– Шан-лаобань, вы уж заждались. Какие брови вы хотите? Обычно у императоров брови должны быть под стать их величественному и гордому облику.
Шан Сижуй ответил с улыбкой:
– Этому императору подобное ни к чему. Этот император никудышный. Юй Цин играет мою наложницу, а вы нарисовали ей брови Ду Линян, тогда уж мне подведите брови как у Лю Мэнмэя!
Всего одна фраза взволновала сердца Юй Цин и Юань Сяоди, взгляды их пересеклись, а затем они в спешке отвели взор.
Чэн Фэнтай осматривал солдат, которых одолжил у своего зятя. Молодые парни выстроились вдоль стен театра, каждый стоял, выпрямившись по струнке, рукоятки винтовок они уперли в землю, а штыки начистили так, что те блестели, и весь их вид внушал ужас. Зрители в зале, должно быть, догадались, что это солдаты командующего Цао, во всем Бэйпине именно он считался самым упрямым и высокомерным. Куда бы он ни отправлялся, всегда брал с собой комендантское отделение в качестве пышной свиты, да и его солдаты считались самыми бравыми и крепкими, рослыми и крупными. Командующий Цао наверняка придет поддержать своего любимого Шан-лаобаня на его спектакле, это было бы вполне логично. Зрители внизу хоть и думали, что командующий Цао пришел, но никто не смел взглянуть в сторону лож, опасаясь встретиться с ним взглядом и оскорбить неуважением. Представление еще не началось, и внизу слышались шепотки и обсуждения, отчего обстановка в зале напомнила Чэн Фэнтаю атмосферу западного оперного театра, которым он так восхищался.
Чэн Фэнтай подошел к одному из солдат, взял его винтовку и открыл затвор, чтобы проверить, есть ли внутри патроны. Солдаты знали, что это шурин их командующего, и стояли не шелохнувшись, позволяя ему осмотреть оружие. Командир взвода подбежал к Чэн Фэнтаю, отдал ему воинское приветствие и тихо проговорил:
– Второй господин, не беспокойтесь, все как вы и приказывали, патронов в стволах нет. Вздумай кто-то чудить, сразу же получит прикладом по спине, затем выволочим его за дверь и там уже решим, что делать дальше!
Чэн Фэнтай кивнул, вернул винтовку хозяину и похлопал командира по плечу:
– Братья, благодарю за ваш тяжелый труд.
С этими словами он вытащил из позолоченного портсигара две сигареты, одну положил себе в рот, другую протянул командиру. Командир тут же расслабился, совсем как тетива, которую отпустили, обрел непринужденный вид, дал Чэн Фэнтаю прикурить, затем закурил сам и с наслаждением затянулся:
– Я не посмею сказать, что служить второму господину – работа тяжелая. Разве второй господин хоть когда-то обходился с нами несправедливо! Вы не беспокойтесь, братья наши знают меру, неприятностей второму господину доставлять не станут! Достаточно и того, что мы здесь стоим. Кто объестся белены и посмеет напрашиваться на неприятности у самого командующего?
Чэн Фэнтай цокнул языком:
– Ты не понимаешь. И актеры, и зрители – все поголовно сумасшедшие, натворить глупостей им раз плюнуть. Это новая постановка Шан-лаобаня, кто знает, что за безумцы на нее слетятся!
Устремив взгляд на сцену, командир взвода хохотнул:
– Это вы верно говорите! У нас во взводе много кто страстные поклонники Шан-лаобаня! Перед тем как сюда прийти, я особо приказал: только служба, никаких восторженных криков. Кто не сдержится и лишит нас авторитета, тот по возвращении получит десять толстых палок! И то все сюда рвались! И это благодаря второму господину, получить такую завидную должность, где бы иначе мы достали билеты на новую постановку Шан-лаобаня!
Чэн Фэнтай, перебросившись с солдатней парой шуточек и выкурив пару сигарет, вытянул карманные часы и взглянул на время – представление вот-вот начнется. Поднявшись в ложу второго яруса, он огляделся. Вот и чудесно, почти все богачи и власть имущие Бэйпина собрались сегодня здесь, на дамах и барышнях переливались жемчуга и сверкали бриллианты, блеск их слепил глаза издалека. Чэн Фэнтай обвел взглядом зал, кивнул нескольким закадычным друзьям, а затем приметил Шэн Цзыюня, тот давно уже не показывался на людях. Сейчас Шэн Цзыюнь примостился между членами семьи вице-министра Хэ, теша себя надеждой, что тем самым укроется от взора Чэн Фэнтая. Студенческой формы на нем не было. Чэн Фэнтай немало изумился: Новый год на носу, все учебные заведения давно должны были распустить на каникулы, так почему же он все еще в Бэйпине. Интересно, что он наплел семье, раз смеет тянуть с возвращением домой на Новый год!?[59 - Новый год по лунному календарю (или праздник Весны) в Китае принято встречать в кругу семьи, на этот праздник все возвращаются в родные края.] Если Шэн Цзые обвинит Чэн Фэнтая в том, что он недостаточно рьяно присматривал за его братом, объясниться будет непросто. Чэн Фэнтай нахмурился и решил, что завтра поймает Шэн Цзыюня и выяснит все, на сегодня же пощадил его. Он перевел взгляд, и лоб его вдруг разгладился, на лице заиграла улыбка, и он поманил к себе кое-кого пальцем. Там, впрочем, сделали вид, что его не заметили. Чэн Фэнтай снова поманил человека, и тот просто-напросто повернул голову, принявшись бесцельно скользить взглядом по залу.
Лао Гэ тоже его заметил, склонился и спросил с улыбкой:
– Второй господин, мне пойти позвать его?
Чэн Фэнтай махнул рукой:
– Не надо. Если ты пойдешь, будет слишком много чести для него. – Он поднялся и крикнул вниз: – Командир Ли! Поднимитесь!
– Есть! – с лязгом ухватив винтовку, командир взвода притворился, что собирается броситься на верхний этаж.
Тот самый человек поспешно ухватил чашку с блюдечком, пригнулся и засеменил в ложу к Чэн Фэнтаю, смертельно боясь пролить чай:
– Как кстати! Зять!
Чэн Фэнтай искоса взглянул на него:
– Как кстати! Шурин!
– Столько дней вас не видел, чем же вы были заняты?
Чэн Фэнтай злорадно усмехнулся:
– А чем я могу быть занят? Занят тем, что поддерживаю актеров! А вы, почтеннейший, чем были заняты? Должно быть, тем, что прячетесь от кредиторов?
Фань Лянь недоуменно спросил:
– О чем это ты? Разве есть у меня долги?
– А если у тебя нет передо мной долгов, что же ты отворачиваешь лицо, едва завидев меня? Я уж подумал было, что твоя текстильная фабрика разорилась и теперь тебе совестно глядеть в глаза акционерам!
От услышанного Фань Лянь тут же смутился:
– А ты зачем решил кликнуть того военного, чтобы припугнуть меня! Разве ты не знаешь, что после событий восемнадцатого сентября?[60 - Имеются в виду события 18 сентября 1931 года, когда японцы подорвали железную дорогу и вторглись в Маньчжурию. Это положило начало 14-летнеи? борьбе китаи?ского народа против японскои? агрессии.] я начинаю беспокоиться при виде солдатни?
– Да разве ж ты видел солдатню восемнадцатого сентября? Ты так стремительно прискакал в Бэйпин, что и штаны не успел натянуть!
Фань Лянь похлопал его по руке:
– Ну хватит! Не говори обо мне как об изменнике родины. Смотрим спектакль! Смотрим! – И, посмеиваясь, поменял их чашки местами: – Зять, попробуй-ка моего дахунпао?[61 - Дахунпао (кит. ???) – досл. «Большой красный халат», также известен как императорский чай. Выращивают его в горах Уи, провинция Фуцзянь.], взял его с собой из дома, прекрасно сочетается с постановкой Шан-лаобаня!
Чэн Фэнтай поднял чашку и прихлебнул, решив не опускаться до уровня Фань Ляня.
Открывала представление сценка из «Чжаоцзюнь покидает пределы родины», которую Сяо Чжоуцзы репетировал столько дней. Его изящная и легкая Ван Чжаоцзюнь, одетая в белоснежную телогрейку с хлыстом в руке, сразу же обратила на себя все взгляды, очаровав зрителей свежестью и ясным взором. Воплощенная им особа обладала чистотой и бесстрашием молодости, стоило ему объявиться на сцене и застыть в картинной позе, как зрители тут же разразились восторженными криками: и потому, что он был поистине прекрасен, и потому, что они в самом деле смотрели на него. В отличие от прежних его выступлений перед пьяными стариками, где все зрители были под хмельком и лишь он один оставался трезвым, на сей раз Сяо Чжоуцзы обратил на себя пристальное внимание каждого в зале и с первой же минуты собрал одобрительные крики «Браво!». Именно это его выступление можно было назвать настоящим дебютом. Прежнее беспокойство Шан Сижуя насчет того, что он смутится перед публикой, не только не оправдалось, но Чэн Фэнтаю показалось даже, что Сяо Чжоуцзы выступал еще свободнее обычного. Изначально сильной стороной Сяо Чжоуцзы была его выразительная жестикуляция и движения, а обучение у Шан Сижуя, в котором он передал все свои секреты мастерства, закалило и отшлифовало его талант, отчего природная одаренность Сяо Чжоуцзы засияла еще ярче, и он выставил себя во всей красе перед огромной толпой. Шан Сижуй стремился к тому, чтобы жестикуляция Сяо Чжоуцзы смотрелась еще выигрышнее и он произвел бы на публику неизгладимое впечатление, чтобы о нем принялись справляться, преследовать его, ходить на каждое его представление.
Взять хоть Фань Ляня, глядя на сцену, тот рассыпался в похвалах:
– И где же Шан-лаобань отыскал этого ребенка, настоящее сокровище? Да еще скрывал его, показал нам лишь сегодня!
– Шан-лаобань еще и пожаловал ему имя, назвал Чжоу Сянъюнь. Как тебе? Хорошо?
Фань Лянь расспросил, как пишутся эти три иероглифа, и покачал головой, изумленно вздыхая:
– И в самом деле неплохо! Эта талия, просто удивительно, такая гибкость… Как по мне, он может соперничать с самим Шан-лаобанем, а ведь он такой юный, сколько ему – тринадцать или четырнадцать? Еще пара лет занятий, и он, быть может, сумеет даже превзойти Шан-лаобаня, когда достигнет его возраста. Пока трудно сказать! – Он заискивающе улыбнулся: – Вот только, зять, ты не говори этого Шан-лаобаню, Шан-лаобань человек с большими амбициями.
Чэн Фэнтай не принял его слова всерьез, но в то же время задумался: а если вдруг Сяо Чжоуцзы и впрямь когда-то превзойдет Шан Сижуя, тому наверняка непросто будет смириться с тем, что его поджимает младшее поколение, которое он сам же и наставлял. Разве не потому бесился Сыси-эр, до смерти изводя Сяо Чжоуцзы?
Все потому, что Чэн Фэнтай недостаточно хорошо узнал Шан Сижуя и глядел на него свысока. Даже шицзе Шан Сижуя из труппы «Шуйюнь», которые выросли вместе с ним, недооценивали Шан Сижуя в этом вопросе.
Когда Сяо Чжоуцзы вышел на сцену, Шан Сижуй, держа в руках грелку, наблюдал за ним из-за кулис, едва заметно кивая и бормоча себе под нос слова пьесы вслед за Сяо Чжоуцзы. Несколько молодых актеров, взглянув на сцену, тут же попались на крючок и принялись зазывать друзей за кулисы, чтобы и те посмотрели: воистину, в труппе «Шуйюнь» родилась новая звезда, эта лежащая рыбка поразительна! Кроме хозяина Шана, разве мог существовать еще человек, кто с такой ловкостью прижался бы спиной к земле, а затем пружиной вскочил на ноги, словно мышцы у него сделаны из каучука? Это привлекло Юань Лань и Шицзю, которые, набросив на себя широкие накидки, по очереди подошли, приподняли полог и устремили взгляд на сцену.
Юань Лань, понаблюдав за Сяо Чжоуцзы некоторое время, подумала про себя: «Если потом труппа “Юньси” воспользуется Сяо Чжоуцзы, чтобы бороться с труппой “Шуйюнь”, мы и в самом деле придавим камнем собственную ногу! Как бы ни был хорош Шан Сижуй, зрители всегда будут гнаться за чем-то новеньким, разве не так?»
Шицзю ясно осознавала, что этот тихоня Сяо Чжоуцзы и в самом деле непрост, донельзя возмущенная, она переглянулась с Юань Лань, и каждая подумала об одном и том же. Обе актрисы, не сговариваясь, посмотрели на Шан Сижуя, тот весь сиял от радости за другого человека, и глядеть на это было невыносимо.
Юань Лань с непринужденной улыбкой заметила:
– Ну уж не ожидала! Этот Сяо Чжоуцзы и впрямь умелец! Многообещающий талант.
Шицзю откликнулась:
– Ну конечно! Второго такого в труппе «Шуйюнь» не сыскать. Мы с тобой, две сестрицы, уже старые, руки и ноги у нас уже не те, остается полагаться лишь на нашего хозяина! – Шицзю помолчала, окинула взглядом столпившихся молодых актеров и медленно проговорила, обратившись к Шан Сижую: – Хозяин труппы! Как я посмотрю, этот Сяо Чжоуцзы обладает высоким мастерством, совсем скоро и вас догонит. А если продолжите его наставлять, то и вовсе превзойдет своего учителя! – эти слова она произнесла нерешительно, и собравшиеся актеры молча уставились на Шан Сижуя, внимательно наблюдая за выражением его лица и опасаясь, как бы тот не вспылил.
Шан Сижуй довольно закивал, не держи он в руках грелку, то и сам бы захлопал в ладоши, радости у него было столько, как будто похвалили его самого:
– И мне так кажется! И в самом деле человек, достойный того, чтобы я его наставлял!
Не будь Сяо Чжоуцзы его учеником, они не посмели бы такое ему говорить! Юань Лань и Шицзю поняли: их речи все равно что игра на цине перед быком. Закутавшись в накидки, они разошлись по своим делам, больше не разглагольствуя. Когда-то в древности богиня Нюйва?[62 - Богиня Нюйва (кит. ??) – одна из величайших богинь китайского пантеона, создала людей и спасла мир от потопа, залатав дыру в небосводе специально изготовленным для этого камнем.] сумела починить небосвод, однако где найти такого небожителя, кто наградил бы Шан Сижуя смекалкой, утраченной еще в утробе матери? Пожалуй, если однажды и в самом деле настанет тот день, когда Сяо Чжоуцзы превзойдет его, он наверняка в приподнятом настроении будет слушать представление из зала, а затем примется хвастать людям:
– Этого молодого актера я обучал еще ребенком, а сейчас он основал уже свою труппу, превзошел своего учителя!
Когда Сяо Чжоуцзы спустился со сцены, первым он увидел Шан Сижуя. С улыбкой, полной радости, тот всучил ему грелку, которую держал при себе полдня. На лбу Сяо Чжоуцзы виднелись мелкие бисеринки пота, в оцепенении приняв грелку, он не понял даже, тепло ему или же холодно, лишь спросил Шан Сижуя:
– Шан-лаобань, как я вам?
Во время выступления он думал лишь о том, как бы отдаться полностью, не подвести ни себя, ни Шан Сижуя. Но как он выступил, и сам не понимал.
Шан Сижуй обеими руками похлопал его по плечам:
– Хорошо! Чудесно! Я и в самом деле не ошибся в тебе! – А затем еще раз похлопал его что было силы: – С сегодняшнего дня ты – Чжоу Сянъюнь! Кроме меня, никто не посмеет звать тебя Сяо Чжоуцзы!
Повернувшись, он принялся мерить закулисье торжественным, под стать императору, шагом, громко хохоча, подражая манере дахуалянов, а затем забормотал себе под нос арию лаошэна?[63 - Лаошэн (кит. ??) – амплуа стариков и пожилых людей.]. Прислушавшись, можно было разобрать, что напевает он, вопреки ожиданиям, как Чжугэ Лян сидит на башне городской стены.
Сяо Лай чарующе улыбнулась Сяо Чжоуцзы, закивала ему, а затем бросилась вдогонку за Шан Сижуем, чтобы присматривать за ним. Сяо Чжоуцзы – теперь его следовало звать Чжоу Сянъюнь – переполнял восторг, внутри у него будто взрывались фейерверки счастья, глаза же были на мокром месте.
Глава 12
После выступления Чжоу Сянъюня начиналась главная часть вечера – новая пьеса Шан Сижуя «Записки о прячущемся драконе?[64 - Прячущийся дракон (кит. ??) – о скрывающемся будущем императора или непроявленном таланте.]». Нин Цзюлан кратко изложил сюжет пьесы, а молодой господин Ду Ци переписал, улучшил и доработал текст. Написание либретто и подбор музыки заняли почти два года, сам же спектакль состоял из десяти небольших актов и длился четыре часа, укладываясь в один вечер. В этом и состоял замысел Шан Сижуя касательно нововведений в опере: очистить и сократить историю, чтобы рассказать ее за один вечер от начала и до конца, а не растягивать представление, утомляя зрителей, на несколько дней, – это озарение пришло к нему после просмотра западных фильмов.
Императора в пьесе с восемнадцати до сорока-пятидесяти лет играл сам Шан Сижуй, и это было вызовом не только его голосу, но и актерскому мастерству. Когда восемнадцатилетний император ступал на сцену, он упражнялся с мечом в императорском саду Юйхуаюань?[65 - Сад Юйхуаюань (кит. ???) – императорский сад в Запретном городе Пекина.] в ярко-желтом парадном платье, с густыми бровями и большими глазами; весь горящий отвагой, он пел о своем стремлении очистить страну, обликом напоминая молодого рыцаря. Он проговорил:
Сияет меч под лунным светом, скользя по шелку желтому,
Взглянув назад, огонь свечей я вижу, что пылают в прошлом,
И сизой дымкой вдруг опустится туман,
Железным обручем раскинувшись по рекам и горам!
Чэн Фэнтаю показалось, что голос Шан Сижуя, проскользнув по его позвонкам, устремился прямиком к макушке, обратившись горячим источником, отчего кожа на голове у него занемела. Он тихонечко вздрогнул, хрипло выдохнул, и ему стало так хорошо, будто он целиком погрузился в обжигающую ванну.
Фань Лянь захлопал в ладоши:
– За эти два года я уж привык, что Шан-лаобань исполняет дань, и все же шэнов он поет убийственно хорошо! И это еще куньцюй, будь то пекинская опера, он мог бы дать голосу еще больше воли!
Всем известно, что в Пинъяне Шан Сижуй прославился, исполняя амплуа ушэн?[66 - Ушэн (кит. ??) – герой-воин, молодой мужчина, прекрасно владеющий боевыми искусствами.], однако после приезда в Бэйпин сосредоточился на ролях цинъи, благородных девиц, и сяодань, славой своей почти затмил небеса, так что публика мало-помалу и позабыла, насколько многогранны его таланты, насколько он непревзойден во всех амплуа.
Внизу, где располагались сидячие места, вдруг раздался звон бьющейся фарфоровой посуды, несколько заносчивых нахалов в коротких куртках вскочили со своих мест, засучив рукава и готовясь ринуться в драку. Они начали переворачивать стулья и браниться, кидая объедки фруктов и шелуху от семечек на сцену. Однако оттого, что сцена находилась далеко от партера, угодили они в сидящих впереди зрителей, посеяв смуту в зале и взбаламутив всех зрителей.
– Эй! Убирайся-ка! Убирайся!
– Чтоб тебя..! Что за дрянь ты исполняешь!
– Проститутка, торгует своим задом! Вали со сцены!
Случилось то, с чем они пытались бороться. Голоса выдали зачинщиков, стало ясно, что это не простые страстные театралы, борющиеся с оригинальностью Шан Сижуя, а его товарищи по «грушевому саду», решившие подставить ему подножку. Шан Сижуй только открыл рот, не успел спеть еще и пары фраз, где же ему успеть опротиветь зрителям? Коллеги Шан Сижуя затесались среди зрителей и решили подорвать его авторитет, прежде чем зал разразится первыми восторженными криками.
Чэн Фэнтай подумал, что этим людям жизнь не мила, раз они смеют безобразничать в присутствии солдат командующего Цао. Насколько же велика их ненависть к Шан Сижую! Нахмурив брови, он показал рукой вниз. Командир Ли давно уже стоял, вытянув шею в ожидании его приказа, и в этот миг вдруг заметил, что и жест Чэн Фэнтая, и его облик напоминали их молодого маршала, старшего сына командующего Цао. Хоть эти двое и не были связаны по крови, но вот уж и правда, «сыновья походят на дядюшек по матери».
Несколько смутьянов могучего телосложения оказались городскими хулиганами, которые без дела слоняются по улицам, владея парой приемчиков шаолиньской школы бокса, но вовсе не были отчаянными головорезами. Они заранее выяснили, что командующего Цао на представлении не будет и это прекрасная возможность учинить скандал. Если затесаться в толпе, солдатня не станет утихомиривать их из страха навредить зрителям, и у хулиганов будет немного времени, чтобы устроить смуту. Да они и не собирались вовсе выбегать на сцену и кого-то избивать или срывать представление – лишь побраниться всласть да поднять шум, чтобы пристыдить Шан Сижуя и опозорить его новую пьесу.
Стоящие за кулисами наблюдали за происходящим в бессильном волнении, их обжигала нестерпимая тревога. Юань Лань и Шицзю тоже поняли, что это происки коллег, и яростно обсуждали, какая из школ могла за этим стоять, готовясь разоблачить врага и отплатить ему око за око. Ду Ци цветисто поносил их матушек и предков – нечасто встретишь культурного человека, владеющего столь грязным языком. Сяо Лай вцепилась в занавес, вся превратившись в комочек нервов. Сколько подобных стычек она прошла, и всякий раз душа ее тревожилась безмерно. А что тогда чувствуют актеры на сцене! Столько пота и крови они вложили в это представление, и если оно провалится из-за каких-то подонков, сколько боли это принесет! Она обернулась к Сяо Чжоуцзы, лицо которого исказилось страхом, и похлопала его по тыльной стороне руки:
– Не бойся. Шан-лаобань уже много раз видел подобное.
Юань Сяоди, стоя подле Юй Цин, тихим голосом успокаивал ее:
– Шан Сижуй – человек, разбирающийся в своем деле и умный, пока он не остановит представление, поражением это считаться не может!
Повернув голову, Юй Цин одарила его натянутой улыбкой, но смятение ее не покидало.
Шан Сижуй все же был Шан Сижуем, он недаром заслужил благосклонность Юань Сяоди и не подвел надежд остальных. В этой скверной ситуации, когда все зрители в зале начали за него волноваться, он прочистил горло и переглянулся с дядюшкой Ли, мастером игры на хуцине, пребывающем в его единоличном распоряжении. Дядюшка Ли хоть и не знал, какое чудо собирается сотворить Шан Сижуй, но по его взгляду все понял, махнул рукой другим аккомпаниаторам, чтобы те прекратили играть, а сам приготовился следить за каждым движением Шан Сижуя. Он знал, что тот собирается отойти от либретто, по счастью, в этой сцене он выступал один и мог не бояться, что другой актер не подхватит его слов. Однако хуцинь должен быть наготове, чтобы следовать за Шан Сижуем: если он хорошо исполнит эту арию, представление можно считать удавшимся. Если же Шан Сижуй оплошает, дядюшка Ли не оставит его позориться в одиночестве, а как сможет прикроет его недостатки, чтобы хоть чем-то улучшить его положение.
Дядюшка Ли, надежный товарищ Шан Сижуя, понимал его без слов. Некогда он блистал в артистических кругах, однако сейчас предпочитал не говорить о своем удивительном прошлом, история его прервалась вместе со сгинувшей с лица земли императорской династией. Сейчас же писалась история Шан Сижуя. Однако дядюшка Ли ясно видел в Шан Сижуе образы прошлого – легендарные, ослепительные и самобытные, нанизанные на сменяющие одну за одной династии. Шан Сижуй расцветил прежде черно-белые образы, пронзив былое снопом света, и помутневшие от старости глаза дядюшки Ли обожгла жгучая боль – это были подступившие от тоски слезы.
Шан Сижуй рвано вздохнул, меч в его руке сверкнул ясным блеском, будто заискрившись от столкновения с другим мечом. Повернувшись, он принялся исполнять акробатические фигуры, порхая в воздухе, клинок его серебрился хрустально-чистым сиянием в огнях ламп, двигался он так быстро, словно обратился пеленой света, которая поглотила его фигуру. Виднелось лишь ярко-желтое пятно, он был быстр и стремителен, как встревоженный лебедь. Движения его несколько напоминали танец Юй Цзи?[67 - Юй Цзи (кит. ??) – возлюбленная наложница генерала Сян Юя, которыи? провозгласил себя правителем западного Чу. История их любви легла в основу оперы «Прощаи?, моя наложница». По преданиям, прекрасно обращалась с мечом.] с мечом, однако ощущались в них несвойственные для сцены сила и свирепость, как будто меч его и в самом деле жаждал отведать крови.
Зрители невольно замерли, в оцепенении таращась на сцену, не в силах реагировать. Кто бы мог подумать, что Шан Сижуй, выступающий сегодня в роли цзиньшэна, вдруг примется фехтовать со всей страстью, да еще и сделает это так убедительно? Зрителям внизу казалось, что они ощущают дуновение от взмахов его меча, их обдавало холодом. Многие из них впервые видели, как Шан Сижуй владеет мечом. Его грим, одеяния и украшения, арии и жестикуляция резко отличались от знакомого им Шан Сижуя, да еще этот танец с мечом, от которого ветер задувал в ушах. Они не могли поверить, что на сцене тот самый Шан Сижуй, хорошо известный им первый актер амплуа дань во всем Бэйпине, и невольно пораскрывали рты, вытаращили глаза, не смея и моргнуть.
Юй Цин и Юань Сяоди глядели на него в остолбенении из-за кулис. Ду Ци хлопал в ладоши и рассыпался в похвалах:
