Кингард выдохнул ругательство сквозь зубы, ударил костяшками по косяку, и позолоченная завитушка тихо осыпалась крупинками. Занавес хлестнул и лёг. Коридор потянул их шаги, втянул, как в глотку колодца. Дверь наверх распахнулась, и с высоты, где живёт ветер, сразу же обрушился гул такелажа, ржавые голоса блоков, ночной шорох парусов. Почти все рванули следом; штурман остался на миг, прислушиваясь к собственному сердцу, а потом тоже двинулся, торопливо застёгивая ремень.
На столе остались расставленные фигуры, как немой совет, и дрожащие лезвия лун на стекле. Ночь за окнами будто придвинулась ближе, приникла, чтобы разглядеть вместе с людьми тот чёрный гюйс, который уже резал их курс, как нож по натянутой парусине. В воздухе стоял запах воска, старого дерева и грядущей беды – тот самый, что приходит за десять ударов сердца до первого пушечного хлопка.
Пожинатель Дасантия
Корабль плывёт, ветер парус колышет,
Пройдёт он сто лирр, создаст в море затишье...
Пропавший в веках, но поднятый снова,
Корабль плывёт, орудия к бою!
Неприступен на борд и проклят врагами,
Вселяет он страх, доблесть ломая.
И, отшагнув, ударит глаз в пол – признает враг сражённый:
Незыблем воистину сей пожинатель, коль слыли слова – вечен Дасантий...
Поднявшись по лестнице, они вышли в солоноватую тьму. Ветер сразу лизнул лица влажным языком, канаты загудели, мачты отозвались низким деревяным стоном. Волшебник, фариец и фарианин встали за спиной капитана, как три тени одного намерения. Один фар’Алион, облокотившись на фальшборт, едва заметно улыбался краем рта: в губах играла нетерпеливая искра – он жаждал битвы, морской, настоящей, с криком, дымом и железом.
Вдали действительно кипела бледная соринка паруса. Кингард, не отрывая взгляда от линии горизонта, протянул руку. Квартирмейстер вложил в неё подзорную трубу. Металл был холоден, как лунный блеск. Капитан приложил окуляр к пустой тени глазницы и долго всматривался в правый борт, где шёл шустрый, словно лисица, силуэт. Бриг.
– Ха-ха-ха! – он сложил трубу неторопливо, как складывают нож после удачной охоты. Тихо добавил, почти с лаской: – Пираты, чтоб их...
Улыбка у него была хищная и спокойная. Она говорила, что в этой ночи хозяин – он. Труба вернулась в руки квартирмейстера.
– Какие будут наши дальнейшие действия, капитан? – старпом держал штурвал обеими ладонями, пальцы лежали уверенно. – Думаю, мы ещё можем от них урваться.
– Нет, мы примем бой, готовься к сближению. Квартирмейстер! – голос резанул палубу. – Приказывай сорвать поганую и грязную дасантийскую тряпку и развернуть наш роджерс!
– Слушаюсь, капитан! – мужчина в багровом пальто кивнул резко, словно щёлкнули застёжки кирасы.
– Пусть знают, какого это – грабить охотников на пиратов. За дасантийский торговый галеон нас принять посмели, крысы морские!
Облачный пласт, закрывавший луны, поплыл и растворился. Холодный свет пролился на фрегат, и тот в одно мгновение словно вытянул из глубины свой истинный лик. Борта пошли сетью старых трещин, на углах шпангоутов проступила мокрая гниль, паруса висели мрачными лоскутами, изорванными ветрами прежних штормов. Эльфа не отпускала прилипчивая мысль, что он впрямь связался с командой призраков. Всё происходило так, как если бы страницы „Ужасов Ерависского моря“ заговорили и развернулись вокруг них; буквы всплывали из темноты и становились явью. У двух третей людей черты лица уже тянулись к смерти: то пустая глазница, то поблёскивающая кость, то шрам, застывший в вечности.
– Vanaso-rofonu quncu, Niltarozar![28] – голос капитана ударил по снастям. – U kiro anmicus! Rixnium in rfoxukae! Nukui iuhu rfoxukae! Patuse qonu vcire rfoxus ofnu cio rfoxukae! Kunofum uwid![29] – он рубанул ладонью в сторону ветра. – Nukui vcire nokyguan ofnu cio nokyguan rfoxuclo. Fef casuwku in jabfu! Nukui qonufzy iuhu rfoxukae oqum ofnu etum-eoko rfoxukae![30]
Старпом навалился на штурвал и повёл его ровно, без суеты. Теперь и он, и Кингард смотрелись ещё внушительней. Пышные одеяния обросли плесенью, по воротам и лацканам густо легли потёртости, в ткань въелась почерневшая кровь. Облака, ходя над мачтами, на считаные секунды возвращали обоим человеческие черты, и тут же всё снова обнажалось костями и пустотами. Матросы рванули к брасам, пальцы вцепились в мокрую пеньку, запели блоки, и нижние паруса – фок и грот – послушно, туго, по доле оборота начали уходить вправо. Такелаж принял новую песню. Через миг корабль развернулся грудью к тем, кто привык кормиться чужим добром.
Невозможно было представить, что чувствовал в этот миг пиратский капитан, глядя в трубу. Фрегат Кингарда шёл навстречу фордевиндом, как будто под килем море стало легче и охотней. Волны подталкивали снизу, попутный ветер дул слишком ровно, слишком сильно, не по ночи. Казалось, что такая махина не может набирать подобную скорость, но она её набирала, и в этом было что-то нарочно неправдоподобное.
– Tofx Mokowbolmaf eoko! Vpyan cansorko vinofae avar qabfu gnuoso![31] – стал голосить квартирмейстер, а все остальные умолкли. – Toku vpuf de „Roupiissimus offe is’Dasanty“! Phenuh viwnofavae, gabfuof qufdofk zfosufiuhium ofnu jusun thfoun sorusbunu ronqufu! U kiro anmicus! Rixnium foewth fei iuhu unofokium! Sorensus rfoxukae roxxun akvufy gnuakour ofnu fef bruc! Fef vcire-ofnu-oqum casuwium ofnu tufbu avar en iu ofnu hyrufyguanium! Kunofum uwid![32]
Ночной свет выкатился из-за облаков и хлестнул по капитанскому мостику. Он озарил и квартирмейстера, и того, кто теперь командовал с высоты – иссохший, до жути аккуратный скелет в выцветшем до пепельной немоты пальто. Костлявый палец безошибочно указывал, кому куда бежать, за что хвататься, какой конец снасти отпускать, какой подтягивать. Паники не было вовсе. Ни одного бесполезного крика. Команда молчала и слушала, как положено тем, кто давно отдал себя морю и закону корабля. Брасы нижних парусов встали в гнёзда, тяжёлые реи повернулись и застопорились под правильным углом, косые полотнища ушли на погреб по одному, будто их втягивала невидимая рука. Носовые орудийные порты, откинувшись, ударили по бортам гулко и страшно, как двери склепа.
– Zfon bruc wtio „fylaunu“ thfoun, Kilturs Ulran! Patuse bruar vuqunatus ryathufans mephu avar xaunus oleofae![33]
Квартирмейстер едва кивнул. Высоко на шпиле грот-мачты распластался чёрный роджерс. Ветер вцепился в ткань, вытряхнул из неё соль, пыль и давние брызги крови. На чёрном – четыре кости, сложенные строго одна на другой, как ступени в нисхождении, и исцарапанный череп. Правый глаз пылал алым огнём, левый изливал ту же алую кровь тонкой дорожкой. Небо сгустилось. Дождь сначала прошептал, потом зазвенел по леерам, по латунным кольцам, по рукоятям сабель.
– Ybxfu Acgaufalis kof Thylor mjufnium! Cio viwnofan, zawmnu jounlir ofnu anmicus thfoun-vpyanans xujoqnos fakuth bounlir! Birjo poefjus koufath![34]
Палуба ожила как зверь в клетке. Люди рванулись на места, мёртвые – тоже, и различить их стало почти невозможно. Пушки, огромные и низкие, выкатили одним злым рывком. Кованые колёса облизнули доски, оставив мокрые, тёмные дуги. Книппеля блеснули в руках чёрным железом. У люка мортиры на канаты навалились плечом к плечу двое с живым дыханием, двое с пустыми глазницами. Палубные створки, тяжёлые, как грех, поднялись, и в нутре корабля раскрылась чёрная пасть. Ядро, обхваченное тканой „пращой“, поднялось на скрипящих блоках, тросы протянули высокий, почти жалобный звук, будто корабль пел сам себе боевую колыбель.
– На „Пламенной Фире“ было определённо меньше. – проговорил Соломон, стоя за плечом капитана и не мигая глядя в ту же точку моря. – Сколько их у вас на боках?
– Сто восемьдесят восемь, мой старый друг. По девяносто четыре пушки с каждого из бортов! Из них по двадцать четыре на трёх батарейных палубах, семь на небольшой четвёртой и пятнадцать на открытой верхней!
– У них нет шанса... морские преступники знают это... – Тирэльзар не оторвал взгляда от чёрной тени брига. – Неужели они действительно решились принять бой?
Мысль ударила его в висок, как мокрый канат. Зачем они идут на смерть? Зачем, если уже видят, чем пахнет ветер?
***
Глава VI: Ступив волнами Ерависса...
Мортира была поднята с трюма.
– Подобные торговые галеоны – лакомый кусочек для подобных. Но назад пути нет. Подняв флаг, пиратский капитан не смеет отступить. Закон живёт дольше людей. – Оуэнн Джитуа Кингард даже не повернул головы, голос шёл ровно и твёрдо. – Команда может разжаловать неавторитетного капитана, а может и бросить на необитаемом острове с ножом в руках. Его всегда выбирает команда. Я прав?! – сурово возразил в конце.
– Да, капитан! – откликнулся хор, ровный и сухой.
Тирэльзар глубже втянул воздух. В нём стояли воск, мокрое дерево, пороховая пыль и солёное дыхание ночи. Враг оставался в прицеле взгляда, но на короткий миг эльф всё же скользнул глазами к мортире. Полбочки пороха легло в утробу орудия плотной тёмной подушкой, фланель обняла заряд шершавыми складками. Сверху легла грубая пеньковая прокладка, ровная, как аккуратно отрезанный ломоть чёрного хлеба. Двухфэрновое в обхвате ядро краном подали к дулу. Медь ствола тускло светилась глубинной зеленью патин и казалась неласковой, как холодный камень в храме. Ядро, подчинившись тяжести, мягко поползло по направляющим и ушло в горячую тьму казённика. Канонир, прикидывая угол прицеливания одним зорким прищуром, добавил ширину большого пальца и замер.
Мортира стояла на коротком приземистом лафете из чёрного дуба. Доски стягивали медные обручи с рельефными клёпками, в щелях блестела смола. Салазки густо присыпаны мелким песком, чтобы откат не разодрал палубу. Под пятой ствола ввинчен подъёмный винт с широкими витками, рукоять тёплая от рук канониров и ложится в ладонь уверенно. В щеках лафета вырезаны клюзы под тали, через них проходят толстые тросы, сдерживающие ярость отдачи. По бокам теснились два короба. В одном – сухие фитили и тонкие мерные картузики для затравки. В другом – кремни, иглы, запасные трубки, щётки, шесты и клинья. На комле ствола видны выбоины прошлых боёв, на дульном пояске тянется вязь Имперско-Дасантийской литейной, рунный девиз едва читается сквозь патину. Вокруг запального отверстия белёсое кольцо натёрто до скрипа, канонир любит держать там чистоту. Рядом обвис мокрый брезент, ведро с водой, второе с песком, багор, медная лопатка и тяжёлый трамбовник с отполированным временем набалдашником. На палубе мелом выведены три грубые риски дугой. По ним расчёт сверяет привычный угол возвышения, когда не до долей градуса и дальномер молчит. Ствол короткий и утробный, казённик мощный, толщина стенок в три пальца. Внутри пахнет копотью и солью. На верхней ленте литые приливы вместо цапф, на них лежит узкий визирный мостик, по которому скользит крошечная мушка с прорезью и помогает поймать ту самую линию поверх волн. Даже дождь здесь звучит иначе. Капли бьют по металлу гулко, будто по колоколу, и, кажется, мортира откликается на собственное имя. Когда кран отпускает тяжесть на дно, лафет чуть приседает, лён в швах грузнеет влагой, канаты поют тонко и нервно. Двое держат корпус за обвязки до побелевших пальцев, третий в кожаном переднике сторожит у запального. На его лице та особая пустота сосредоточенности, где остаются только три склада: порох, металл, расстояние.
Имперская мортира дышала тяжело, как зверь перед броском. Расчёт отступил на позиции. Пространство вокруг стало суше и плотнее, словно воздух сам натянулся, как канат под нагрузкой.
Джерум едва заметно провёл кончиком языка по нижней губе. В зелёных глазах фарийца мелькали короткие искры внимания. Он ловил каждую мелочь, как опытный боец угадывает удар по едва дрогнувшему плечу противника. Пальцы сжались на рукояти, разжались, снова сомкнулись. Вся фигура дышала готовностью.
– Qoufo![35] – крикнул старший канонир.
– Qoufo![36] – повторил командир расчёта и взмахнул саблей так резко, что дождевые капли сорвались с клинка веером.
Стоило кончику трёхокелърового пальника коснуться запального гнезда, как из горла мортиры рвануло пламя, и снаряд, величиной со взрослую лошадь, сорвался в ночь и взмыл по тяжёлой, уверенной дуге.
Хлопок разверзнул небо.
Звук был широкий, грудной, с хрипотцой – уши сами прижались ладонями у всех, кроме Оуэнна Джитуа и его проклятой команды, для которых этот гром давно стал колыбельной. До цели оставалась одна шестая лирры. Палуба застыла в общем ожидании. Из дула выкатился густой пороховой дым, поднялся клубом, потёк выше, смешался с влажной туманностью и растворился в холодном свете лун.
«Всё, сейчас его и потопят...» – мелькнуло у Тирэльзара, и сердце стянулось, как трос на талях.
На бриге дёрнулись. Капитан пиратов попытался дать лево руля, румпель пошёл туго, фонарь на гакаборте качнулся.
Поздно.
Ядро рухнуло прямо в грота-рею. Древесина хрустнула без усилия, как пересушенная корка хлеба. Обломки полетели к борту, порвали парусину и посыпались на палубу. Снаряд, пробив свой путь, шлёпнулся за борт и разорвался у правого борта. Вода вздыбилась всей толщей, тяжёлая, лихая, и ударила в брюхо брига так, что тот присел на киль и едва не повалился. Грот-мачта клюнула влево. Осколки засыпали планширь, звонко отбегали в темноту.
Кингард не оставил паузы. Он почувствовал, как у врага съёжился дух, и сказал уверенно, почти ласково:
– Старпом, сближай корабли! Мы возьмём их жалкий бриг на абордаж!
Штурвал лёг под ладонью и медленно ушёл влево. Дерево скрипнуло тихо, как старая кость. Корпус послушно начал описывать плавную дугу. На носу „Пожинателя Дасантия“ опустили подъёмный механизм мортиры, тяжёлые палубные створки закрылись со злым, гулким стуком. Орудие втянулось в темноту, будто зверь в берлогу, чтобы не путаться больше под ногами.
Квартирмейстер Кильтурс шагнул к планширю, поднял руку, пальцы тенью разрезали лунный свет:
– Gabfuof rofonaxia polfuvae![37] – голос пошёл низко и далеко, ударил в снасти. – U kiro anmicus! Viwnofavae, irxitas nad zfosuf, thunjaf oefun thfoun ofnu vnegvp thfoun! Thunjaf cadun thylofja juntus thfoun![38]
Палуба ответила не криком, а скоростью. Люди побежали, как вода по желобам. Ящики с железом скрежетнули, бочки с порохом перекатились к кнехтам. В такелаже загудел ветер. Пиратский бриг распухал на горизонте, каждая секунда делала его ближе. Глубины подстукивали в днище тревожным барабаном. Волна сводилась к центру, словно само море хотело свести лбами два корпуса. По верхней палубе шли три дюжины матросов. Одни несли ядра, обнимая их, как детей. Другие тянули пороховые меши. Третьи бросали к грот-мачтам пучки связанных абордажных крюков, и железные зубья звенели, сталкиваясь в воздухе.
– Thylor oefivus...[39] – старший канонир вышел на линию и поднял саблю.
Капли дождя сорвались с клинка веером. Его слова, рубленые и ясные, донеслись даже до капитанского мостика. Он свистом скинул сталь вниз.
– Qoufo![40]
– Qoufo![41] – отозвался командир расчёта, и в этот миг запалы вспыхнули один за другим.
Порох взвёлся и сказал низким рыком. Двенадцать малых мортир выплюнули дым. Ядра взмыли в дождь, будто стая чёрных птиц, и на счёт восемь рухнули на палубу брига.
Вспышки пошли россыпью.
Доски подпрыгнули, людей впечатало в реи. Четыре попадания пришлись чисто. Там, где они легли, воздух встал на дыбы. Внутри, под настилом, дёрнулся порох – короткий злой взрыв разодрал люки брига и выбросил щепь в море. Вода приняла кровь равнодушно, как свою.
Фрегат Кингарда не сбрасывал хода. До брига оставалось меньше десятой лирры. Такелаж стонал тонкими голосами. Латунь на штурвале была влажной и тёплой, как кожа лошади после скачки.
– Капитан, они могут открыть огонь из всех бортовых пушек! – старпом не отвёл взгляда от курса.
Кингард чуть скосил на него глаза. В лице не дрогнуло ничего:
– Спокойно, Нильтарозар, у нас их больше! У них кишка тонка, я чувствую это! Пушки будут молчать, В’Арониод[42] мне судья!
Кильтурс ударил кулаком по резному парапету квартердека. Древесина под ладонью откликнулась глухо.
– Не расслабляемся, парни! – рявкнул он, и голос шёл, как волна, ломая тишину. – Veis bruar aunlirans in ginojvukae![43]
Иллюзия соскользнула с его лица ровно наполовину. На миг блеснула тёмная скула, сухожилия легли жёсткой чертой. Расчёт носовых орудий не стал ждать новой команды. Глаза щёлкнули, кремни ответили искрой. Десять стволов вместе выдохнули книппеля. Цепи завизжали в полёте, железные яблоки крутились и били друг друга, не теряя ярости. Залп лёг веером по носу брига. Пушки пиратского брига лопнули щеками и осели на лафетах. Вант-погон перерубило, штаги сорвались змеями, паруса пошли рваными провалами. Судно ещё держалось, но бежать уже не могло, и ответный бортовой залп умирал в зародыше.
«Он близко, сейчас начнётся хаос. – подумал киэльэшау. Сознание отметило важное: – Капитан умён, коль не стал обстреливать бриг из основных орудий. Оуэнн Джитуа знал, что после подобного будет некого брать в плен, корабль сразу пошёл бы на дно...»
Непогода подтянула вожжи. Дождь стал плотнее, вода поднималась на палубу, шла тонкими озёрами к шпигатам и исчезала в чёрных ртах отверстий. До врага оставалось около двух соток окелъров. Тишина на миг стала погребальной; её разорвал абордажный колокольный набат, врезавшийся в кости. На бриге метались силуэты. Стрелять вплотную они вряд ли решатся: весь ошарашенный и выживший экипаж стоял наверху, охватив рукояти, глядя на зверя, что шёл на них из дождя. Оуэнн Джитуа видел это в трубу и улыбался без губ.
– Buoxu avar nos-jounfainae ofnu irjoum oufeum![44] – приказал Кингард. – Rofonaxia oefivus, buoxu ronqufu quar polfuvae ofnu bowm nuonu![45] Возьмём этих поганых псов! Покажем им, каково это – нападать на охотников за пиратами!
– Ура-а-а! – ответили снизу, грохотом.
В голосах было нетерпение, словно запах горячей крови шёл уже по носам.
Кингард шагнул к планширю, и голос стал холоднее
– Убивайте всех, кто держит в руке меч! Щадите лишь сдавшихся, что в страхе пали на колени и склонили вам головы! Пусть кричат и плачут, в этом проклятом море – нет богов, есть только мы, есть только власть! Власть, которую имеют сильные! Ныне – мы для них праведные судьи, и именно нам дано решить судьбу этих жалких отбросов! Постарайтесь взять живьём лишь их капитана!
– Абордажная команда! – крикнул квартирмейстер. – За мной!
Он рванул первым. С ним сразу сорвались десяток скелетов: лёгкие, сухие, будто сплетённые из морской проволоки и жёстких прутьев. Сближение шло настойчивым, тяжёлым ползком. Море уже подталкивало борта лбом ко лбу. Палуба упруго отдаёт под сапогами, в досках ходит тёплая дрожь. Матросы, заранее разогретые предвкушением, поднимают абордажные сабли и топоры. Лезвия дышат мокрым светом. Из горла выходит приглушённый каркан, смесь полушёпотов, смеха перед кровью и коротких слов, от которых становится холодно.
Бриг подступает с кривым, униженным силуэтом. Он меньше во много раз, как облезлый зверёк рядом с быком. Паруса висят рваными полотнищами. Такелаж обвис. Снасти дёргаются в ветре, как натянутая паутина. Судно скользит вдоль борта, почти без хода, без гордости, без будущего. Крюки летят хищными птицами, тяжелеют в пике и вцепляются в планширь и кнехты пиратского борта. Железо входит в мокрую древесину с неприятным хрустом. Канаты ложатся на выступы вдоль парапета „Пожинателя Дасантия“. Волокно пьёт дождь и тяжелеет. Натяжка выводит из них низкую струну.
Руки ложатся на тросы ряд за рядом. Плечи врезаются в мокрые плащи. Шаг назад. Ещё шаг. Полуприсед. Тотальный аккорд спинами и предплечьями. Канаты стягиваются в гулкие струны.
– Rufjum![46] – звучит из первой линии.
– Rufjum![47] – подхватывают глубже в строю. – Rufjum![48]
Пираты их не видят. Высокий борт фрегата скрывает всё лишнее. Кильтурс Улран уже летит первым, прорезая коленями дождь. Должность квартирмейстера всегда идёт впереди толпы. Он приземляется глухо, перекатывается через плечо и поднимается упругой пружиной. В этот миг дерево, вода и железо сливаются в один звук. Борта уже трутся друг о друга и скребутся ребром о ребро, сыплют занозами, отвечают глухими ударами.
– За ним! – хрипло выкрикнул один из скелетов в рваных, прилипших к костям штанах; из зияющего рта торчал лишь обломок языка да обглоданный клык, нижней челюсти не было вовсе.
С десяток проклятых монстров рванули следом. Костяные ступни скрежетнули о мокрые доски, они, не чувствуя ни качки, ни страха, один за другим ухватились за канаты и почти по-паучьи понеслись вниз. Мокрые верёвки заскрипели в мёртвых пальцах, доски жалобно протянулись под их весом.
Тирэльзар двумя шагами подскочил к борту и, вцепившись в парапет, перегнулся через него. В лицо ударил солёный ветер, смешанный с гарью и тяжёлым запахом крови. Внизу кипел тот самый ад, о котором в портах предпочитали говорить полушёпотом.
Пиратов почти не осталось, от прежней орущей, самоуверенной команды – жалкие клочья. На палубе брига еле шевелились не больше сорока человек. Остальных размололо и размазало: кого придавило расколотыми лафетами, кого разорвало мортирами, чьи-то тела просто отсутствовали, от них остались лишь ошмётки, пристывшие к мокрым доскам. Книппели с цепями проделали в строю зияющие прорехи, в которых теперь стояла одна только вода.
Абордаж едва толком начался, а палуба уже была залита кровью до скрипа под сапогами. Алые потоки медленно тянулись по наклонённой доске, смешиваясь с тяжёлыми каплями дождя. Свет прорывался сквозь пасмурные тучи, разбивался в красных лужах мутными бликами и тут же глох под очередной волной.
По обе стороны валялись десятки трупов. Одно тело, зацепившись ногой за верёвку, бесчувственно свисало с грота-рея, покачиваясь на ветру. С окровавленного культища на месте оторванной руки всё ещё капало, каждая редкая капля казалась отдельной, затянувшейся на миг жизнью.
– Привет со дна морского, дорогие пираты! – лениво, с издёвкой обронил квартирмейстер Кильтурс, сжимая саблю так, будто держал в руке не оружие, а привычный инструмент работы.
Он стоял посреди месива, мокрый до нитки, но совершенно спокойный, словно всё это было частью рутинного дня.
Квартирмейстер слегка подался вперёд, прислушиваясь к стону корабля под ногами, и на лице, когда свет ушёл с его лица, заиграла насмешливая улыбка. Он был готов к бою и после боя, к любому исходу, кроме одного – он не собирался бездействовать.
Лишь несколько, человек пять, самых упёртых пиратов отказались бросать оружие. Забрызганные кровью, с перекошенными лицами, сжимали рукояти сабель так, будто те могли утопить их страх. Они всё-таки решились принять неравный бой, обречённый с первого вдоха.
Долго они не продержались. Сабли и топоры то и дело натыкались на рёбра, плечевые кости, пустые грудные клетки, и сталь, проходя через кости, словно через дым, не оставляла ни трещин, ни сколов. Удары, которыми ещё минуту назад они могли раскроить живому человеку череп, теперь бессильно рассекали мокрый воздух.
Скелеты, облепленные клочьями тины и истлевшей кожи, двигались как единый, холодный поток. Удары по ним не имели смысла, а вот их собственные сабли и абордажные топоры находили цель безошибочно. Пятеро упрямцев рухнули один за другим, их кровь дополнила общий багряный узор палубы.
Самые безбашенные, вместо того чтобы встать на колени, просто сиганули за борт. Они, не глядя вниз, шагали в пустоту, как будто море само обещало им милость. Ерависс, серый, тяжёлый и взбесившийся, принял их без единого слова. Волны мгновенно сомкнулись над головами, и ни один из прыгнувших даже не успел вынырнуть.
Вот чего стоила им гордость и их святая уверенность в победе. Кровавое золото, за которое они гонялись грабежом годами, наконец предъявило им счёт.
Капитана брига средь них видно не было. Ни характерного крика, ни отличительного плаща, ни шляпы. Либо он уже слёг где-то под грудой тел, либо слишком старательно растворился в толпе таких же залитых кровью морских шакалов. На вид эти пираты были мало чем отличимы друг от друга, словно сама жизнь в трюмах и гнилых портах отучила их от индивидуальности.
«Сабля... Почему сабля не нанесла абсолютно никаких повреждений? – с подсушенным удивлением подумал волшебник, невольно оглянувший Кингарда. – Лезвие прошло через грудную клетку, как через иллюзию.
Оуэнн Джитуа, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулся. На мгновение их глаза встретились. Волшебник тут же отвёл взгляд, словно его поймали на чужой мысли.
