Сартон разочарована, но считает, что «Годы» намного лучше «Волн». Размахивает чашкой чая, чашкой розовой воды – то есть она прекрасна, элегантна, почти поэтична, но это скорее в письмах, чем в разговоре. Есть в ней американская прозорливость; Сартон три года руководила театром в Нью-Йорке, но дело не выгорело, и тогда она занялась поэзией и зоопарком; живет летом в доме Джулиана Хаксли504 в Уипснейде505, пишет роман для Котелянского, и нам пришлось пообещать приехать к ней на ужин506. Энн Уоткинс учуяла запах журнальных статей и хочет поговорить еще раз. Тут мое терпение лопнуло. Нет, не буду я писать для журналов, которые хорошо платят, да и не смогла бы. Поэтому каждый день работаю над «Тремя гинеями». А вот и Розмари Бересфорд507; тактично устрою ей допрос с пристрастием по поводу английской литературы в Кембридже. Энн считает, что Пернель508 чересчур консервативна. Мисс К.509 настаивает на часовне. Мисс К. не разрешает им иметь граммофоны. Но гулять по ночам можно. «У нас бедный колледж, – говорит она, – поэтому мы не можем вступать в клубы». Однако я сомневаюсь, что она понимает весомость моих аргументов. Она поглощена политикой, коммунизмом и Ричардом. По ее словам, план заключается в том, чтобы принять политику Лейбористской партии, которая заключается в постепенном пересмотре образования, заработных плат, идей социализма, но надо быть готовым проводить ее силой. Некоторых побед можно добиться только силой. Она привела в пример Французскую революцию510. Я поспорила с этим. Их привлекает слава смерти в бою, а не при родах; зрелищность; всеобщее внимание. В понедельник я продолжу свои изыскания.
23 июня, среда.
После прочтения шедевра «Любовь за любовь» [Конгрива] пишется с трудом. Я и не подозревала, насколько пьеса хороша. И какой восторг испытываешь, когда читаешь такие шедевры. Превосходный незыблемый английский язык! Да, всегда нужно держать под рукой классику, чтобы иметь возможность опереться на нее. Не могу описать свои чувства; завтра мне придется изложить их в статье. Не могу я взяться и за стихи бедняжки Розмари, как следовало бы в преддверии сегодняшнего вечера. Как мог Л.С. в НБС511 отказать Конгриву в чувственности и страсти – да в одной этой пьесе их больше, чем во всех пьесах Теккерея512, равно как непристойности и прямоты. Но хватит…
Вчера я ходила по магазинам, накупила мелочей в «Selfridges»; днем стало очень жарко, а я была в черном; удивительные погодные перепады этим летом: то буря, то жара, то холод. Вернувшись домой, я увидела длинную вереницу беженцев, словно караван в пустыне; они шли через площадь – испанцы из Бильбао, который, надо полагать, пал513. У меня на глаза почему-то навернулись слезы, хотя никто не выглядел потерянным. Бредущие дети; женщины в дешевых лондонских куртках и ярких платках на голове; молодые мужчины – все они несли дешевые чемоданы, либо ярко-синие эмалированные чайники и огромные кастрюли, наполненные, полагаю, вещами от какой-нибудь благотворительной организации; шаркающая процессия бежавших от войны людей, которые вынуждены таскаться по Тависток-сквер, по Гордон-сквер, а потом куда? Странное зрелище – они как будто знали направление; наверное, их кто-то вел. Один мальчик болтал, а остальные сосредоточенно слушали, как люди в походе. Полагаю, это и есть причина, по которой мы не можем писать так, как Конгрив.
24 июня, четверг.
Письмо от Оттолин с похвалой моей статьи о Гиббоне в NSN. Я вдруг заметила, что все друзья, которым не понравились «Годы», вечно хвалят мои статьи, чтобы убедить меня отказаться от художественной прозы и, полагаю, загладить свою вину за то, что им не понравились «Годы». Она сильно болела и уже думала, что пора прощаться514, но сейчас идет на поправку в Танбридж-Уэллсе515. Пипси516 читает ей «Эмму»517, а сама она читает Генри Джеймса.
Вчерашний вечер был тяжелым и бесплодным: я не понимаю, зачем Саксону518 понадобилось бросать Розмари на наши жернова, равно как не было никакого смысла приводить с собой финку – белокурую искреннюю девушку, которая почти не говорила по-английски, а из сказанного понимала только треть. Сам же Саксон хранил почти полное молчание, доброжелательное, но снисходительное; ленивое. «Почему?» – снова и снова спрашивала я, и мне пришлось бы еще труднее, если бы не пришли Энн и Ричард Л. Дэвис, а вдобавок еще и Карин с Адрианом, которые внесли дисгармонию. Так что разговор не клеился, и мы прыгали с темы на тему. Бедняжка Розмари Бересфорд собирается преподавать английскую литературу детям в провинции. Энн очень непосредственная, пылкая и грубоватая, но в то же время чуткая – любопытное сочетание, красота кариатиды, – немного помятая и побитая. Ричард, полагаю; эгоистичен, но достаточно любезен. Ребекка Уэст519 приглашала нас на ужин в тот вечер. Что ж, не знаю, было бы это лучше. Странно, что Саксон так беспричинно настойчив.
25 июня, пятница.
Вчера вечером были на встрече в Альберт-холле520. Клянусь, в последний раз. Ничего толком не слышно. Те, кто стояли позади, слышали из мегафона лишь обрывки фраз. Немного семейных сплетен. Несса, Дункан, Морган. О, но как же здорово, что меня представили Одену, который хотел, чтобы это сделал Стивен. Маленький жесткошерстный терьер; узкие глазенки; грубое лицо; интересный, я полагаю, но колючий, желтовато-бледный молодой человек. Чарльз Тревельян521 и другие. Потом речи. Потом полушутливый сбор денег; затем аукцион картин. Одна – Пикассо522, вторая – Каппа523. Все какое-то театральное, пустое и фальшивое. Воган [Филиппс] с перевязанной рукой выглядел трагичным и потерянным, – так я думала, слушая пение баскских детей, доносящееся из граммофона. Робсон524 пел, отзывчивый, податливый, негроидный, выразительный, раскованный, весь разгоряченный и вспотевший, будто явился прямиком из африканских джунглей. Я выслушала несколько упреков и благопожеланий. Итак: Банни простужен, Морган равнодушен, Оден радушен, Салли [Чилвер] дружелюбна; Кингсли Мартин беспокоен – мне он не нравится, – многословен, истеричен, и он вез нас домой, убирая руки с руля и жестикулируя – у Леонарда совершенно другой стиль вождения. Я тороплюсь. Некогда анализировать. Едем в Монкс-хаус. Никаких щенков. Прекрасный день. Олаф Стэплдон525 прислал мне свою новую книгу, что льстит мне, ибо три газеты назвали ее шедевром, а четвертая – провалом. Неужели я более расположена к нему, раз он, по его словам, восхищается мной? Ох уж это совершенство души – как этого добиться? Берусь за «Конгрива» и собираюсь написать за три дня в Монкс-хаусе. Потом вернусь к «Трем гинеям» с новыми силами.
28 июня, понедельник.
Дом – это охотник, который спустился с холмов526, и Вулфы вернулись из Монкса домой, причем весьма отдохнувшие. Три вечера в уединении. Подумать только! Когда в последний раз случалось такое чудо? Ни разговоров, ни телефонных звонков. Только уханье совы и, быть может, раскаты грома; лошади спускались к ручью; мистер Боттен [фермер] приносил по утрам молоко. Ужасно жаркие выходные; над Льюисом словно облако белой пыли. Пожелтевшая трава скошена. Сено на холме в черную крапинку. Кое-где на лугах трава еще доходила мне до колен, и меня не было видно, когда я лежала вчера на берегу реки. Все мы вымотались, пытаясь перетащить кресло – на этот раз для Л., – но оно застряло; мы с Луи уперлись как бараны; тягали как лошади. Оно застряло на полпути вверх по лестнице, и только Перси в своем лучшем воскресном коричневом пиджаке смог стащить его обратно вниз (кстати, он подумывает оставить нас527). Встали сегодня в 7:30, нарвали роз и поехали через Уимблдон, так как Уондсуэртский мост закрыт на ремонт. Уимблдон покрыт буйной растительностью, в самый раз для пастухов и пастбищ; пробка на Портленд-роуд, но в 10:30 мы добрались, а в 11:00 я приступила к работе над «Второй гинеей». Она уже начата, эта очень трудная глава, но я воспряла духом, прочитав кое-что из первой; внезапно мне пришло в голову, что глав будет три, и если я продолжу усердно работать пером, то к августу закончу. Но будет ужасно много рассуждений (как по мне), а еще надо подобрать цитаты. «Роджер» на очереди. Письма от Алтуняна528, Мэри Фишер529 – прочла в пятничной газете, что умер Билли530, – и досье от Этель Смит.
29 июня, вторник.
«Миссис Вулф, не окажете ли вы мне большую услугу?» – щебетала эта яркая птица, Ишервуд, у Ричарда Дэвиса вчера вечером. Речь шла о послании для конференции международных либертарианцев в Мадриде531. Ишервуд собрался ехать с Оденом, Стивеном и мисс Таунсенд Уорнер532. Но он только что позвонил спросить номер Хью Уолпола и сказал, что Министерство иностранных дел, вероятно, запретит поездку по причине некомпетентности. Это был тяжелый, по-молодежному некомфортный, но честный и искренний вечер, ужин в гостиной Р. без штор; они с Энн приготовили курицу; спаржа, обжаренная по ошибке; однако он очень внимательный и сообразительный хозяин. Вино и все прочее. Кошка и цветы. Белые стены, ничего цветного. Опрятно и пустовато. Энн в розовом, красивая и грубая, скрывающая некоторые чувства, я полагаю, женского свойства. Странный сосуд для страстной любви, то есть для нежной и внимательной к партнеру любви. Именно это, по-моему, делает ее иногда резкой, но в то же время более зрелой. Вошел или спустился из своей комнаты Морган с яркой птицей. Сняв пальто, ибо вечером было жарко, Морган обнажил круглый живот. Неужели он внезапно растолстел? Довольно молчаливый, слоняющийся, клюющий и, как обычно, ускользающий. Обсуждали в основном встречу в Альберт-холле и Мадрид. Ради мисс Браун533 Морган пожертвовал £5. Лучше бы я осталась дома и легла спать. Но вечер был хорош в каком-то нелепом, несуразном смысле. А Ричард, возможно, не такой уж и завидный зять, по словам Адриана. Интересно, но мне некогда: пора на обед. Сейчас я вовсю работаю над «Второй гинеей». «Годы» все еще на вершине. И даже еще выше. Седьмой тираж. Но что это значит? Что я смогу купить книжный шкаф?
11 июля, воскресенье.
Пробел, но не в жизни, а в записях. Каждое утро у меня в разгаре работа над «Тремя гинеями». Начинаю сомневаться, закончу ли книгу к августу. Но я будто в центре своего волшебного пузыря. Будь у меня время, я бы описала свой любопытный взгляд на мир – бледный разочарованный мир, – каким он мне время от времени видится, когда оболочка пузыря истончается, то есть когда я устаю или прерываюсь. В такие моменты я думаю о Джулиане под Мадридом. Маргарет Ллевелин Дэвис534 пишет, что Джанет умирает, и спрашивает, не напишу ли я о ней для «Times» – чудная идея, как будто это имеет какое-то значение. Однако вчера я все же задумалась о Джанет. Полагаю, писательство для меня – разновидность медиумизма535. Я становлюсь личностью. Теперь о социуме: ужин в клубе Саксона; старый сэр Уильям536 и [Д.Б.] Бересфорд; Нефы537, Сивилла, Баттсы, Сартон – так много лиц. С Бюсси538 я увидеться не смогла, хотя была бы рада встретиться с Матиссом539, Пернель и остальными540. Но часы пробили час.
12 июля, понедельник.
Буду писать здесь, чтобы не думать о «Трех гинеях». Холодный июль; серое небо. Вчера вечером была наедине с Нессой в ее студии. Я замечаю, что мы очень осторожны в своих замечаниях о Джулиане и Мадриде, однако она начала обсуждать политику. Я всегда чувствую безмерное отчаяние по ту сторону поля, по которому мы ходим и по которому я сейчас гуляю с такой энергией и восторгом. Полагаю, эта реакция на 9 месяцев мрака и отчаяния в прошлом году.
Вчера я ездила в Сток-Ньюингтон541 и нашла там надгробие из белого камня, на котором простыми и крупными буквами высечено имя Джеймса Стивена542 – полагаю, он и сам был простой и крупный. Длинная надпись об Уилберфорсе, его жене и семье на камне аккуратно прикрыта зеленым велюром [мхом?]543. По соседству со старой церковью, которая, возможно, находится в лощине между холмами, расположен Клиссолд-парк и один из тех домов с белыми колоннами, в котором дедушка внимательно читал «Times», пока Она срезала розы, – теперь здесь пахнет предками из Клиссолд-парка, пирожными и чаем, а еще несет демократией. В Клиссолд-парке, в отличие от Гайд-парка, бегают борзые. Там есть олень и, говорят, даже кенгуру. Все это меня очень взбодрило.
19 июля, понедельник.
Только что вернулись из Монкс-хауса, но я не могу и не хочу ничего писать; слишком развинчена и расхлябана. К тому же я чересчур перенапрягла мозги, сочиняя небольшой некролог Джанет для «Times». И не смогла хорошо все обставить, так что получилось слишком чопорно и манерно. Она умерла. Утром пришли три коротких письма от Эмфи. Сегодня Джанет кремируют; она оставила короткий список распоряжений для похорон, а на день смерти ничего не запланировала. Никаких речей; адажио Бетховена544 и текст о доброте и вере. Я бы включила его в некролог, если бы знала. Но какое значение имеет мой текст? В воспоминаниях о ней есть что-то важное и законченное. У милой легкомысленной старушки Эмфи появится время на саму себя. Для нас она всегда будет рассеянной, но мне она кажется еще и трогательной, и я помню тот момент, описанный в ее письме, как она ворвалась в комнату Джанет посреди ночи и они мило провели время вместе. Она всегда врывалась без предупреждения. Джанет была непоколебимой созерцательницей, опирающейся на какую-то собственную веру, отличавшуюся от обычной. Но по какой-то необъяснимой причине она была невразумительна и невнятна, а ее письма, за исключением последнего, начинавшегося словами «моя любимая Вирджиния», всегда казались прохладными и несерьезными. Как я любила ее, когда жила на Гайд-парк-гейт; как я потела и мерзла, когда шла к ней на Виндмилл-хилл; и какой провидицей она была для меня, пока провидение не стало частью вымышленной, а не реальной жизни.
Как будто августовское воскресенье; я думала о зеленеющем на солнце лесе и о смерти Джанет. Но думала мало. Слишком жарко, а я измучена подбором подходящих фраз. Да и в буль я сегодня знатно проиграла. Новая кухня прекрасна; теперь она зеленая и прохладная, а из нового квадратного окна видны цветы… Понятия не имею, почему все эти годы мне ни разу не приходило в голову потратить £20 на новый сервант, краску и окно. В прошлом году я, конечно, старательно вымучивала свой злосчастный роман. А теперь Элизабет Боуэн считает, что «Годы» – о, все то, чего я ожидала. И Олаф Стэплдон тоже, и другие. Сейчас я читаю в основном спокойную, взвешенную похвалу: мне понравилась длинная статья Делаттра545 – мол, это моя самая глубокая и сильная книга, – так что я могу не обращать внимания на старушку Этель, которая увиливает от ответа, и Виту, которая никогда не увиливает, но игнорирует все нюансы и ограничивается общими словами. Пишу здесь, чтобы не браться за «Конгрива» и не решать, закончить ли его за 10 дней или штурмовать последнюю часть «Трех гиней». Не могу определиться.
В пятницу мы ездили в Уэртинг. Миссис Вулф жаловалась; хотела даже обратиться к доктору Александеру546, а я сказала – самое важное обычно опускают, – что тремор у Л. почти пропал; теперь он может спокойно пить кофе и в свои 56 лет излечился от болезни, которая, полагаю, негативно влияла на всю его жизнь лет с пяти. Страдания Л. от насмешек общества, его застенчивость, его резкость и прямота могли быть менее выражены. Конечно, я имею в виду какие-то поверхностные проявления, но и, возможно, нечто сдерживающее изнутри. Миссис В., однако, была нудной, Алиса547 – солидной и крепкой, как высокое дерево, а Гарольд548, самый веселый из Волков [Вулфов], сказал: «Никто не должен жить после восьмидесяти». Славный малый, он вносит свой вклад и оживляет разговор. А теперь он купил ферму, чтобы стать почтенным и экономически защищенным членом общества, а не оставаться презренным рантье549. Потом было собрание в Монкс-хаусе, где майор, который разговаривает с мышами и держит жаб, порол самую бессмысленную чушь, которую я когда-либо слышала, – «о силе и религии, которая есть наследственность, и я, с вашего позволения, хочу сказать, что все это, на мой взгляд вопрос мышления, не так ли, и вы не можете говорить с испанцем, но можете с магометанином, и я чувствую, что за этим стоит религия, и люди, думается мне, должны выполнять приказы, но, сэр, это все равно вопрос наследственности, если можно так выразиться», – нет, не могу я воспроизвести речь этого контуженого майора550… И только сконцентрировав свой взгляд на сигаретах, я смогла не взвыть. Хорошо, что Л. виртуозно прекратил все это. Мы с Квентином сидели оцепеневшие.
Вечером во вторник, 20 июля, Вирджиния Вулф узнала о смерти Джулиана Белла в Испании. В последующие дни и недели она посвятила себя поддержке убитой горем сестры, которую они с Леонардом отвезли в Чарльстон 29 июля, а затем обосновались в Монкс-хаусе, откуда Вирджиния почти ежедневно приезжала к Ванессе. 18 июля Джулиан, будучи за рулем машины скорой помощи на фронте во время Битвы при Брунете, был ранен осколком снаряда и вечером того же дня скончался в госпитале “Escorial”. 30 июля Вирджиния написала свои воспоминания о Джулиане (см. КБ-II, Приложение 3).
6 августа, пятница.
Монкс-хаус, Родмелл.
Что ж, с чего-то же надо начать. Странно, что при всей моей многословности, врожденной мании к самовыражению, я не могу заставить себя сказать хоть что-нибудь о смерти Джулиана, то есть о последних десяти днях в Лондоне. Однако нужно как-то включиться в поток. Это был полный выход из строя, почти пустота, как удар по голове; ощущение собственной ничтожности. В тот вечер я шла к дому номер восемь [Фицрой-стрит, студия Ванессы], а потом ходила еще и еще и все время проводила там. Когда умер Роджер, я чувствовала то, за что потом испытывала чувство вины, – огромное облегчение, полагаю. Теперь же никакого облегчения не было. Ужасно мучительно переживать все это и видеть страдания близкого человека. Потом я подумала, что смерть ребенка подобна повторным родам; сидела и просто слушала.
Нет-нет, не хочу возвращаться в те дни. Меня утешало лишь то, что я была там с Нессой, Дунканом, Квентином и Анжеликой, полностью потеряв чувство изолированности, позицию стороннего наблюдателя, ибо во мне нуждались, и спонтанность. В прошлый четверг мы приехали сюда, и давление спало; ощущение жизни, но без особых перспектив. Одно из специфических свойств смерти – то, как она наполняет нас ощущением кратковременности существования и погружения в безмерную пустоту, в небытие. Вот с чем я намерена бороться. Как? Как воплотить в жизнь свои заявления о том, что я не отступлю ни на шаг, не поддамся небытию, пока есть за что держаться?! Конечно, речь о работе. В понедельник я погрузилась в «Конгрива», а сегодня утром почти закончила его. Именно это, несомненно, не дает «мотору» заглохнуть. Как только я перестаю работать или вижу, что конец близок, начинается небытие. Мне приходится через день ездить в Чарльстон. Сидим в дверях студии. К счастью, очень тепло. Жаркий банковский выходной – убит ребенок в расцвете сил; гудят самолеты. Мысли о Джулиане претерпевают странные, необычные изменения: то он далеко, то близко; то он здесь, во плоти; то ощущение физического присутствия – его поцелуя и т.д. Потом я испытала некоторое облегчение, когда Том отверг его сборник эссе, ибо поняла, что дело было не в злости, а в обычной зависти551. Но как же это лишает будущего, как фокусирует взгляд на собственной жизни, за исключением Квентина и Анжелики. Странное физическое ощущение: как будто я жила в другом теле, а теперь его нет, и жизнь закончена. Полагаю, лекарством, как обычно, является погружение в жизни других людей и скрежет шестеренок мозга, но теперь необходимо подвести итоги и попытаться претворить свои задумки, то есть планы работы, в жизнь.
Что ж, осталось дописать последнюю главу «Трех гиней», которая сейчас видится холодной и жесткой. Попробую заняться этим завтра; потом допишу «Конгрива»; потом, говорят, заработаю £200 своим рассказом и, таким образом, доберусь до «Роджера» осенью.
Придет ли мне в голову еще один роман? Если да, то какой? Пока у меня лишь одна идея на сей счет: в нем должны быть и диалоги, и поэзия, и проза, причем все очень разные. Больше никаких длинных, сильно проработанных книг. Но у меня нет вдохновения, и я буду ждать, не переживая, если этот импульс так и не возникнет, хотя подозреваю, что в один прекрасный день меня охватит прежний кураж. Я больше не хочу писать художественную прозу. Хочу изобрести новый подход к критике, но ясно одно: никогда больше я не буду писать «в угоду» кому-то; отныне и навеки только я себе хозяйка.
Родкер552 вгрызается в «Hogarth Press». При первом же укусе Джона мы так оторопели, что, подозреваю, оставим издательство за собой и просто сократим его деятельность. Родкер – коммунист. Любой другой человек, который прикладывает руку к работе издательства, сразу вызывает у него подозрения. Сегодня мы едем в Чарльстон; Клайв во Франции с Дженис; Дункан в Лондоне; Несса сегодня одна. Очень жаркий день, добавляю я, дабы отвлечься от мыслей о ней.
«Я буду весела, но никогда больше не буду счастлива».
«Когда умер Роджер, я думала, что несчастна…»
11 августа, среда.
У меня свободные полчаса, и я проведу их здесь. Здесь я всегда пишу о своей писанине, и мне довольно стыдно. Но я не пытаюсь обесценить усилия и рутину этим летом. Сейчас для нас настали худшие времена – думаю, это я могу признать. Мы говорим о Джулиане сдержанно. Хотим, чтобы все шло своим чередом. Анжелика и Квентин приходят поиграть в буль. Мы избегаем разговоров. Ощущение нереальности. Мы с Л. организуем развлечения, из-за чего и ссоримся, когда остаемся наедине, – думаю, все дело в напряжении. Неприглядная стадия горевания. Грэм553 в субботу; миссис В. и Ада554 в воскресенье; дети [Анжелика и Квентин]; в понедельник я ездила в Чарльстон поездом. Таким образом, Л. остался один; имею ли я право покидать его ради Нессы? У нее снова подавленное настроение. Атмосфера глубоких серых вод, а я барахтаюсь на дне, как полудохлая рыба. Очень тяжело работать. Потом Анжелика приехала с ночевкой, а вчера был отвратительный день в Лондоне. Л. молчалив; в доме грязно; просыпаюсь; жара; тяжелая давящая обжигающая жара. Анжелика приехала поздно; чай; обратная поездка; сильная гроза; ужин в Чарльстоне; Нессе лучше. А теперь начинаются кризисы, связанные с гостями, которые так докучают нам этим летом. Приедут ли Мороны555? Потом Джудит и Адриан. Ненавижу принимать решения, а Л. молчит. Поэтому пишу здесь, но хочу говорить не об этом, а о своей писанине – о том единственном, что сейчас поддерживает во мне огонь. Вообще-то мне предложили £200 за 1500 слов в «Cosmopolitan». Согласиться или отказаться?556 Зачем зарабатывать деньги? Чтобы купить еще одну машину, я полагаю, еще один стол, несколько новых пластинок и платьев. Заезженная мелодия: дети Нессы и моя зависть к ним, побуждающая работать. Но нет смысла думать, то есть анализировать это. Сегодня днем у меня будет долгая прогулка в Пиддинхоу; спокойно пройдусь, поиграю в буль557, почитаю, не буду думать о мелочах; я потратила 6 шиллингов на «Загадочную Вселенную» Джинса558; потихоньку читаю Жорж Санд559 и длинный роман560, который, по мнению Л., отлично подойдет для издательства; надо бы почитать Конгрива, чтобы закончить свое исследование, но нет времени – поздновато вернулась из Чарльстона. Получила от «Times» исландские записи Одена и Макниса561, а также несколько французских мемуаров Жорж Санд. Есть что полистать. Пришла огромная коробка со статьями Роджера. Множество ненаписанных писем… Горюю о Джулиане, который бродит рядом со мной, принимая самые разные обличия.
17 августа, вторник.
Сказать особо нечего. По правде говоря, жизнь этим летом кипит только в голове. Я пишу с воодушевлением. Три часа пролетают как 10 минут. Сегодня утром я испытала прежний восторг – подумать только! – когда перепечатывала «Ювелира и герцогиню» для Шамбруна562 из Нью-Йорка. Пришлось отправить синопсис. Думаю, он пожалеет, но даже в этой маленькой экстравагантной вспышке чувствовалось былое волнение – сильнее, чем в критике, я полагаю.
Вчера ездила в Чарльстон под дождем. Я сажусь на поезд до Льюиса; делаю покупки; в 16:35 автобус; добираюсь до Чарльстона к чаю. Правда, я не могу писать о Нессе; воздерживаюсь от мыслей о ней.
К счастью, если это подходящее слово, я получаю телеграммы, словно электрические разряды, с просьбами писать. Шамбрун предлагает £500 за 9000 слов. И я тут же начинаю придумывать сюжет – приключение дней на десять, – о том, как человек гребет веслами в черных вязаных чулках на руках.
Пишу ли я хоть где-нибудь, включая данный дневник, для себя? Если нет, то для кого? Интересный, пожалуй, вопрос. Я размышляю о природе эгоизма Одена. Подозреваю, что это как-то связано с его тревогой. Он хочет писать от сердца, игнорируя литературу; эгоизм, возможно, помогает ему найти этот путь. Я не до конца понимаю, что хочу сказать; возможно, ему кажется, что он честен, прост, обнажен, то есть избавился от литературной шелухи.
Письмо от Тома; в нем тоже чувствуется беспокойный эгоизм. Или мне просто кажется?563 Эдди Плэйфэйр564 и Мороны на подходе. Погода испортилась. Прошлой ночью был сильный ливень. Когда мы ехали обратно, мост [в Саутхизе] развели: приближалась баржа. У реки суетились люди в плащах и с палками, словно заговорщики XVII века. В Чарльстоне мы обсуждали Америку. Несса заставила Анжелику читать вслух описание наводнения в книге доктора Хейнса [неизвестный]. Она прочла с выражением. У нее развито незаурядное воображение. Из этого может выйти толк. Потом Анжелика и Квентин. И тогда, и сейчас она [Несса] выглядит старухой. Она попросила К. помочь ей и тем самым напомнила мне отца, который брал Тоби565 за руку. Джулиан имел над ней какую-то странную власть, словно был и сыном, и любовником. Он говорил ей, что никогда не сможет полюбить другую женщину так, как ее. Он походил на мать, но в то же время был энергичным и резким*, а как она нянчилась с ним в детстве! Я имею в виду, что он нуждался в утешении и сочувствии больше, чем другие дети, и был менее приспособлен к жизни в этом мире; в нем была какая-то неуклюжесть, кембриджская неловкость и одновременно врожденная жизнерадостность. И все это потеряно ради десяти минут в машине скорой помощи. Я часто спорю с ним во время прогулок, осуждаю его эгоизм, но в основном чувствую себя подавленной из-за полной неразберихи и бессмысленности. Не могу восторгаться героизмом так же, как Служба медицинской помощи, которая на следующей неделе проведет собрание в память о шести погибших – «отдавших свои жизни», как они это называют566.
* Наверное, я имела в виду отсутствие рассудительности; упрямство и эмоциональность. Эдди Плэйфэйр согласился. Мы бы больше его уважали, если бы он остался в Англии и занимался рутиной.
25 августа, среда.
Вчера была в Лондоне и пишу здесь, потому что не могу заставить себя продолжать «Конгрива». Ожидаю провала. Может, я просто неудачница? Но я не намерена задаваться этим вопросом, ведь очевидно, что нужно действовать. Вчера в Лондоне я виделась с доктором Хартом567 и Арчи Кокраном568 по поводу Джулиана. Он страдал скорее физически, нежели психически; говорили о его ранах, чувствовал ли он их телесно; ничего нового, только то, что он был в сознании, когда его привезли в больницу, и очень хотел объяснить, что дорога опасна; спешил вернуться к своим задачам. Он терял сознание, говорил по-французски, видимо, о военных делах… и умер спустя четыре часа. Зачем я пишу? Ведь это уже не имеет отношения к реальности. А что сейчас реально? Анжелика в желтом платке собирала георгины для выставки цветов; Эдгар569 взял пистолет и застрелил белую собаку Черчилля570; Нессе как будто лучше, то есть она может смеяться и проявляет заинтересованность. Однако реальность этим летом очень поверхностна. В выходные у нас был Эдди Плэйфэйр, Мороны и Хелен; играли в буль и пили чай. Я устала от разговоров, от работы по сокращению двух своих рассказов по £200: один о США; второй – «Ювелир»; теперь надо заняться «Конгривом». Очень тяжелая работа – урезание и уплотнение. Скоро я начну тосковать по безответственности и свободе художественной прозы.
Наш телескоп привезли на прошлой неделе. Одаренный Эдди настроил его. Мы видели Юпитер, причем без ожидания в очередях и гипсового слепка Луны. Вчера вечером ехали домой из Чарльстона сквозь туман. Грабитель пойман в Саут-Хейтоне571.
Много вымученных разговоров с Хартом и Кокраном. Кокран – приятный и простой, но довольно напряженный (от природы) практичный рыжеватый молодой человек, излагающий свои мысли четко и любезно. Харт – еврей; невротик; интеллектуал с лоснящимся носом и манерами профессионального хирурга. Конфликт симпатии, трагедии, профессиональных манер и светской вежливости. Довольно необычно. Очень хороший день. А теперь я смогу справиться с «Конгривом»?
29 августа, воскресенье.
Да, я бьюсь над «Конгривом», потому что хочу разделаться со всеми статьями и быть готовой писать «Три гинеи» 1-го числа.
Как далеко заведет меня эта энергия разума – смогу ли я успешно принимать этот «наркотик», если умрет Л., если Несса умрет? Я прихожу в кабинет в десять и до часу не занимаюсь ничем, кроме «Конгрива». Потом иду в дом, а голова болтается как воздушный шарик. Дело в том, что, просыпаясь, я не чувствую жизненных сил и уверенности в себе. Нет освежающей глубины счастья. Много суеты, смеха и болтовни. Миссис Кертис572, Пломер, Джейни [Бюсси], Квентин и Анжелика – все были вчера. Миссис К. напоминает мне Джин Томас573 какой-то фальшью и показушностью. Успешная хозяйка; у нее было всего £200, поэтому она взяла в долг и открыла Лэнгфорд-Гроув; поселила 10 человек на вершине холма в Фирле; она предприимчива, полна энтузиазма, но как личность почему-то неубедительна. Слишком уж позитивная, блестящая и т.д. Полезная фраза, когда я пишу в спешке. Опять августовская жара. Игра в буль стала моей страстью. Ради нее я даже отказалась от прогулок. Но потом мне снова хочется разнообразия. Насколько я чувствую себя независимой от привычек и что делать дальше?! Просто довериться жизни? Кажется, Роджер говорил, что всецело доверяет жизни. Я имею в виду, что нет никаких строгих правил. На днях надо составить кое-какие планы на осень. Вчера вечером мы видели кольцо Сатурна, похожее на картонный воротник. Человек до сих пор на свободе [?]. Миссис Кертис притворяется простушкой – думаю, так оно и есть, – готовит еду и космополитично развлекает его. Почему любое бахвальство все портит? Уильям был поразительно упитан, румян и бодр. Говорит, что живет в Брайтоне ради свежего воздуха, а чтение книг «Cape»574 отвлекает его от написания романов. Но на самом деле из-за бесконечной болтовни я не смогла ни посплетничать с ним, ни молча послушать. Больше добавить нечего, разве что в Японии был обстрелян самолет британского посла575; Сантандер576 пал; между Японией и Китаем идет война; Клайв в Гренобле, и вот уже два дня я не получаю писем и не знаю, одобрен ли мой «Ювелир».
2 сентября, четверг.
Я покончила с этим странным смешением общественного и частного и дописала «Конгрива»; концовка получилась затянутой, но я заставила себя отнести статью на почту как раз в тот момент, когда Квентин, Анжелика и Джейни приехали на чай. А сегодня у меня выходной: пишу письма и читаю; как странно столь четко слышать его голос с того света – голос Джулиана о войне577. Я то и дело слышу его резкий язвительный смех, чем-то напоминающий смех Клайва, проникновенный и едкий. Но, как обычно, водоворот событий, лишь отчасти замеченных и пронесшихся мимо, словно эскалатор на платформе, который вечно сбивает меня с толку. Почему он [Джулиан] никогда не мог заставить себя думать о сути своих идей? На этом я оборву свою мысль; пишу здесь лишь для того, чтобы перевести дух. 12:05.
12 сентября, воскресенье.
Открыла дневник; задумалась о «Трех гинеях», потом об эссе Джулиана и потратила на это пять минут; хотела лишь сказать, что «Ювелир и герцогиня» – это большой заказ, поэтому я заработала £400 за два рассказа, и мы купили два фонтанчика в Хэндкросс578 на полпути к М. под дождем. Время вышло.
26 сентября, воскресенье.
У нас Том и Джудит, поэтому я не работаю над концовкой «Трех гиней», которая всецело занимает меня по утрам, с десяти до часу, и гонит, словно мотор в голове, на прогулки по холмам в Пиддинхоу после обеда, с двух до четырех. Затем мы играем в буль с пяти до шести. Потом читаем. Готовим ужин. Слушаем радио. Опять читаем. Потом шоколад. Потом ложимся спать. И так день за днем. Но помех так много, что образцовый день – это скорее исключение. Я не писала, что мы ездили в Сисингхерст с Евой579, Анжеликой и Квентином; Вита с ее ненавязчивой добротой, и Гарольд тоже; чувство человеческого взаимопонимания без слов, и теперь, когда там нет Гвен580, для меня это нечто более цельное. Множество улучшений; мужчина копают – выкапывают канализацию елизаветинской эпохи. С деньгами леди Сэквилл581 Вите нынче хватает на содержание дома, который, пожалуй, чересчур похож на музей. Сияющий на свету красный янтарь; персидские горшки; избыток вещей. Стало ясно, что Вита унаследовала сорочий нрав своей матери, но умеренный и облагороженный старыми и почтенными, но довольно бесхарактерными Сэквиллами. Иллюстрацией к этому образу для меня является «Пепита»582.
Не самое счастливое лето. Вроде все есть для счастья; ничего лишнего. И если бы не смерть Джулиана – до сих пор не верится, когда я пишу это, – мы были бы очень счастливы. Мы – это Л. и я, особенно теперь, когда «Годы» проданы в Америке тиражом в 40–50 тысяч экземпляров; теперь, когда у нас есть финансовая подушка, когда мы, возможно, передадим управление издательством, купим другой дом и будем счастливы и самодостаточны настолько, насколько это вообще возможно, однако его смерть, немыслимая утрата, лишает все это смысла. Я не позволяю себе думать. Просто факт. Не могу смириться с его сутью. Не могу думать ни о чем, кроме работы и игры в буль. Сейчас у нас Том и Джудит, и я считаю, что решила проблему выходных должным образом, превратив ее в разумную и даже приятную привычку приглашать друзей в дом. В каком-то смысле Том с его чувствительной, стеснительной, робкой, но весьма специфической натурой очень похож на меня. Сегодня утром, когда хвалят пьесу Пристли583, он волнуется, как следовало бы и мне, и выказывает, подобно мне, недоверие к критикам, но все равно украдкой читает их, как и я. Том выглядит печальным, усталым; но оживляется под влиянием свежей, откровенной и талантливой, но не утонченной и, осмелюсь сказать, не особенно эстетичной молодости Джудит. Она вымахала; работяга, но не без комплексов, как мне кажется; погружена в себя. Сейчас надо написать несколько писем: Вите (которая прислала короткое и очень трогательное послание от Нессы, то есть отправленное втайне через Виту, что я «помогла» ей больше, чем она может выразить); Шамбруну, моему работодателю; фабианцу584 и другим, – ибо с приходом осени начинается сезон писем, а социум пытается схватить меня своими грубыми лапищами. Вот почему писем с похвалами и требованиями больше, чем обычно.
Вулфы вернулись на Тависток-сквер в воскресенье, 10 октября.
12 октября, вторник.
Лондон.
Да, мы вернулись на Тависток-сквер, и с 27 сентября я не написала ни слова. Это свидетельствует о том, что каждое утро я была всецело занята «Тремя гинеями». И вот я открыла дневник, потому что в полдень, 10 минут назад, я, кажется, дописала последнюю страницу «Трех гиней». Ох, с каким напором я неслась вперед по утрам! Слова давили на меня и выплескивались на бумагу, если это, конечно, можно считать чем-то хорошим, словно лава из вулкана. И по окончании работы голова спокойная и холодная. Задумка не давала мне покоя с тех самых пор, как я обдумывала ее в Дельфах. Потом я заставила себя сперва воплотить свою идею в художественном произведении. Нет, художественный замысел я придумала раньше. Сначала были «Годы». А как я сдерживалась, как выносила ту ужасную депрессию и откладывала «Три гинеи», за исключением нескольких отчаянных заметок, пока не избавилась от этого тяжкого беремени – от романа «Годы». Так что я заслужила свой порыв вдохновения. Хотя он тоже потребовал и раздумий, и времени. Но хорошо получилось или плохо, я пока не знаю. Теперь надо добавить библиографический список и примечания, а потом взять неделю передышки. Возможно, перерыв мне обеспечит мистер Дэвис585 из «Harper’s Bazaar», который придет сегодня на чай, чтобы обсудить рассказ, предложенный ему тем отъявленным мошенником, каким мы теперь считаем этого месье Шамбруна, которого я забыла описать, – агента, предложившего £200 за «Ювелира и герцогиню» и теперь, по-моему, пытающегося как-то выкрутиться.
Получается, здесь нет ничего о последних неделях в Монкс-хаусе. Погода была очень хорошей. Это объективное утверждение звучит странновато. Несса уехала в Париж [на выставку]. Вчера вечером она впервые приехала сюда. У нас есть все необходимое для счастья, но счастья нет. Все лето я ловила себя на мысли, что повторяю стихи Лоуэлла586 о тех, чьи шаги мы хотим услышать, – стихи о племяннике, погибшем на войне. Когда умер Тоби, я ходила по Лондону, повторяя про себя стихи Стивенсона587: «Ты один пересек поток меланхолии». Плохие стихи, я полагаю, и все же строки сами собой приходили на ум. С Тоби я хотя бы ощущала себя ровесницей. С Джулианом я как старуха, которая причитает, что больше не увидит молодежь. Его смерть противоестественна. В голове не укладывается. Возможно, потому, что он был жестоко убит. С этим переживанием я пока ничего не могу поделать. Все еще пустота; убитая горем Несса – смотришь на нее, а поделать ничего не можешь. Но что странно, я не могу ни выносить этого, ни описать. Конечно, я заставляю себя продолжать работу над книгой. Но будущее без Джулиана обрезано, оборвано, деформировано.
Мы решили не продавать издательство, а позволить ему постепенно угаснуть и печатать только свои собственные книги. По-моему, хорошее решение. Оно дает возможность путешествовать и сэкономить немного денег. Нам не придется писать для других издателей. Таким образом, мои теории так или иначе подтверждаются, а мы получаем новые возможности для экспериментов и свободу.
13 октября, среда.
Приходил Джордж Дэвис и, по-моему, все-таки заказал рассказ. Вместе с ним был еще Филипп Харт – врач, который находился с Джулианом, когда тот умер. Факты теперь таковы: Джулиана привезли в госпиталь с тяжелым ранением – он выглядел мертвецки бледным. Спросил у Харта, каковы шансы? Харт ответил, что дает 80% на выздоровление. Солгал. Надеяться можно было только на чудо. Джулиан вел себя очень храбро. После операции Харт увидел его очень удобно устроившимся в постели. Вернулся через два часа и обнаружил Джулиана в полудреме. Таким он и оставался в ту ночь, пока не умер. Харт сказал, что Джулиан и еще один мужчина прятались под машиной скорой помощи, а могли укрыться в окопе. Но там невозможно принимать взвешенные решения. Джулиана задело осколком снаряда, а второй мужчина не пострадал. Он должен был погибнуть на месте. Разум человека, получившего такое ранение, сосредоточен исключительно на сиюминутном. Он ничего не сказал о Нессе. Ему не терпелось вернуться к своим обязанностям. Это не вполне согласуется с другими рассказами: П.Х.588, например, говорила, что Джулиан был один. Но больше ничего выяснить не удалось. Харта мучило чувство вины, что они не уберегли Джулиана от фронта. Это был его первый опыт. Сейчас там еще опаснее. Работа на скорой помощи почти так же опасна, как и служба в войсках. Напоследок он сказал, что самые страшные бои еще впереди. Долгий разговор. Он похож на Тисдалла [дантист ВВ]. Приятный чувствительный худой человек, энтузиаст. Если бы мы пустили в ход оружие, то спасли бы тысячи жизней.
Я поднялась наверх и застала там Л., разгневанного на Лейбористскую партию, которая отправила депутацию в Министерство иностранных дел, а Ванситтарт обвел их вокруг пальца. Так что мы не будем пускать в ход оружие, а продолжим сидеть в сторонке и смотреть на продолжение боевых действий, но я, конечно, не политик, и мне трудно перекладывать политику на свой собственный язык589.
19 октября, вторник.
Вчера вечером, когда я читала «Фазанью охоту» – рассказ для американского «Harper’s Bazaar», – на меня вдруг снизошло озарение, и я увидела форму нового романа. Сначала изложение темы, затем пересказ и так далее – повтор одной и той же истории, выделение то одного, то другого, пока не будет сформулирована центральная идея.
Эта форма может стать основой и для моей книги критики. Пока не знаю как, ибо мозги опять не работают, но постараюсь придумать.
Произошло следующее: закончив «Фазанью охоту», я подумала, что вот женщина вызвала такси и планирует встретиться, скажем, с Кристабель на Тависток-сквер, которая снова рассказывает ту же историю; или я сама выкладываю идею своего рассказа; или я найду какого-нибудь другого персонажа в «Фазаньей охоте» и опишу его жизнь, но все сцены должны быть под контролем и стремиться к центральной идее. Думаю, это интересный прием, к тому же он позволяет писать короткими перебежками; получится небольшая и очень насыщенная книга, в которой могут быть самые разные настроения. И, возможно, даже критика. Надо подержать эту идею на задворках сознания год или два, пока я буду заниматься «Роджером» и т.д.
Это пришло мне в голову как раз в тот момент, когда на ужин приехали Спендеры. Я была подавлена. Почему я обижаюсь на Стивена теперь, когда Джулиан мертв? – немыслимая фраза. Незадолго до их прихода я нашла эти строки в «Записках Биглоу»: «Тяжело смотреть на уход молодых, талантливых и полных добродетели… чьи слышим мы шаги, есть те, кто не хочет, нет же, не может всю жизнь свою долгую жить» (что-то в этом роде). Тут появляется Стивен – не Джулиан. В прошлый раз они приходили на ужин, чтобы встретиться с Джулианом. Не стоит об этом думать. Джулиан сказал бы: «Но, моя дорогая, – однажды он назвал меня «милая» (полагаю, для него это слово означало любовь), – ясно, что ты должна идти и утешать Нессу». Вот что он сказал бы в тот момент. О боже!
Что ж, поеду в «Maple»590 насчет чехлов для стульев; в Хайгейт591 – посмотреть дом Роджера, и помечтаю сегодня, потому что надо как-то проветрить голову и освежиться, если я хочу писать, жить и выйти на новый круг работы полной сил, а не старой клячей. Стивен говорил в основном о новом журнале, еще одном; выйдет шесть номеров; Л. предложили писать о политике для каждого из них – своего рода объединитель [амбассадор?], – а «Hogarth Press» – печатать. Но Л. не будет ни писать, ни печатать. Так все и заглохло. Потом было много политики. Под конец заговорила Инес [Пирн] – педантичная женщина с лошадиной мордой. Болтала о своей испанской книге. Все еще студентка Оксфорда. Она встречалась с Оттолин. Мало сплетен. Туман.
22 октября, пятница.
Подстегиваю свои мозги. Нет, я не поехала в Париж. Это надо отметить. Проснувшись в три часа, я решила, что проведу выходные в Париже. Дошло до того, что я смотрела расписание поездов и советовалась с Нессой насчет отеля. Потом Л. сказал, что предпочел бы не ехать. И тогда у меня отлегло. Потом мы гуляли по площади, купаясь в любви, – спустя 25 лет не могу вынести разлуки. Потом я прогулялась вокруг озера в Риджентс-парке. Потом… Какое же это удовольствие – быть желанной женой. И наш брак так совершенен.
Вернемся к фактам (хотя эта «задумка» все еще светится в моей голове): ходила посмотреть на место рождения Роджера в Хайгейте; внезапно у Л. возникла идея заставить молодых умников: Джона, Ишервуда, Одена и Спендера – взять на себя управление «Hogarth Press» и сделать из него кооператив. Все они кипят недовольством и идеями. Всем нужен фокус внимания; администратор; рупор; общий голос. Захотят ли, чтобы Л. управлял ими?! Может, продать и умыть руки? В общем, идея есть, но можно ли при этом сохранить дух [издательства?] в этом в общем-то здоровом теле. Как бы то ни было, идея Джона заинтересовала; он проконсультировался, торгуется; £6000; собирался пообедать и обсудить все с И. А теперь звонит и говорит, что приедет в понедельник. В общем, все бурлит и шкворчит. Теперь мы едем не в Париж, а в лавку за Купидоном592; потом в Монкс-хаус; Квентин и собрание Лейбористской партии; справедливая замена Парижу, где я, однако, собиралась встретиться с Ником, Барбарой, Саксоном и Исдейлами593. Ник, деревенщина с внешностью потрепанного блумсберийца, пришел к чаю и изрядно разозлил меня. Читает лекции о том, как улучшить отношения с Джудит. Дункан подарил мне зеленую брошь. Прекрасный день.
25 октября, понедельник.
На этой неделе был ужасный ураган. Мы поехали в Кукмер594 через Сифорд; длинный морской берег; огромный фонтан брызг окропляет пристань и маяк – отрада для глаз. Вид прямо из окон машины. Потом мы спустились к морю в Кукмере; птицы взлетали, как снаряды из катапульты. Ветер сбивал с ног, перехватывало дыхание, даже смотреть было тяжело. Стояли под навесом и глядели на волны; огромные завитки шероховатой воды. Почему людям нравится неистовое и неподконтрольное? И ручьи, испещренные бело-голубыми линиями там, где ветер, я полагаю, поднимал в воздух длинную полосу мельчайших капель. Капли были похожи на брызги от удара о камень, а по форме – стеклянные осколки. Свет над пустошью стал голубовато-бурым.
Промокшие и продрогшие, мы приехали в Чарльстон; увидели Квентина и Капп595, сухих и стрекочущих как кузнечики; купили кексы, разогрели их, выпили чай; в Принцес-гэп дерево упало на грузовик «Bannisters»596. А ветка дерева в церковном дворе упала на наши овощи.
Собрание в пятницу: мистер Хэнкок597, Лайонс и другие. Новый сад готов, за исключением резервуаров, которые еще только предстоит установить. Теперь из сада, обнесенного стеной, открывается прекрасный вид на холм. Ходят слухи о стройке Дроубелла598 и о стройке в Ноттс-Буш – в моем Тристрам-Гроув [?].
1 ноября, понедельник.
Сырое депрессивное утро. Так почему бы не писать дневник? Льет дождь; тщеславие уязвлено предпочтением, которое Дэй-Льюис599 отдал Моргану в «Book Society News»600. Почему не ВВ? Да, этот подлый маленький червь будет грызть меня по утрам, когда я просыпаюсь, уставшая от разговоров накануне. Мы ездили на обед к Филиппу601. Ужинали в отеле – праздновали 87-й день рождения602. Было так жарко, что одежда прилипала к телу. Абрахамсон603 произнес речь. Большинство невесток чавкали, как коровы в поле. Бедняжка Конни Росс604, в коричневом платье с россыпью лент, сидела в кресле и выглядела как потрепанный мотылек, который предпочел шум и свет сырому саду. А вчера мы ездили к Филиппу – нежное теплое утро, будто конец лета, – останавливались у коттеджа Мильтона605. Уговорили культурного человека показать нам окрестности. Бэбс сказала: «Мы хотим посоветоваться с вами насчет Сесила». Бедный мальчик не хочет говорить, в чем дело. Он ничем не интересуется. Не поворачивается и не машет ей рукой, не пишет ей; упорно занимается латынью. Бэбс раскованная. Простая. И множество пони следовали за нами по саду. Не очень-то счастливая семья. Никакого приподнятого настроения. Затюканные, критически настроенные дети. Воспитание тяготит Филиппа и Бэбс606. Будто обзорная экскурсия в XVIII век.
Вернулись домой. Автобиография Уиндема Льюиса607 – пикантное средненькое чтиво. Подогревает интерес. И в то же время вытягивает силы. Слава богу, сегодня мы не дома. Ужин с Клайвом, Дженис, Нессой и Анжеликой. Как по мне, у бедного старины Клайва лысая резина – нет, проколотые шины. По-моему, есть в этом что-то зловещее – если Клайв сдаст и перестанет радоваться жизни! Мы обсуждали образование и сны; Н. и А. шили какую-то одежду на заказ. А. постоянно замолкала и сосредотачивалась на деле. Пришел Дункан. Не очень-то кичился. Я чувствую, что Н. с ее плохим зрением уже потеряла всякую надежду вернуться к живописи. Иногда она раздражается по поводу моего «успеха». Когда я назвала ей цифры – 40 тысяч экземпляров, – она, думаю, испытала облегчение (как и я бы на ее месте), обнаружив, что они меньше заявленных.
Обычный вечер, ни то ни се. Я вычитываю «Первую гинею» – отправлю их все, чтобы напечатали; покажу Л.; потом добавлю примечания. Идея кооперативного управления издательством подвисла; по-моему, молодежь жаждет склок. Начинается шумиха вокруг «Пепиты», а также «Салли Боулз»608. Дик Шеппард609 умер вчера за своим столом; его как раз избрали каким-то ректором. Жаль, думаю я; в том, что касается мира, у него был какой-то талант.
В суббота я «прозрела» – я имею в виду состояние, когда что-то внезапно вызывает сильные чувства. Видела человека на траве в Гайд-парке. Вокруг него лежали газеты, чтобы впитывали влагу. Дешевый кейс для бумаг и полбулки хлеба. Это меня тронуло. Такая безропотность – в хорошем смысле. Он спал. Рядом лежали другие люди. Последний раз «прозрение» у меня было в Монкс-хаусе на прошлых выходных, когда Луи обсуждала стройку в Ноттс-Буш: «Моя мать водила нас туда, когда мы были детьми». Она рассказывала, как ходила пешком из Телскомба в Ньюхейвен за покупками, и представляла себе маленький караван, абсолютно уединенный, безмолвный, неизвестный, идущий по склону, разговаривающий. Можно ли писать только о «прозрениях»? Эти образы всегда со мной. Ишервуд, сейчас уже Кристофер, и Джон просят меня написать рассказ для «New Writing»610. Комплимент. Предлагаю «Потрет молодого человека» [?], но мне так надоели короткие рассказы. Сегодня день депутации в Палате общин. Но у премьер-министра подагра. Надо ли мне идти? Может, не ходить?
3 ноября, среда.
Да, мне удалось не пойти, а на следующее утро я, к моему сожалению, прочла, что премьер-министр принял депутацию в кабинете на Даунинг-стрит611. Какой упущен шанс «прозреть»! Но у меня хватило ума по достоинству оценить свой покой у камина с книгой в руках и бодрость на следующее утро, благодаря которой вычитка «Трех гиней» пошла быстрее. В общем, оно того стоило.
Вчера я гуляла в Ламбете и Саутворке. Отличная осень для долгих лондонских прогулок. Открыла для себя церковь Св. Иакова и церковь Св. Марии в Ламбете612. Спокойный день. Не успела повидаться с Дэвидом Сесилом. Из «Daily Express»613 звонила Розмари Ходжсон [неизвестная] и просила меня написать статью, не анонимную. Они хотят получить мое имя, но не получат. Л. пишет резкое письмо редактору «Listener», который вырезал его фразу о частной жизни614.
30 ноября, вторник.
Да, на самом деле сегодня последний день ноября, и время пролетело, как стая гончих за лисой, ибо я переписывала «Три гинеи» с таким усердием и даже увлеченностью, что несколько раз на часах уже было начало второго, а я все еще продолжала работать. В итоге я даже не заглядывала в эту солидную тетрадь. Не описала Кембридж615; Питера616 и Пруденс617; блестящие бюсты; пронизывающий холод безмолвного города; болтовню у Энн; Ньюмаркет618; ох, и бессчетное количество людей. Или мне просто кажется, а времени перечитывать нет. Огромное напряжение, но как же здорово, что из-за работы можно не вдаваться в ощущения, которые я испытываю, когда пью чай с Нессой на Фицрой-стрит, 8. Нет-нет, не буду я описывать это – неужели боюсь? Бесчисленное множество людей: Хатчинсоны, Кэти Льюис619, Адриан, Сесиль Дакворт620. Реликвии Джеральда все еще захламляют гостиную. Немного расточительства – книги Уолпола621 на выставке622; Вита была там в сопровождении Гвен; подписывала книги; накрасила губы красным; мое глубокое отвращение к «Дафферину623» Гарольда и его фальши; столь же сильное недовольство автобиографиями Уиндема Льюиса и Невинсона; сильное влияние подлых умов; безрассудная покупка меховых сапог, кожаного жилета, нижнего белья, ибо деньги опять текут рекой. Я могла бы зарабатывать по £100, подбирая книги для «Pelican» вместе с Морганом, Хью [Уолполом] и Олдосом, но отказалась в знак презрения к Лейну624 за то, что он не моргнув глазом переключился с Леонарда на меня. «Cosmopolitan» платит мне £200; «Harper’s Bazaar» – £120, еще £120; еще £25, что в сумме дает £465625. £465 за горстку старых набросков. На фоне продаж Нессы это немного стыдно, но потом я вспоминаю, что вложила всю себя в писательство, а у нее есть дети.
На выставке626 Дункана мы встретили содомитов: Джо [Экерли], Моргана, Уильяма [Пломера], – и, как обычно, насладились их чудным обществом. Джо – раб «Listener». А что, интересно, скажут рабы, когда выйдут «Три гинеи»? В марте, я полагаю. Затем Веббы627 пригласили нас на обед, чтобы встретиться с Шоу628. Мы сопротивляемся, а нас зовут в Лифук629. Очень туманный ноябрь – каждый день бурая дымка, из-за которой мы по вечерам остаемся дома. В один из таких туманных вечеров пришла Этель Смит, а затем мадам де Полиньяк, похожая на набитое под завязку чучело птицы (пухлая К. Льюис с ее бледными руками и изумрудами выглядела точно так же). В другой вечер приходила леди Саймон, похвалившая мои тайные и нечестивые проекты; главное, никого больше не втягивать в неприятности и т.д. В итоге месяц прошел как песок сквозь пальцы; всего пара прогулок; много писем и несколько божественно тихих вечеров. Л. в своей каморке, а я в своей; читаю Шатобриана630 в шести прекрасных томах, купленных за одну гинею в Кембридже; к тому же, как обычно, много разного хлама, биографий и несколько «синих книг»631 для моей маленькой шуточной книги [?]; никакой поэзии, однако, никакого Шекспира, ибо инстинктивно, я полагаю – тут я с трудом заставляю себя перейти на белые листы, – мне кажется, что лишь проза сейчас может успокоить мой разум. Может, я просто ленюсь? Наступает священный час – обеденный; сырой промозглый день, и мне, увы, придется посвятить время после чая Элизабет Боуэн, которая, при всей моей симпатии к ней, служит источником сожаления.
15 декабря, среда.
А потом случилось одно из моих маленьких погружений в «подземный мир» – температура, диван, три дня в лежачем положении, поездка в Монкс-хаус в метель; никаких прогулок; ящур по-прежнему свирепствует; вернулись назад к своей вечеринке. Молодежь из Ньюнэм-колледжа, все очень свободные и непринужденные, энергичные и вдохновляющие: Нэт, Гарри, Джордж, Маргарет, Энн Уильямс, Элизабет и еще кто-то [друзья Энн и Джудит Стивен] – все сидели на полу. А потом я писала и писала; в понедельник отнесла первую главу машинистке на Чансери-лэйн; холод и дождь; визиты миссис Вулф и Герберта; вчера был Джон; проблема издательства вспыхивает и затухает; предложения от Родкера и Секера632, даже мисс Лэнг не прочь купить [«Hogarth Press»]. Наше мнение постоянно меняется: втайне мы оба хотим дать ему угаснуть, а не продавать, а вот Джон хочет купить, но жадничает; посоветуется с Ишервудом и Стивеном, чтобы решить вопрос к середине января. Вита, которая ужинала у нас [23 декабря], более почтенная и пышная, чем когда-либо, не намерена участвовать в затее этих вспыльчивых и вульгарных юношей. Что ж, бесполезно пытаться объять необъятное за 5 минут до обеда, так что пора заканчивать. Я импульсивно потратила £35 на картину Дункана; Карин сняла дом у Риджентс-парка, и они переехали633; Адриан и Кэти Льюис отлично поладили за чаем; Несса и Анжелика едут в воскресенье в Кассис. Рождество не за горами, и благодаря сплетням лорда Айвора634 на меня вновь посыпались приглашения от Сивиллы. Надеюсь, наверху меня ждет баночка с итальянским маслом и колонка [в газете?].
18 декабря, суббота.
Ох уж этот проклятый 1937 год, который никак не выпустит нас из своих когтей. Теперь у Л. проблемы с почками; Рау говорит, что это либо простуда, либо что-то с почками или, быть может, с предстательной железой – бесконечный кошмар. По его словам, вероятнее всего, это простуда, но точно будет известно лишь через две недели. Так что мы уезжаем, и снова работа – мое единственное убежище. Спекулировать не буду. Судьба опять играет с нами в кошки-мышки.
Насколько сильно я боюсь смерти? Задалась этим вопросом вчера вечером, когда не пошла на вечеринку художников у Хелен, и пришла к выводу, что в некотором смысле к смерти можно относиться спокойно. Это странно, если учесть, что мало кто из людей так сильно интересуется и наслаждается жизнью, как я. Полагаю, именно смерть Джулиана заставляет меня относиться к жизни скептически. Странно, но я никогда не думаю о нем как о мертвом. Скорее, как если бы его резко выдернули из поля зрения без всякой на то причины, настолько жестоко и бессмысленно, что смерть просто не укладывается в голове. Но вот мы здесь и в один прекрасный холодный день повезем Салли в Икенхем на случку, – это более разумное действие, чем сидеть и предаваться размышлениям. На самом деле я все еще занимаюсь «Тремя гинеями». Сегодня подготовила к печати вторую главу.
По словам Мэйбл [Хаскинс], которая наблюдала за вечеринкой Хелен из кладовки, где она мыла посуду до половины третьего ночи, было много шумных пьяниц. Несколько молодых людей валились с ног. От паров пунша у нее разболелась голова. Зависть из кладовки, конечно, но и у меня наверняка возникли бы те же чувства, если я бы пошла туда. А еще я пообещала £25 в течение двух лет. Зачем? Растущая пристрастность Хелен, когда она обедала здесь с Джо [Экерли] и была прежней язвительной Хелен с Бернард-стрит заставила меня задаться этим вопросом635.
Вулфы приехали в Монкс-хаус 22 декабря. Кейнсы приходили к ним на обед в Рождество. 28 декабря Леонард слег с температурой, а на следующий день поехал в Лондон к доктору Рау, который отправил его на рентген. Конец года Леонард провел в постели на Тависток-сквер, ожидая результатов обследования.
1938
Вернувшись на Тависток-сквер, 52, Вирджиния Вулф начинает новую тетрадь (Дневник XXVII).
9 января, воскресенье.
Да, я заставлю себя начать этот проклятый год. Начну с того, что закончила последнюю главу «Трех гиней» и впервые за долгое время, точно и не вспомнишь какое, перестала писать по утрам.
Как мне описать свою «тревогу»? Я заглушала ее непрерывным писательством и размышлениями о «Трех гинеях», например, летом после смерти Джулиана. Сегодня приходил доктор Рау и сказал, что следы крови [в моче?] еще есть, и если это не пройдет, то на следующей неделе Л. придется лечь в больницу на обследование. Возможно, все дело в простате, и тогда будут оперировать. До вторника мы ничего не узнаем. Что толку анализировать свои чувства за последние три недели? В Родмелле ему внезапно стало хуже; мы приехали в среду, 28-го или позже [29 декабря], и с тех пор находились в постоянном напряжении, в ожидании телефонного звонка. Каковы результаты анализов? Он ездил в больницу на рентген; лежал и все еще лежит в постели. Есть ощущение, что чувства приедаются, притупляются, но оно обманчиво. Несса, Анжелика и Дункан – все в Кассисе, и мне некому выговориться, но зачем вываливать это на сестру? В любом случае они, я полагаю, вернутся через пару недель.
