Бригитта улыбнулась своей керамической улыбкой:
– Вы удивительно убедительны, душечка… О да! – она с удвоенной силой затрясла головой. – Скажите мне ещё раз, успокойте старуху: ведь ничто не заставит вас вдруг пересмотреть свои убеждения, отречься от них и пойти вдруг с котомкой за плечами по свету в поисках новой истины?
– С котомкой?! – Киру перекосило.
– Это я образно, деточка! Образно!..
– Ну, может быть, если к старости меня одолеет маразм, навроде вашего…
– А всё-таки?
Девушку разобрало дикое раздражение:
– Я скорее, – произнесла она медленно, – скорее добровольно скину свою машину за шесть лямов с обрыва, чем стану моралисткой и ханжой!
Старуха счастливо разулыбалась:
– Как говорил мой дедушка Годфруа… как это по-русски… из ничего чего не бывает, вот.
– Чего не бывает?
– В пустом ведре, говорил он, вода сама собой не заплещется, пока не нальёшь…
Всё, хорош. Надо бежать отсюда. Сколько можно уже тратить время на полубезумную бабку!
– Окей, – Кира решительно поднялась и оглянулась в поисках сумочки, – мне пора. Мерси, мадам, за чудесную компанию и содержательную беседу. Не буду излишне придираться, – она ухмыльнулась, – на большее всё равно рассчитывать не приходится. Тем более после проведённого здесь времени сама чувствую себя постояльцем дома престарелых…
Бригитта неожиданно хихикнула.
– Позвольте, я провожу вас, дорогая? Мне нужно размять свои старые кости, – она поднялась, кряхтя и держась за поясницу. – Может… яблочко в дорогу, дружочек?
Огромный фрукт красного глянца, точь-в-точь такой же, какой нашла Кира у себя сегодня в холодильнике, мягко бликовал в корявых, синеватых от варикоза пальцах. Только сейчас гостья заметила, что праздничные столы были буквально завалены этими великолепными яблочными красавцами, на деле оказавшимися столь неинтересными. Плоды лежали во фруктовых вазах и россыпью, заполняя промежутки между блюдами и менажницами, они свешивались на нитках с потолка, весело крутясь на сквозняке, и катались под ногами танцующих… Как можно было раньше подобного не заметить?
– Нет уж, спасибо, – Кира увернулась от протянутого ей гостинца и принялась пробираться к вожделенному выходу. – Ненавижу яблоки. А эти в особенности. Их только на витрине держать. Вкус у них на редкость отвратителен.
– О да, Кирочка, вы совершенно правы, – согласилась непрошенная провожатая, семеня следом, – на редкость отвратителен. Я тоже заметила. Тем более, что привыкла совсем к другому – к настоящему вкусу настоящих яблок из садов дедушки Годфруа. Вы не представляете, дорогая, – доносился из-за спины прерывающийся голос запыхавшейся старухи, – что это за сады! Они до сих пор живы – я слежу за этим, можете не сомневаться… И, кстати, привезла… немного с собой… для…уф-фф… угощения… Вы должны, непременно должны попробовать! Фуххх… Гарантирую, дитя моё… тот, кто попробует фрукты из сада Годфруа Монье – не могли бы вы чуть помедленнее, дружочек? – никогда не сможет более сказать: ненавижу яблоки! Можете мне поверить!..
Странная пара миновала дорожку с лепестками роз и вышла на асфальтированную стоянку у ограды турбазы «Три поросёнка». Здесь было тихо. Праздничный шум долетал издалека и казался – просто и органично – всего лишь одним из звуков природы. В вышине качали головами долговязые сосны, они тихонько гудели и поскрипывали на фоне набежавших на недавно ещё ясное небо облаков.
– Одну секундочку… – провожатая добыла откуда-то из недр своего балахона ключи. – Одну секундочку… Яблоки у меня в машине…
– Послушайте!.. – Кира уже совсем было собралась нахамить – грубо и радикально, дабы избавиться от задолбавшей её стариковской привязчивости, но осеклась: машиной, откликнувшейся на кнопку сигнализации в руках старухи, оказался, ни много ни мало, жёлтый спортивный бентли.
– О-о-о… – брови Киры, способной оценить люксовые цацки и людей ими владеющих, поползли вверх. – Это ваш? Вы сами водите?
– А? Ну конечно, дорогая… – бабка рылась в багажнике шикарной тачки, перекладывая узлы, вёдра и корзинки, как в кузове ярмарочной телеги, без всякого пиетету. – Где же они… Где-то тут ведь положила, чтобы долго не искать… А, вот! Вот они, мои сладкие…
Кире уже протягивали чёртово яблоко – маленькое и корявое. Вид при этом у хозяйки бентли, владелицы виноградников на юге Франции и садов дедушки Годфруа был такой гордый и счастливый, будто она, по крайней мере, вырастила в цветочном горшке ананас.
На самом деле, навязываемое угощение выглядело устрашающе, и бодро сунутое Кире под нос быстро отрезвило девицу, загипнотизированную крутой тачкой.
– Нет, спасибо! – она засмеялась и попятилась. – Гостям снесите, они оценят…
Рука бабки, протягивающая яблоко, затряслась в унисон с головой:
– Милая, прошу… ты только попробуй – уважь старуху… Не смотри, что вид непрезентабельный у яблочка, на вкус зато – чистый мёд… Кирочка… попробуй… ты попробуй только… откуси кусочек…
Девушка заморгала глазами, сглотнула судорожно и протянула руку. Бабкино бормотание – неостановочное, монотонное – гудело в голове шаманским заклинанием. Какая странная картинка, если посмотреть со стороны – со старой каргой и яблоком… Что-то ей должна бы напоминать, но… Никак не вспоминается что именно… Что же?.. Что же?.. Как странно… Почему так гудит в ушах?..
– Откуси кусочек, дорогой дружочек, – бабка вложила ей в руку яблоко и вдруг перестала трястись. – Уважь старуху…
И Кира уважила.
Она поднесла яблоко ко рту, медленно и с хрустом вгрызлась в жёсткую, сочную его мякоть…
Её тут же отпустило. Звон в ушах смолк, включив звук шуршащего в соснах ветра и поющей невдалеке свадьбы. Надкушенное яблоко со стуком упало к ногам.
– Не понравилось? – улыбнулась Бригитта.
Она захлопнула багажник и, не сказав более не слова, заковыляла по направлению к свадебной веранде.
Кира вытерла липкие пальцы о юбку. «Чёрт знает что такое…»
Всё ещё пребывая в странном недоумении от произошедшего, она села в машину, повернула ключ в замке зажигания и беспорядочными рывками выбралась со стоянки.
Домой добралась кружным путём, чтобы миновать злополучный пост ДПС.
И в «Аквариум» не поехала. Почему-то страшно хотелось спать. Как никогда. У неё хватило сил только на дорогу, на то, чтобы подняться в квартиру, доползти до дивана и, скинув красные туфельки, провалиться в сон – глубокий, как космос…
* * *
Яркое солнце и поёт судзумэ,
Но берегись! С Хонсю
Надвигается буря…
Там же
Яркое летнее солнце… Трепещущие на ветру лёгкие занавеси… Вкусный травяной воздух…
Откуда это?
Где-то было… совсем недавно ведь… А! На Лизаветиной свадьбе вчера. Да… Глупейшее, к слову, мероприятие… Там, правда, занавески были из дешёвого белого капрона, а здесь…
Здесь??
Кира широко распахнула до сей поры блымкающие в полусне глаза. А следом – резко села. В постели. Не на диване, где уснула вчера, не раздевшись и не добравшись до спальни своей дизайнерской квартирки в элитной высотке на Первой Продольной… А…где?
Под ней скрипнула неширокая, но массивная кровать с золочёными резными балясинами. Качнулись на сквозняке шёлковые кисти небесно-голубого полога. Пальцы судорожно вцепились в вышитое постельное бельё. Лёгкие шторы высоких французских окон, распахнутых на ослепительно-белую, залитую солнцем колоннаду, подбросил к расписанному фресками потолку игривый ветерок.
– Мамочки… – сглотнула Кира.
В дальнем углу, у белого с золотом комода, негромко зашебуршало..
– Кто здесь?
Девушка в длинном суконном платье и белом фартуке, накрахмаленном до жестяной жёсткости, виновато угнувшись, присела в нелепом книксене.
– Ваше высочество изволили проснуться? – пискнула она. – Прошу прощения, если послужила причиной вашего пробуждения, но вы сегодня так долго почивали, что госпожа Вайнцирль забеспокоилась о вашем самочувствии и…
– Стоять! – Кира откинула одеяло и неловко сползла с высокой постели: вначале коснувшись босой ногой бархатного пуфа, а после уже дотянувшись до утоптанного ворса толстого восточного ковра.
Прошлёпав по холодным плитам пола к девушке в фартуке, она обошла вокруг неё, словно вокруг ёлки. Даже пальцем потыкала для тактильного отождествления…
– Как ты меня назвала?
Девица совсем угнулась:
– Простите, ваше высочество, – пролепетала она, стремительно бледнея носом и пунцовея ушами, – самовольно я бы отродясь не… Только по настоянию госпожи… Если вы недовольны…
Но Кира её испуганное мекекеканье уже не слушала – она пронеслась стремительным бело-розово-кружевным вихрем к одному из распахнутых окон, выбежала на дворцовый балкон и перегнулась через широкие мраморные перила.
Прямо под ней пестрели глициниями клумбы, разделённые гравийными дорожками и стрижеными кустами, упираясь в заросли рододендронов. За их живой изгородью сразу начинались зелёные холмы, опушённые кронами дубрав, исчерченные жёлтыми нитями троп и дорожек…
По клумбам бродили флегматичные куры под водительством делового, пышного петуха. Сновали по дорожкам люди в старинной одежде с корзинами, лопатами, охапками дров и дребезжащими тачками. Конюх провёл под уздцы цокающего по брусчатке коня под седлом. Завлекательно хихикала девица в чепце, перехваченная на бегу за аппетитный локоть с ямочкой симпатичным угольщиком… Она кокетливо закатила глаза на его неуклюжие нашёптывания и встретилась взглядом с Кирой. Выдернула руку у ухажёра и почтительно присела, не сводя недоумевающего взгляда с полуденного явления госпожи…
– Ваше высочество! – застонала сзади белофартучная, пытаясь накинуть на плечи Киры ещё одну хламиду из оборок и лент. – Вы ведь в неглиже! Негоже…
– В неглиже… – тупо повторила та. – Негоже…
Кира сползла на пол и уселась по-турецки, обретя пышность бело-розового торта, привалившегося к балюстраде…
– Ты… Как там тебя?
– Мари, ваше высочество.
– Ага… А ты здесь… это… кто вообще? Прислуга?
Глаза Мари округлились до размеров чайных блюдец:
– Ваша горничная. Вот уже год как…
Кира уставилась на неё. Та, чтя субординацию, быстро потупила круглые недоумевающие гляделки.
– Год? Вот как… И что же, – она слегка замялась, подбирая слова, – за это время… то есть… я со вчерашнего дня не изменилась? Как тебе кажется?
– Мне кажется, – промямлила служанка, комкая оборки фартука, – что мой долг – немедленно оповестить госпожу Вайнцирль о… о ваших затруднениях…
Кира, цепляясь за перила, поднялась на ноги и поплелась внутрь покоев: зад и ноги от сидения на каменном полу основательно подмёрзли, настойчиво напоминая о насущном.
– Мари, где мои тапки? В смысле, ночные туфли?..
Горничная услужливо метнулась к ложу и обратно с атласным произведением обувного искусства, увенчанным розовыми помпонами, и замерла, почтительно сложив на фартуке руки.
Кира машинально сунула ноги в предложенную атласную прохладу.
– Ну, чего застыла? Передумала поднимать на уши грозную госпожу Циркуль по поводу моего тягостного положения умирающей?
Мари поспешно присела в своём дурацком книксене и выскользнула в высокие бело-золотые, в гамму мебели, двери.
– Эй! – крикнула ей Кира вдогонку. – Пожрать чего-нибудь принеси!..
Так…
Новоявленная принцесса сделала почётный круг по дворцовой спальне своего высочества. Открыла-закрыла ящики комода… Подержала в руке карманную книжечку Псалтыри… Чихнула в пудреницу… Глядя в зеркало, пригладила встрёпанные со сна волосы: своего, кстати, собственного, исконного цвета, без модного колорирования в чёрный. Обычные пряди мышиного, или – как маман громко его поименовывает – пепельного оттенка.
Если бы не это странное преображение, Кира, пожалуй, в своих лихорадочных поисках разгадки происходящего всё-таки остановилась без всяких сомнений на версии розыгрыша. Но без сомнений не получалось. Даже эта, наиболее вменяемая версия казалась невероятно маловероятной: затратно, заморочливо, трудноосуществимо, да и, в конце концов, кому это надо – расстараться для неё подобным образом? Чушь собачья! Ну а если розыгрыш – это чушь, то что не чушь?
Она присела на вычурную полосатую оттоманку.
Мда… Как она здесь оказалась? И здесь – это где? И она – это кто?
Кира потрясла головой – ну и вопросики… Может, она сошла с ума? И то, что ей кажется, будто она точно помнит события вчерашнего вечера – всего лишь игра больного разума? Может, и ночью она не спала, а, страдая тайным лунатизмом, перекрасила волосы, добыла где-то рококошечную ночную рубашку и отправилась в ней… куда? В Эрмитаж ночевать?
Ну всё, хватит! Что за бред! Да, бред! В этой ситуации, кстати, вообще, что не предположи – всё бредом покажется. Любая версия. Что же делать? Чёрт, чёрт, чёрт… Что же делать?!
Ну, во-первых и в главных – отставить панику. Так… Дышим глубоко и медленно… Это раз. Во-вторых, прячем свои страхи, сомнения и полное непонимание происходящего как можно дальше – совсем необязательно, чтобы люди, среди которых она оказалась, эти её «затруднения» заметили и расценили, как повреждение в уме. Ведь совершенно определённо её принимают здесь (или делают вид, что принимают) за кого-то вполне и давно знакомого! Не стоит разрушать этой иллюзии и доказывать обратное: сумасшедшие в любое историческое время и в любом уголке мира всегда под особым наблюдением и с особым к ним отношением… Чёрт знает этих вайнцирлей – упрячут ещё в сумасшедший дом какой, лечить начнут… кровопусканием…
Кира зябко передёрнула плечами и откинулась на полосатые подушки. И – что же делать в-третьих? Ну… это, в общем-то, очевидно – играть навязанную роль: притвориться, осмотреться, сделать выводы… Принцесса задумчиво поскребла коленку под оборками: если это розыгрыш – что маловероятно – она включится в игру и сохранит лицо, если же что-то другое – что ещё невероятнее – то тем более стратегия врастания в структуру нового бытия – единственно верная.
Определившись с деспозицией, тактикой и стратегией, профессиональный маркетолог решительно выпрямилась и хлопнула ладонью по парче оттоманки – итак, замётано! Осмотримся, понаблюдаем, постановим. Раскисать и ударяться в панику, бегая кругами по предоставленным к её услугам дворцовым залам, завывая белугой, она не намерена.
Не на ту нарвались, понятно? – вопросила она с вызовом неведомых злокозненных недоброжелателей. Киру Волошкину эпохой рококо с розовыми оборками и ряжеными под балконом не запугаешь! И на понт не возьмёшь! Ясно? Дурачьё… Кира Волошкина сама кого хочешь в бараний рог согнёт и с потрохами съест! И на косточках покатается! Козлы…
* * *
