– Боже, как было непросто.
– Правда, – согласился я. – Понять не могу, в чем дело.
– В ребенке. Когда речь заходит о внуках, даже нормальные родители с катушек съезжают.
– Но твои-то не такие, – сказал я, вспомнив ее отца и мать – холодных, как замороженный пирог.
– Нет, и они тоже. Они просто рядом с тобой сдерживаются. Им всем психотерапевт нужен.
– Но мы же хотим завести детей. Ну, что с того, если они тоже детей хотят. Хорошо же, что мы все хотим одного?
Перед мостом по пути в гостиницу я съехал на обочину. Мост явно не подходил по размеру к тому, что на карте значилось как река Алдридж, но на деле было просто широким ручьем.
– Что у тебя на ногах?
– Босоножки на платформе, – ответила Селестия, нахмурившись.
– Ты в них идти можешь?
Селестию явно смущали ее туфли – замысловатая конструкция из ленты в горошек и пробковых платформ.
– Нет, а как бы я впечатлила твою маму в туфлях на плоской подошве?
– Не переживай, это близко, – сказал я и ступил на мелкую насыпь. Селестия семенила за мной.
– Держись за шею, – предупредил я и взял ее на руки, как невесту. Так я и нес ее до конца пути. Она уткнулась мне в шею и вздохнула. Я никогда ей не признавался, но мне нравилось быть сильнее, так, чтобы у нее буквально земля уходила из-под ног. Она мне тоже не говорила, но я знал, что ей тоже это по душе. Когда мы дошли до ручья, я поставил ее на влажную землю.
– Что-то ты потяжелела. Может, ты все-таки беременна?
– Ха-ха, очень смешно, – сказала она и посмотрела вверх. – Для такой речушки мост явно великоват.
Я сел на землю, скрестив ноги, и прислонился спиной к металлической опоре, будто это дерево у нас перед домом. Я похлопал рукой по земле перед собой, и Селестия села ко мне спиной, я обнял ее за грудь, прижавшись подбородком к ее шее. Прозрачная вода в ручье пенилась, набегая на гладкие камни, и в сумерках маленькие волны отливали серебром. От моей жены пахло лавандой и кокосовым тортом.
– Раньше, еще до того, как построили дамбу и вода ушла, мы с папой часто приходили сюда по субботам. Приносили леску и приманки. Отчасти это и есть отцовство: бутерброды с колбасой и газировка. Селестия рассмеялась, не подозревая, насколько я серьезен.
Над нами проехала машина, металлическая сетка задрожала, и ветер словно заиграл на ней, выдувая ноты сквозь отверстия – так еще бывает, если легонько подуть в горлышко бутылки.
– Если проедет сразу много машин, получится почти песня.
И мы сидели там, ждали машины, слушали музыку моста. Наш брак был в безопасности. И это не просто ностальгия по прошлому.
– Джорджия, – сказал я, называя ее ласковым прозвищем. – Моя семья сложнее, чем тебе кажется. Мама… – но я не смог договорить до конца.
– Все хорошо, – успокоила меня она. – Я не расстроена. Просто она тебя очень любит.
Она повернулась ко мне, и мы поцеловались. Как подростки, которые уединились под мостом. Удивительное чувство, когда ты взрослый, но при этом молод. Женат, но не пресыщен. Связан, но свободен.
Мама преувеличивала. «Сосновый лес» был неплохим мотелем, на крепкие полторы звезды, и еще хотя бы одна звезда полагалась по статусу, как единственной гостинице в городе. Сто лет назад я привел сюда девушку после выпускного, надеясь расстаться с девственностью. Пришлось расфасовать тонны продуктов в супермаркете, чтобы заплатить за комнату, купить бутылку «Асти Спуманте» и еще несколько атрибутов романтического вечера. Я даже заскочил в автоматическую прачечную за мелочью для виброкровати. В результате свидание оказалось комедией ошибок. Чтобы включить кровать, пришлось скормить ей почти полтора доллара, а когда она все-таки заработала, то заревела громко, как газонокосилка. Кроме того, на моей подружке было надето платье с кринолином времен балов и плантаций, и, когда я попытался познакомиться с девушкой поближе, юбка отскочила и ударила меня по носу.
Когда мы заселились в комнату, я рассказал эту историю Селестии, надеясь, что она посмеется. Но вместо этого она сказала: «Иди ко мне, милый», – и позволила мне положить голову ей на грудь – в точности как девушка с выпускного.
– Будто мы пошли в поход, – сказал я.
– Скорее, учимся по обмену.
Я взглянул в зеркало и, встретившись с ней взглядом, заговорил:
– Можно сказать, что я прямо здесь и родился. Оливия тогда тут работала уборщицей.
Тогда «Сосновый лес» был «Берлогой бунтовщика» – довольно чисто, но в каждой комнате висел флаг Конфедерации. Когда у Оливии начались схватки, она терла ванную, но мама твердо решила не рожать ребенка под звездами на красном фоне. Она не разжимала ног, пока владелец гостиницы (достойный человек, несмотря на все это убранство), вез ее за пятьдесят километров в Алегзандрию. Год спустя, 5 апреля 1969 года, я впервые остался на всю ночь в смешанных яслях. Мама этим очень гордилась.
– А где был Рой-старший? – спросила Селестия, как я и предполагал.
Именно ради этого вопроса мы сюда и приехали, но почему же мне было так трудно на него ответить? Я вел ее к этому вопросу, а когда он был задан, я онемел, будто камень.
– На работе?
Селестия сидела на кровати и пришивала бисер к голове куклы, но мое молчание ее насторожило. Она откусила нитку, завязала узелок и повернулась ко мне.
– Что такое?
Мои губы двигались, но не издавали ни звука. Я неправильно начал.Свою историю я отсчитываю с того дня, но начало всей истории уходит глубже в прошлое.
– Рой, в чем дело? Что случилось?
– Рой-старший – не мой отец.
Я обещал маме, что никогда не произнесу вслух эту короткую фразу.
– Что?
– Не мой биологический отец.
– Но вас же зовут одинаково?
– Он меня усыновил в младенчестве и поменял мне имя.
Я встал с постели и сделал нам простой коктейль из сока с водкой. Я мешал напитки пальцем и не мог заставить себя поднять глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, даже в зеркале. Она спросила:
– И давно ты это знаешь?
– Они мне рассказали до того, как я пошел в детский сад. Ило – маленький город, и они не хотели, чтобы я узнал об этом где-то во дворе.
– И ты мне об этом тоже сейчас рассказываешь поэтому? Чтобы я не узнала об этом от кого-то другого?
– Нет. Я рассказываю тебе потому, что ты должна знать все мои тайны.
Я подошел к кровати и отдал ей тонкий пластиковый стаканчик.
– За нас.
Она никак не отреагировала на мой скорбный тост, поставила стакан на покрытую царапинами тумбочку и аккуратно укутала куклу мэра.
– Рой, зачем ты так? Мы женаты уже год, и тебе не пришло в голову рассказать мне об этом раньше?
Я ждал продолжения, отрывистых фраз, слез. Возможно, мне даже этого хотелось, но Селестия только опустила глаза и помотала головой. Вдохнула и выдохнула.
– Рой, ты специально все подстроил.
– Что? Что значит «все»?
– Ты говоришь, что хочешь детей, что ближе меня у тебя никого нет, а потом оказывается, что в шкафу у тебя стоял такой скелет.
– Никакой это не скелет. Разве это что-то меняет?
Я вбросил это как риторический вопрос, но ждал правдивого ответа. Я хотел, чтобы она сказала, что это ничего не меняет, что я – это я, и мое ветвистое семейное древо тут ни при чем.
– Я не только об этом. Ты хранишь в бумажнике чей-то телефон, иногда ходишь без кольца. И еще вот это. Как только мы переживем что-то одно, появляется что-то другое. Если бы я не была так в тебе уверена, я бы подумала, что ты пытаешься разрушить наш брак, будущего ребенка – все.
Она говорила так, будто я один во всем виноват, хотя в любой ссоре виноваты оба.
Когда я был в ярости, я не повышал голос. Вместо этого я понижал его так, что он проникал собеседнику даже не в уши, а под кожу.
– Уверена, что хочешь продолжать? Что, нашла подходящий момент и решила соскочить? Я ведь серьезно спрашиваю. Я говорю тебе, что не знаю своего отца, а ты начинаешь задумываться о наших отношениях? Я тебе не рассказал раньше только потому, что кнам это никак не относится.
– Ты с ума сошел, – сказала Селестия. В отражении мутного зеркала ее лицо было злым и напряженным.
– Видишь теперь, почему я тебе не рассказал раньше. Ты говоришь, что не знаешь меня потому, что я не предоставил тебе свой полный генетический профиль. Да ты ничем не лучше этих обывателей!
– Проблема в том, что ты мне не сказал раньше. Мне все равно, знаешь ты, кто твой отец, или нет.
– Кто тебе сказал, что я не знаю, кто он? Ты на что сейчас намекаешь? Что моя мать не знала, от кого залетела? Ты серьезно сейчас? Об этом хочешь поговорить?
– Не придирайся к словам. Это у тебя нашелся секрет размером с Аляску.
– Да что тебе еще надо? Моего биологического отца зовут Отаниел Дженкинс. Все, больше ничего нет. Сейчас ты знаешь обо мне все. И это секрет размером с Аляску? Скорее, с Коннектикут. Даже поменьше, может, с Род-Айленд.
– Не паясничай, – сказала она.
– Слушай, есть в тебе сострадание? Подумай, Оливии и семнадцати лет не исполнилось. Он был гораздо старше ее, он просто ей воспользовался.
– Меня больше волнуют наши отношения. Мы женаты. Женаты. Мне вообще наплевать, как его зовут. Ты думаешь, меня интересует, с кем твоя мать…
Я повернулся, чтобы взглянуть на нее прямо, не через зеркало. Увидев ее лицо, я испугался: она прикрыла глаза и сжала губы, готовясь что-то сказать, но я подсознательно понял, что не хочу это слышать.
– 17 ноября, – сказал я, прежде чем она смогла закончить мысль.
У других пар кодовые слова были заготовлены на случай, чтобы остановиться во время жесткого секса, а мы их использовали, чтобы остановиться во время жесткой ссоры. Если один из нас произносил «17 ноября», любой разговор должен был остановиться на пятнадцать минут. Я пустил этот прием в ход потому, что понял: если она еще что-нибудь скажет про мою маму, один из нас неизбежно скажет то, что мы уже не сможем пережить.
Селестия вскинула руки:
– Хорошо. Пятнадцать минут.
Я встал и взял пластиковое ведерко для льда.
– Пойду льда принесу.
Пятнадцать минут – это, в принципе, куча времени. Я знал, что как только выйду за дверь, Селестия позвонит Андре. Они познакомились еще в детском манеже, когда были такими маленькими, что даже сидеть не умели. Так они и скорешились, как брат и сестра. Я с Дре познакомился в колледже, собственно, это он меня с Селестией и познакомил.
Пока она выпускала пар с Дре, я поднялся на этаж выше, поставил ведерко в автомат и нажал на рычаг. Кубики прерывисто падали в ведерко, я ждал, и тут ко мне подошла женщина. Ровесница Оливии, грузная, с добрым лицом и ямочками на щеках. Плечо у нее было замотано эластичной тканью. «Разрыв плечевой манжеты», – объяснила она и добавила, что вести машину, конечно, трудно, но у нее в Хьюстоне внук, которого она хотела подержать здоровой рукой. Оставаясь джентльменом, каким меня воспитала мама, я помог ей донести лед до комнаты, в 206-й номер. Из-за травмы ей было трудно открывать окно, поэтому я приподнял раму и подложил под нее Библию. Оставалось еще семь минут, я пошел в ванную поиграть в сантехника и починил сливной бачок, который шумел, как Ниагара. Перед уходом я предупредил ее, что дверная ручка разболталась и, когда я уйду, ей нужно будет перепроверить, закрыта ли дверь. Она поблагодарила меня, я называл ее «мэм». На часах было 20.48. Я запомнил, потому что как раз посмотрел на время, чтобы понять, можно ли уже возвращаться в номер.
Я постучал в дверь нашего номера в 20.53. Селестия сделала коктейли из водки и клюквенного сока. Она погрузила руку в ведерко, достала лед и положила нам по три кубика. Потом слегка потрясла стаканы, чтобы охладить напитки, и протянула мне свою красивую руку.
Больше таких радостных вечеров у меня не будет еще очень долго.
Селестия
Память – существо странное. Хранитель с причудами. Я до сих пор вспоминаю ту ночь, хотя уже не столь часто, как раньше. Сколько можно прожить так, глядя назад через плечо? И неважно, что там говорят другие, меня память не подводит. Думаю, никто никого не подводит.
Когда я говорю, что этот «Сосновый лес» до сих пор является мне наяву, я не пытаюсь оправдаться. Это действительно так. Как там пела Арета?Женщинам трудно. Как и всем нам… Они слабы, под стать своим парням
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
