавани, где их судьбу решат уже не сабли, а казённые решения и петли.
Прошло несколько часов. Корабль успокоился, только глухой, равномерный гул моря и мерное поскрипывание корпуса напоминали о том, что они по-прежнему в пути. В старпомской каюте, залитой мягким светом лампы, Тирэльзар сидел за столом, над которым нависали карты, перья и кружка с уже остывшим напитком. Он, не отрываясь, водил пером по страницам своей книги, заполняя их свежими, ещё живыми картинками минувшего абордажа. Словно боялся, что стоит промедлить, и все краски сцены поблекнут, растворятся, превратятся в сухие, скучные строки.
Он зарисовал бриг под дождём, схематично обозначил положение кораблей, коротко записал имена погибших, приписал на полях несколько своих замечаний насчёт проклятых скелетов и „правила трёх“. Поставил жирную точку, перечитал написанное, затем аккуратно сдул излишки песка, чтобы чернила не размазались.
Книгу, чуть помедлив, он закрыл, слушая, как захлопнувшаяся обложка отдаётся в груди лёгким щелчком. Спрятал её в свою сумку, привычным движением поправил ремень через плечо и, поднявшись из кресла, тихо покинул каюту. На коридоре его обдало другим воздухом – более тяжёлым, корабельным, пропитанным потом, смолой и давно не стиранными куртками.
Он двинулся вниз, в сторону матросского кубрика. Внизу, в трюмах и тесных помещениях, царил особый полумрак и особое дыхание – корабль, полный спящих людей, дышал по-своему. Когда Тирэльзар открыл полускрипучую дверь кубрика, его обдало теплом, смешанным с запахом тела, альтурунского табака[53] и сырых досок.
Матросы спали кто как: кто вытянувшись, кто свернувшись клубком, кто сидя, уронив голову на грудь. В этом сонном хаосе он довольно быстро отыскал Джерума фар’Алиона. Тот лежал на узком, не слишком чистом гамаке, широко раскинув руки, словно пытался обнять весь мир. На лице у него была такая довольная, почти детская ухмылка, будто он не на корабле, а где-то среди мягких подушек в далёком, тёплом дворце.
Тирэльзар подошёл ближе и наклонился.
– Джерум... Эй-эй! – негромко позвал он.
Фариец продолжал спать, упрямо. Пришлось действовать руками. Несколько мягких толчков в плечо, затем чуть сильнее.
Джерум дёрнулся, резко сел, гамак под ним опасно качнулся. Правая рука по привычке тут же рванулась к рукояти скимитара, но, увидев перед собой знакомое лицо киэльэшау, он с шумным выдохом опустил плечи и незаметно убрал ладонь от оружия.
– Проклятие... – выдохнул он немного хриплым голосом, затем широко зевнул, прикрыв рот рукой. – Сколько можно меня будить, волшебник? Нам ведь ещё плыть и плыть.
Тирэльзар виновато повёл плечом.
– Прошу прощения. – тихо сказал он.
– Чего ты хотел? – Джерум, поморщившись, протёр глаза обеими руками, будто пытался стереть остатки сна. Лицо у него было откровенно недовольным.
Фариец был не то, что просто раздражён – его выдернули из редкого, по-настоящему приятного сна. Ему как раз снилось то, о чём на море вспоминают особенно нежно: женщины. Много. Уйма голых женщин, что находились целиком в его расположении, подчинении и власти. Они смеялись, шептали что-то на ухо, тянули к нему руки. Сон был настолько вкусным, что пробуждение казалось почти личной обидой. И это уже второй раз за короткий срок, когда волшебник решает, что сейчас самое подходящее время для разговора.
– Я хотел спросить по поводу Аоруса. – наконец произнёс Тирэльзар, чуть наклонив голову.
– По поводу Аоруса? М-м? Сейчас, что ль? – Джерум моргнул пару раз, пытаясь понять, не ослышался ли. – Ты издеваешься надо мной? Проклятье... Ну, давай. Задавай свои вопросы. Только быстрее.
Тирэльзар Огненный на мгновение запнулся, подбирая формулировку.
– Вам на дороге никто не попадался, когда вы несли волшебный фламберг в склеп? – спросил он, пристально глядя Джеруму в глаза.
– По дороге, говоришь... – протянул тот, и взгляд его слегка потускнел, уходя куда-то в прошлое.
Он замолчал, перебирая в памяти давным-давно минувшие дни. Лицо чуть посерьёзнело, губы сжались, брови сошлись к переносице.
– Озадачил. Ронад, что ли, рассказал?
– Да. – кивнул Тирэльзар. – Что это было за существо? Алорид[54]? – он попытался добиться хоть какого-то более точного определения, надеясь зацепиться за слово.
Джерум фыркнул.
– А сам-то видел алоридов, которые предлагают заключить сделку? – он чуть подался вперёд. – Тот демон то ли иллюзию сотворил, то ли действительно перенёс меня куда-то. Пытался выторговать у меня меч.
– Можно поподробнее? – Тирэльзар сел на соседний ящик, показывая, что готов слушать столько, сколько потребуется.
– Знатное помещение. – начал Джерум после короткой паузы. – Сплошь увешанное жуткими портретами. На каждом – он. Или что-то на него похожее. Тварина самолюбива, это сразу видно. Подобной роскоши я насмотрелся в королевских покоях. Потолок высокий, стены темнее ночи, пол как чёрное зеркало. И всюду его лик, в разных видах. Иногда в короне, иногда с чужими головами под ногами.
Эльф-волшебник выслушал, чуть прищурившись. В голосе Джерума не было обычной насмешливости, он говорил ровнее, медленнее, как человек, который знает, что именно эти детали лучше не выкидывать из рассказа.
– У меня есть одно предположение, Джерум. – наконец произнёс волшебник. – Надеюсь, оно не покажется вам абсурдным или безумным.
– Ну, раз разбудил меня, говори давай. – махнул тот рукой, облокотившись о перекладину гамака.
Тирэльзар вдохнул, словно собираясь с духом, и спокойно сказал:
– Это был не кто иной, как Квангорак. Коварный властитель и покровитель подлых сделок.
– Арлак? – Джерум даже не сразу нашёл голос. Глаза его расширились, он медленно выпрямился. – Но, как это возможно? Арлакам недоступна наша земля и воля столь просто.
– Больше никто не приходит на ум. – Тирэльзар говорил мягко, но в глазах его стояло упрямство. – Если это был бы другой демон, то он попытался бы забрать арлакский артефакт силой. Этот же – не стал. То, что он хотел заключить с тобой сделку, вполне объяснимо. Каждый из них желает урвать у собрата силу. Но то, что он пришёл „во всём величии“, как ты выразился, а не послал слугу, не даёт мне покоя.
– Ну и ну... – выдохнул Джерум, опуская взгляд.
***
В каюте капитана Кингарда было тихо. Не той пустой тишиной, что давит, а корабельной, живой, наполненной слабым скрипом древесины, мерным дыханием корпуса и далёким плеском воды за бортом. Лампа горела ровно, без дрожи, отбрасывая мягкий янтарный свет на стол, заваленный картами, навигационными журналами и одной странной, почти неуместной здесь вещью.
Шахматной доской.
Соломон Раль’Араней сидел напротив неё, чуть откинувшись на спинку кресла. Перед ним стояла фарфоровая чашка с ново-алисским чаем[55], от которой поднимался тонкий, ленивый пар. Он держал фигуру в пальцах, задумчиво вращая её, словно не решаясь поставить на поле. По другую сторону доски никого не было. И всё же партия шла.
Он играл сам с собой.
Иногда делал ход за белых, иногда за чёрных. Иногда замирал, прищурив глаза, словно внимательно вглядываясь в выражение лица невидимого противника. Иногда позволял себе лёгкую усмешку, будто только что заметил ошибку, допущенную по ту сторону стола.
Шахматные часы тикали. Медленно. Почти лениво. Их звук смешивался со скрипом корабля, и, казалось, будто это само судно отсчитывает ходы.
Соломон сделал глоток чая, поставил чашку и наконец опустил фигуру на доску.
В этот момент дверь каюты открылась.
Тирэльзар вошёл без шума. Он остановился на пороге, не сразу решившись нарушить странную, почти интимную сцену. Взгляд его скользнул по доске, по часам, по фигурам, стоящим так, словно между ними шла настоящая, напряжённая борьба.
– Кингарда нет. – спокойно сказал Соломон, не поднимая головы. – Но вы, полагаю, и не к нему, Тирэльзар Огненный.
Киэльэшау медленно вошёл внутрь.
– Я не хотел мешать.
– Вы не мешаете. – Раль’Араней улыбнулся краем губ. – Я как раз играл с самым терпеливым соперником из всех возможных.
Он кивнул на пустое кресло.
