– Арсен Давидович! Вы это серьезно сказали? Насчет кашалота. Неужели и он не смог бы раскусить наши скафандры? Вы, наверное, шутили?
– Нисколько не шутил, Павлик. Ведь в наших скафандрах мы можем опускаться на самые большие океанские глубины. На тысячу, пять тысяч, даже десять тысяч метров! А это будет посильнее и пострашнее, чем челюсти кашалота.
– Ну что вы, Арсен Давидович! Смеетесь? – недоверчиво посмотрел Павлик на зоолога. – Там же ведь только вода! Мягкая… А кашалот! Ого! Он так стиснет зубами! Вы же сами говорили мне, что зубы у него вот какие! – Павлик развел руки почти на полметра. – В такой пасти скафандр лопнет, как орех…
Зоолог искоса посмотрел на Павлика и усмехнулся.
– Ты, бичо, не разводи руки так далеко. Хватит и четверти метра. И то достаточно страшно. А вода… да, она мягкая… А знаешь ли ты, сколько весит кубический метр воды?
– Знаю, – уверенно ответил Павлик: – одну тонну.
– Ну вот. А столб воды высотою в десять метров над площадью в один квадратный метр весит десять тонн, или, как говорят, давление такого столба равно десяти тоннам, а над каждым квадратным сантиметром – одному килограмму. Это давление равно давлению всего столба воздуха, или атмосферы, над площадью земной поверхности в один квадратный метр или квадратный сантиметр. Поэтому говорят еще, что давление десятиметрового столба воды равно давлению одной атмосферы.
– Да, я это знаю, Арсен Давидович. Это огромная тяжесть, но мы ее не чувствуем, потому что внутри нашего тела находится воздух под таким же давлением.
– Отлично. Тогда тебе нетрудно будет понять, что чем глубже мы опустимся под воду, тем больше она будет давить на нас. На глубине ста метров давление этой, как ты говоришь, мягкой воды будет равно ста тоннам на каждый квадратный метр площади, или десяти атмосферам. Поверхность человеческого тела, в среднем, равняется двадцати тысячам квадратных сантиметров, и давление воды на этой глубине на все тело человека достигает почти двухсот тонн; на глубине пяти тысяч метров оно уже равно десяти тысячам тонн. Ты понимаешь? Это такое давление, под которым не только человек, но и железный пустотелый цилиндр сплющится. В нашем же скафандре человек останется цел и невредим.
– Значит, скафандр из стали? – спросил Павлик.
– Если бы он был из стали, то нужно было бы сделать его из таких толстых пластин, что человек в таком тяжелом скафандре даже на глубине пятисот метров не мог бы и шагу сделать по дну. В таких бронированных скафандрах водолазы до сих пор работают на глубинах до восьмисот метров, и их передвигают по дну с места на место при помощи лебедок и на цепях. Да и работа там какая! Рукава и штаны толстые – ни согнуть, ни разогнуть руку или ногу. Из рукавов торчат клещи, ломик, топор, которыми управляет изнутри рука водолаза. Много ли так наработаешь!
Павлик опять, как раньше, легко поднял руку, потрогал металлические краги на ноге и весело сказал:
– А наши скафандры просто прелесть! Легкие, удобные. А из чего же они сделаны? Не из стали, значит?
– Нет, не из стали, а из замечательно легкого сверхтвердого сплава, который недавно изобрели советские металлурги. Несмотря на то, что наши скафандры сделаны из очень тонких листов этого сплава, они способны выдерживать колоссальное давление на глубинах до десяти тысяч метров. Этому, правда, помогает и очень остроумный подвижной каркас скафандра, его, так сказать, скелет из того же материала. Кроме того, наши молодцы-химики придумали способ делать небольшие пластины из этого сплава гибкими. Такие пластины вставили в скафандр в местах сгибов на плечах, локтях, пояснице, коленях, ступнях, пальцах рук.
– И не только это, Арсен Давидович! – с восхищением сказал Павлик. – А как мы быстро носимся под водой! Как настоящие рыбы! Даже скорее – как птицы! И телефон, и свет, и оружие. И даже горячий шоколад! – Павлик рассмеялся. – Хотите закусить? Пожалуйста! Бульон, какао. Можете водичкой запить.
– Одним словом, каждый сам себе ресторан, – улыбнулся зоолог.
– Походный ресторан! Кафе на колесах, то есть на ногах. До чего додумались! Как же это все получается, Арсен Давидович? Я еще не успел рассмотреть хорошенько внутреннее устройство скафандра… Ой, что там?
Павлик вдруг побледнел и прижался к зоологу. Ученый быстро оглянулся.
– Где? Да это же просто пучок водорослей. Экий же ты трусишка! Нельзя же так, Павлик, голову терять. Прежде чем испугаться – всмотрись хоть чуточку… Ну, а насчет скафандра дело очень просто, бичо. В заднем ранце, на спине, – несколько маленьких аккумуляторов с большим запасом электричества. Там же патроны с запасом жидкого кислорода на сорок восемь часов; поглотители углекислоты, влаги и других вредных продуктов дыхания; крохотный, но мощный моторчик для винта, который дает нам движение. А в переднем, нагрудном ранце – термосы с водой, с горячим бульоном или какао. От термосов идут ко рту гибкие трубки с твердыми наконечниками; рядом с термосами – небольшая радиотелефонная станция, при помощи которой можно связаться и разговаривать одновременно с несколькими другими такими же станциями на расстоянии до двухсот километров. В шлеме около ушей расположены наушники, а внизу, у подбородка, – микрофон. На шлеме против лба водолаза – мощный электрический фонарь, луч которого прорезает воду на семьдесят пять метров вперед. И всеми этими приборами и механизмами ты управля ешь с помощью разных кнопок, рычажков и маховичков, которые находятся на щитке управления в твоем патронташе на поясе. Но все это ты должен и без этой лекции знать, иначе ты не мог бы сейчас бродить со мной тут, под водой.
– Ну да! Я, конечно, уже знаю это. Я хотел только узнать, как все это действует. Как, например, собирается в аккумуляторах так много электричества? Как действуют наши боевые электрические перчатки? Чем стреляют наши ультразвуковые пистолеты?
– А! Вот тебе чего надо, бичо! Это вопросы посерьезнее, – ответил зоолог. – Но, к сожалению, их придется отложить. Видишь, мы уже у коралловых рифов. Скоро придем к Скворешне.
Впереди, сквозь стеклянную прозелень вод, начали проступать, как опушка леса, смутные очертания кустиков и мелких деревьев: низкорослых, безлистых, из одних стволов и ветвей, скрюченных и узловатых, то толстых, со вздутиями, точно кактусы, то тонких и прямых, как ивовые прутья.
– Впрочем, – продолжал зоолог, – очень возможно, что Скворешня уже кончил здесь работу и перешел на другое место. Надо узнать.
Он нажал едва заметный выступ на патронташе. Передняя стенка откинулась вниз и повисла на петлях, обнаружив внутри патронташа ряд кнопок с выпуклыми цифрами на них и рычажков над дужками с делениями.
На ходу зоолог сдвинул одну из кнопок немного вниз, закрепил ее на новом месте и нажал.
Зоолог прислушался и остановился. На лице его возрастало недоумение, смешанное с беспокойством.
– Настройся на Скворешню, – обратился он к Павлику. – Нажми кнопку номер двенадцать. Ничего не понимаю… Что там происходит?
Павлик поспешно открыл свой патронташ и настроил радиоприемник еще на одну станцию. Под его шлем ворвался свистящий шум прерывистого дыхания, перемешанного с потоком хриплых ругательств, криков, разговора из невозможной смеси украинских и русских слов:
– Отдай!.. Отдай, чортова скотина!.. А, трясця тебе… Советского добра захотела?.. Меня не потягнешь… Нет, брат… Не выйдет!
Потом – как дровосек на рубке леса:
– Ах-х-х! Вот тебе! Ах-х-х!
Потом отчаянный крик:
– Тпру-у-у! Стой! Стой! Куда понесла, гадюка!
Зоолог не выдержал.
– Скворёшня! Что случилось? – громко, с тревогой в голосе закричал он. – С кем вы деретесь?
– Лорд! – послышался в шлемах зоолога и Павлика задыхающийся голос. – Скорее ко мне! А то эта тварь… шланг разорвет. Спешите, спешите!.. Ах-х-х! Ах-х-х! Вот живучая скотина!..
– Мы бежим к вам! – закричал зоолог. – Держитесь!
Он побежал вперед, к опушке коралловых зарослей.
– За мной, Павлик! Режь воду плечом! Плечом вперед! Не отставай! Винт не стоит запускать, уже недалеко.
Бежать было, однако, довольно трудно. Вода сопротивлялась, мягко пружинила. Все же через минуту зоолог и Павлик ворвались в чащу. Как ни был Павлик озабочен и даже испуган, но на мгновение он застыл в немом восхищении. То, что издали, из зеленой густой тьмы, казалось похожим на голый скрюченный кустарник, вблизи, на свету, оказалось сказочно пышным садом. Все стволы и ветви без листьев были сплошь покрыты живыми цветами, звездочками с вытянутыми, как язычки, лепестками всех красок и тончайших оттенков – от нежно-розового до кроваво-красного, от прозрачно-голубого, как дымка, до эмалево-синего и от желто-оранжевого, как золото, до густо-зеленого, как изумруд. Это были кораллы – то маленькие, тоненькие, извивающиеся веточки, прилепившиеся на боках скалы, то обширные колонии из миллионов крошечных животных-цветков, покрывших своими тельцами мощные отмершие массы предшествующих поколений. И крупные пестрые чашечки цветов у подошвы этих колоний были тоже кораллы, и даже пестрый мох между ними состоял из миллионов и миллиардов крошечных живых цветков.
Сад жил и укрывал в себе – в своих расселинах, тоннелях, гротах, больших и крохотных пещерах, в сплетениях своих стволов и ветвей – большую кипучую жизнь. Тучи блестящих, словно отлитых из пестрого, разноцветного металла рыб носились, как тропические птицы, в коралловой чаще. Красивые прозрачные рачки лазили по веткам. Бесчисленные красные, желтые, оранжевые морские звезды медленно передвигались по дну, по скалам, по коралловым стволам, подтягиваясь присосками своих мясистых ножек-лучей к ближайшим предметам.
Разноцветные офиуры, родственники морских звезд, с длинными, тонкими, гибкими, как плети, лучами почти кувыркались на коралловом мху в поисках добычи. Черные морские ежи с рассеянными по всему круглому телу голубыми пятнышками ползали повсюду. Полчища самых разнообразных ракушек и морских улиток местами сплошь устилали дно и коралловый мох. Яркие пучочки и ажурные веточки жабер трубчатых червей выглядывали из их тонких трубочек. Мириады крохотных разноцветных и блестящих рачков, червяков, морских паучков, улиток ползали, прыгали, выбегали и вновь прятались в мельчайших щелях, ямках и трещинах, среди цветистой роскоши.
Застыв на месте, Павлик смотрел широко раскрытыми глазами на эту феерию, на эту бесшумно кипящую жизнь. Но совсем близко от него, при первом его грубом вторжении, вся эта жизнь мгновенно замерла, скрылась, исчезла. Закрылись коралловые цветы, втянулись внутрь их лепестки, попрятались в глубине чащи крохотные рыбки, червяки, паучки. Серая, бесцветная, мертвая пустыня окружала Павлика.
Он поднял голову и над собой, у отвесной скалы, увидел стаю крупных рыб. Это были скарусы – рыбы-попугаи. Красота и гармония их расцветки могли привести в восторг самого строгого ценителя живописи. Природа, казалось, использовала все цвета, все оттенки и переходы, какие только можно было найти на ее богатой, неисчерпаемой палитре красок. Красота самых ярких тропических птиц потускнела бы перед красками этих морских попугаев.
Рыбы-попугаи висели головами вниз, тихо шевеля серовато-фиолетовыми, в нежных красноватых пятнах хвостами, окаймленными белой полосой. Они старательно объедали маленькими толстогубыми ртами нежные коралловые веточки на скале. Порою одни из них с наполненным ртом долго и рассеянно, как жвачку, прожевывали пищу. Немного выше Павлик заметил трех крупных рыб-попугаев, окруженных небольшой стайкой мелких синеполосатых губанов. Павлик сразу не понял, что делают эти губаны вокруг смирно висевших в воде огромных по сравнению с ними скарусов. Ему показалось сначала, что губаны вцепились в них со всех сторон и хотят разорвать на части. Но, приглядевшись, Павлик неожиданно громко рассмеялся.
– Парикмахерская! Рыбья парикмахерская! – вскричал он, не в силах удержаться от смеха.
Округлые головы попугаев, их щеки и жаберные крышки с плотно сидящими крупными яйцевидными чешуями были покрыты слоем белой коралловой пыли. Казалось, что толстые, расфранченные, разодетые в пух и прах баре отдали в распоряжение услужливых парикмахеров свои откормленные, густо напудренные морды. Губаны нежно и осторожно снимали эту коралловую пыль со щек и жабер попугаев, своих богатых родственников, и, очевидно, с наслаждением поедали ее.
В смех и возгласы Павлика, в непрекращающийся поток украинско-русской брани и возмущенных криков Скворешии под шлем Павлика ворвался голос зоолога:
– Чему смеешься, бичо?
И через минуту молчания послышался его тревожный оклик:
– Павлик! Павлик! Где ты? Куда ты девался?
Павлик оглянулся. Он был один. Успокоенная его неподвижностью, вновь расцвела и закипела вокруг него жизнь. Сколько времени он простоял здесь, зачарованный и окаменевший, в этом великолепном, непередаваемой красоты саду? Минуту или час? Где Арсен Давидович? Как найти его теперь в этой чаще? Как выбраться отсюда?
– Арсен Давидович! – дрожащим голосом послал он робкий призыв в зеленое безграничное пространство вокруг себя. – Арсен Давидович!
– Говори, Павлик! – послышался ответ. – Говори, говори! Я слушаю! Где ты? Отстрой Скворешню. Он мешает.
– Я среди кораллов. Я отстал от вас, Арсен Давидович… Только на минутку… Я не знаю, куда идти…
У него скривились губы, и он неожиданно всхлипнул.
– Бичо, ты только не пугайся! Стой хладнокровно, не сходи с места. Я недалеко: мы, наверно, только минут пять как разошлись, не больше. Посмотри вокруг себя, Павлик. Я шел через кораллы напролом. Посмотри, не видно ли моих следов: сломанных веток, кустов… Осмотрись внимательно, бичо.
– Да нет… Арсен Давидович, – дрожащим голосом говорил Павлик, беспомощно оглядываясь вокруг. – Они все одинаковы, ветки и кусты. Они все, как изломанные… ни… ничего не видно… Арсен… Арсен Давидович!..
Последние слова Павлик произнес почти шёпотом, прерывающимся голосом; положение казалось безвыходным и далеко не соответствовало размерам мужества Павлика.
– Ну, и это не страшно, бичо. Не трусь, голубчик! Стой на месте и никуда не ходи. Я сбегаю к Скворешне, помогу ему, а потом – к тебе. Через пятнадцать-двадцать минут я вернусь.
– Хорошо, Арсен Давидович…
– Ты только стой неподвижно, и. никто тебя не тронет. На всякий случай надень перчатки.
У Павлика сжалось сердце от этих слов.
– Хорошо, Арсен Давидович… на…надену…
– Помни, как обращаться с ними. Включи ток. Лучше всего, обнимай врага обеими руками, обеими ладонями, плотно… Я уже бегу к Скворешне, говорю с тобой на ходу и буду говорить, чтобы тебе не было скучно одному. Если увидишь что-нибудь подозрительное, скажи мне.
Пока зоолог продолжал разговорами развлекать Павлика, мальчик снял сверток с пояса и с трудом не сгибающимися от страха пальцами развернул его. В руках у него оказались две белые резиновые перчатки не совсем обычного вида: каждая состояла из трех пальцев – для большого, указательного и одного общего для трех остальных. На вздутой ладони была видна выпуклая металлическая пластинка, а широкие длинные раструбы должны были далеко заходить за кисти рук. Павлик натянул перчатки на руки и пристегнул раструбы особыми кнопками к рукавам скафандра.
«Обнимай врага обеими ладонями», повторил он про себя.
Он оглянулся вокруг. Он готов был заплакать от страха. Какие враги? Кто они? Это, должно быть, что-то ужасное… Барракуда… Акула… Кто еще тут бывает? Барракуда… Акула… Обнять акулу…
Почти не слушая зоолога, Павлик с замирающим сердцем следил за каждой тенью, появлявшейся вдали, в зеленом сумраке.
Проплывали то в одиночку, то целыми стадами разноцветные нежно пульсирующие медузы. Мелькали рыбы, сверкая яркими красками. Проносились огромными стаями маленькие крылоногие моллюски с широкими плавниками и почти совершенно прозрачными, тонкими и нежными, как хрящ, раковинами. Креветки – изящные и тонкие морские рачки – стремительно охотились за ними и исчезали вместе с ними. Вдали мелькнула голубая искорка, скакнула вверх, упала вниз, встретилась с красной, синей, зеленой… Уже их сотни, тысячи, этих разноцветных, как драгоценные камни, скачущих вверх и вниз, во все стороны искорок. Вот уже все вокруг исполосовано, исчерчено миллионами и миллиардами сверкающих и горящих нитей и точек. Как-будто густой дождь из крошечных пурпурных, сапфировых, изумрудных, золотых искр вихрем носится кругом. Это был танец сафирин, крохотных рачков из отряда веслоногих.
Раскрыв рот от восхищения, забыв и страх и одиночество, Павлик смотрел кругом, ослепленный чудесным зрелищем, машинально отвечая иногда на вопросы зоолога.
Внезапно из песка на дне возле ног Павлика взвилось огромное четырехугольное существо, бархатисто-черное, плоское, как железный лист. В одном его углу видна была большая раскрытая пасть, над ней, на бугорке, два сверкающих глаза. Два других угла волнообразно и быстро, как крылья, изгибались. С четвертого угла свисал тонкий, как хлыст, хвост с торчащим кверху длинным острым шипом. Это был скат. Он на лету поймал проплывшую слишком близко от его убежища на дне рыбу, проглотил ее и упал на дно. Там он быстро в несколько приемов взметнул тучу песку, и, когда она осела, скат исчез под ним.
Павлик этого уже не видел. Появление двухметрового чудовища было так неожиданно, что, подняв руки, в смертельном испуге, он кинулся в сторону, к высокой, как скала, отмершей колонне кораллов.
Едва лишь он успел отскочить, как что-то огромное, длинное, заостренное спереди взметнулось из-за большого соседнего куста и бросилось на него со стремительностью артиллерийского снаряда. Павлик почувствовал страшный удар в грудь, под его протянутой рукой пронеслась ужасная пасть, полная зубов, и огромные холодные глаза. Мелькнула мысль: «Обнять…»
Руки сомкнулись вокруг какого-то скользкого толстого бревна. Павлик почувствовал еще более сильный, потрясающий удар, затем все исчезло, провалилось в тьму…
Глава III
После сражения
– Швыдче, швыдче, товарищ Лорд! Я держу ее за хвост, чтоб ее черти держали! Силы мои кончаются, будь она проклята!
– Скворешня! Что это такое?
Зоолог выбежал из чащи водорослей. Он увидел необычайную картину. На открытой поляне, в ярком зеленоватом свете, возле нескольких машин, работавших под прозрачными, как-будто из стекла сделанными колпаками, стояла гигантская фигура человека в металлическом скафандре и огромном шлеме. Изогнувшись в виде огромного, мощного лука, он одной рукой держал петлю из толстого гибкого кабеля, соединявшего два колпака с работающими машинами. В петлю вцепилась зубами небольшая, двухметровая акула, которую человек держал рукой за тонкую часть тела, у самого хвоста. Рыло акулы далеко выступало над широкой пастью, ее темносерая жесткая шкура была похожа на напильник, большие круглые глаза, тупые, бессмысленные, горели белесовато-розовым огнем бешенства… Зоолог сейчас же узнал сельдевую акулу, баснословная прожорливость которой приводила в изумление еще древних наблюдателей. Обычную пищу этой акулы составляют сельди, когда они тучами поднимаются из глубин и идут к берегам для нереста. Но она преследует и других рыб, каких только в состоянии одолеть.
Своей знаменитой родственнице, прославленной разбойнице морей и океанов – обыкновенной акуле, или мокою, – сельдевая акула уступает лишь по размерам и силе.
Акула, которую гигант с невероятным напряжением сил держал за хвост, извивалась, сгибалась и разгибалась, но не выпускала из пасти захваченного ею кабеля.
Ноги Скворешни по щиколотку ушли в песок. Красное от усилий лицо было покрыто потом. Акула с бешенством дергала кабель во все стороны, но не в состоянии была вырвать его из рук гиганта.
Выхватив из ножен кортик, зоолог бросился к акуле.
– Перчатки, перчатки, Лорд! – завопил Скворешня, мотаясь вслед за бешеными движениями акулы. – Кортиком ничего не сделаете!
Зоолог остановился. В одно мгновение перчатки были натянуты на руки, кнопки застегнуты, и в следующий момент две ладони слегка сжали акулу с обоих боков. От удара электрического тока акула вздрогнула, судорожно свилась почти в кольцо, затем с неимоверной силой распрямилась, отбросив Скворешню и зоолога, как котят, в разные стороны. Потом она разжала пасть и, вздрагивая, опустилась на дно.
Зоолог сейчас же вскочил на ноги, но Скворешня поднимался с грунта медленно, с усилием.
– Как это произошло, Скворешня?
– Фу-у-у… Дайте отдышаться… Если бы вы опоздали на две-три минуты, плохо было бы… машинам. Эта сумасшедшая рыбина с голоду приняла кабель за что-то съедобное и вцепилась в него. Понимаете, Арсен Давидович, что было бы с агрегатами, если бы она вырвала кабель из-под колпаков?! Давление ворвавшейся воды уничтожило бы эти нежные машины. Я сделал из кабеля петлю в том месте, где она его схватила, и пружинил, принимая на свою руку все удары акулы. Сначала я эту скаженную скотину бил по морде, по глазам; она только мотала головой, но кабель не выпускала и страшно дергала его, работая хвостом. Тогда я поймал другой рукой хвост. Ну и силища!
– Почему же вы не пустили в ход свои перчатки?
– Да потому, что боялся выпустить из рук кабель. Чорт ее знает, что она наделала бы в этот момент! А где же Павлик? Я слышал ваш разговор. Он где-то отстал от вас?
Зоолог забеспокоился.
– Ах, батюшки! – вскричал он. – Я совсем забыл о нем. Павлик! Павлик! Что же ты молчишь? Павлик!..
Он с тревогой посмотрел на Скворешню.
– Вы тоже не слышите ответа?
Гигант заволновался. Как всегда в такие минуты, Скворешня немедленно обращался к дикой смеси украинских и русских слов, которую он называл «ридной мовой». Многие обстоятельства приняли участие в формировании этой «мовы» и убеждении Скворешни в том, что это его родной язык: и Воронежский район, в одном из полуукраинских, полуобрусевших сел которого он родился, и воспитание в русской школе-десятилетке, и большая любовь к русской литературе, особенно к русским поэтам, которая жила в нем одновременно со страстной любовью к Шевченко, Коцюбинскому, и, наконец, служба в Красном флоте: сначала в надводном, а потом, и до сих пор, в подводном.
– Ни, ничого не чую, – сказал он, громко сопя, и с нескрываемым раздражением добавил: – Де ж вы хлопчика загубылы, товарищ Лорд?
– Он отстал в коралловой чаще, когда я спешил к вам, Скворешня… Павлик! Павлик! Отвечай же!.. Он молчит… С ним что-то случилось, – сказал зоолог. – Бежим, Скворешня!
– Треба було к нему возвращаться, а не ко мне бежать. Чорты б мене не схопылы, колы б еще десять минут лишку далы. Запускайте винт, а я зараз за вами.
Он открыл патронташ на поясе и нажал одну из многочисленных кнопок на длинном щитке управления. Послышался голос:
