* * *
Шиповнику Феликс позвонил из машины, когда ехал от дома Орлика в «Манеж». Вчера, разумеется, тоже звонил, доложил, как добрался и устроился, сейчас же рассказал о мёртвом ювелире и его связи с делом Кости Кочергина. В конце доклада не забыл поделиться сомнениями:
– Слишком гладко, Егор Петрович. Преступление старое, следы наверняка заметали надёжно, несколько лет царила тишина, но всё рассыпалось, как по щелчку. Мы ведь не по следу идём, а улики лопатой в мешок собираем.
– Согласен, – отозвался Шиповник. – Будем надеяться, что токсикология покажет что-нибудь интересное, тогда будет за что зацепиться.
– Будем, – согласился Вербин. – Если в естественной смерти Орлика возникнут сомнения, мне станет проще.
– Тебе уже сказали, что преступник найден, а значит, ты можешь ехать домой? – понял Шиповник.
– Пока – в шутку. Но если вы скажете…
– Ты знаешь, что я могу тебе сказать: ищи преступника.
– Спасибо, Егор Петрович.
– Ждал чего-то иного?
– Никак нет.
– Вот и хорошо. – Подполковник помолчал. – Коллеги что-нибудь узнали о Чуваеве?
Учитывая, что последним местом жительства убитого значился Санкт-Петербург, москвичи направили запрос Гордееву, который вчера вечером сбросил информацию Феликсу.
– Родился в Таджикской ССР, отец был преподавателем в университете, мать – врач. Во время погромов в тысяча девятьсот девяностом семья бежала в Омск, а ещё через несколько лет эмигрировали в Германию, поскольку мать Чуваева – этническая немка. Но все они сделали себе двойное гражданство. Затем Чуваев объявился в Санкт-Петербурге, купил квартиру, довольно долго жил в городе, а потом снова стал мотаться и жить на две страны.
– То есть почти такой же закрытый, как Абедалониум, – отметил Шиповник.
– Совершенно верно, – поддержал начальника Феликс. – И у нас нет никакой информации о том, что в прошлом Чуваева была художественная школа.
– Это ни о чём не говорит.
– Согласен, Егор Петрович, тем более что среди вещей Чуваева коллеги обнаружили альбом с карандашными набросками и сами карандаши.
– Вот видишь!
– Но лучше бы они нашли диплом выпускника художественной школы. Или Академии художеств.
– Педант.
– Раньше вы называли меня перфекционистом.
– Время идёт, всё меняется. Что с альбомом?
– На экспертизе. И я жду, сообщат ли немцы о возможном художественном прошлом Чуваева.
– А до тех пор ты не называешь его Абедалониумом, – усмехнулся Шиповник.
– Не могу.
– Представляю, как на тебя питерские злятся.
– Немного есть, – не стал скрывать Феликс.
– Как они тебе?
– Никита хорошо отрабатывает, грамотно. Считает, что Орлик не одиночка, а действовала – или действует – группа педофилов, и хочет их взять.
– А ты чем занимаешься?
– Думаю.
– И тем ещё больше раздражаешь руководство?
– Побойтесь бога, Егор Петрович, я с ними только познакомился.
– После первого знакомства ты особенно сильно раздражаешь. Потом наступает привыкание.
– Вам ли не знать…
– Что ты сказал?
– Никита передаёт большой привет.
– И ему передавай. – Фразы Шиповника стали рублеными, чувствовалось, что мысленно он уже вернулся к текущим делам. – У тебя сейчас какие планы?
– Иду на выставку, – ответил Вербин, который как раз притормозил у освобождающегося парковочного места.
– Ах, да, ты же в культурной столице.
– Так точно.
– Смотри не стань искусствоведом.
– Пока не звали, но если вы дадите разрешение…
– Всё, – отрезал Шиповник. – До завтра. – И положил трубку.
///
И даже не пошутил о том, через какое столпотворение предстоит пройти Вербину. Хотя наверняка догадывался, что сейчас творилось у «Манежа» – об этом не забывали упоминать в репортажах. Скандал, пресс-конференция и, разумеется, ужасная находка в Куммолово подняли интерес к персональной выставке Абедалониума на невероятную высоту. Посетители шли нескончаемым потоком, но первым у «Манежа» их встречал пикет активистов, требующих прекратить демонстрацию «Демона скучающего». Пикет небольшой, но громкий – активисты получили разрешение использовать усилитель и без отдыха призывали петербуржцев отказаться от посещения выставки, стоя под очень большим плакатом с перечёркнутым красными линиями изображением картины.
Но то – активисты.
Людей же было так много, что полиции пришлось огородить часть Исаакиевской площади и запускать любителей искусства в «Манеж» группами, и чтобы попасть внутрь, требовалось отстоять не менее двух часов. Однако Никита дал Вербину номер «волшебного» телефона, позвонив по которому и представившись, Феликс прошёл на выставку через служебный вход. Узнал, что «заместитель директора освободится через четверть часа», поблагодарил за предложенный кофе и попросил показать «Мальчика нет».
И оказался в битком набитом зале. Душном, поскольку вентиляция не справлялась, и шумном, поскольку люди приходили не только посмотреть на скандальное полотно, но и обсудить, действительно ли Абедалониум причастен к исчезновению мальчика? Или это невероятное совпадение? Или Абедалониум знает, кто похитил мальчика, но по каким-то причинам вынужден молчать? И вообще: куда смотрит полиция? Обсудить всё это можно было где угодно, но рядом с картиной обмен впечатлениями становился особенно эмоциональным. Рядом с картиной, с которой на шумных посетителей «Манежа» смотрел напуганный рыжий мальчишка. Страшно напуганный – это Вербин понял, едва взглянув на полотно. И не согласился со словами искусствоведов и критиков, уверявших, что «Абедалониум мастерски передал владеющий мальчиком ужас». Нет. Абедалониум гениально выплеснул переживаемый ребёнком кошмар на зрителей, но почувствовать это можно было только стоя рядом. Только глядя на картину.
Большое полотно было сознательно затемнено, лишь в центре – голова и плечи рыжего парнишки лет двенадцати. В левой руке свеча, правая опущена. Мальчик смотрит на людей, но не из окна, не с противоположного конца неосвещённой комнаты – он смотрит из подпола. Или из колодца. Да, теперь все знают, что из колодца. И ты понимаешь, что с этим колодцем что-то не так. Даже не понимаешь – ощущаешь. Всё глубже и глубже ощущаешь, что узкий колодец – это могила. И ты проваливаешься в неё, теряя равновесие здесь – в реальности. Вздрагивая здесь – в реальности. Обжигаешься об огонёк свечи – единственное, что отделяет тебя от мальчика, потому что мальчик смотрит на тебя с Той Стороны. Ведь мальчика уже нет. И прошёл он за грань в таком кошмаре, что зубы начинают стучать. У тебя. В реальности. И тебя потряхивает. И ты смотришь на свечу и вдруг начинаешь верить, что её свет будет гореть мальчику вечно. Начинаешь хотеть этого, потому что свет – это всё, что у него теперь есть.
Всё остальное отняли…
И ты снова вздрагиваешь. И, возможно, делаешь шаг назад, стряхивая наваждение, понимая, что побывал на Той Стороне. Смотришь мальчику в глаза – через пламя свечи – и продолжаешь слышать его рассказ: о том, как он оказался на Той Стороне; о том, что ему пришлось пережить; о том, как он любит тех, кто продолжает его искать. И тех, кто продолжает надеяться.
– Невозможно не почувствовать, да? – очень тихо спросил подошедший заместитель директора «Манежа». Молодой, лет тридцати, мужчина в синем костюме и синей рубашке.
– Требуется вникнуть, – в тон ему ответил Вербин.
– Некоторые боятся.
– Я их понимаю. Это очень страшная картина.
– Если знать подоплёку.
– Если знать подоплёку, она щекочет нервы и вызывает желание поговорить. – Вербин коротким жестом указал на посетителей, и заместитель директора с пониманием улыбнулся. С грустным пониманием. – А если отбросить все мысли о подоплёке, картина навевает ужас. Она ведь показывает Ту Сторону. – Пауза. – Через пламя свечи.
Несколько мгновений заместитель директора молчал, а потом снова неловко улыбнулся:
– Простите моё замешательство, просто… Просто вы не похожи на ценителя. Только без обид.
– Никаких обид, – улыбнулся в ответ Феликс. – Я совсем не ценитель, я просто один из тех ребят, для которых Абедалониум пишет картины.
Замешательство усилилось. И чтобы разрядить обстановку, Вербин протянул руку:
– Феликс.
– Владимир. – Мужчина ответил на рукопожатие. – Как вам выставка?
– Пока я побывал только в этом зале, но впечатление она производит сильное. Вы правы, Владимир, я не большой любитель живописи, не часто выбираюсь на выставки и впервые вижу работы Абедалониума живьём, но хочу сказать, что теперь понимаю…
– Почему он так знаменит?
– Да.
– Всё так, Феликс, каждая работа Абедалониума задевает за живое. Поэтому он всемирно известный художник. – Это определение Владимир произнёс без пиетета, и не равнодушным чиновничьим тоном, а с искренним уважением к мастеру и его работам. – И я уверен, что Абедалониум вскоре сделает заявление, в котором объяснит происходящее. – Владимир внимательно посмотрел на Феликса, надеясь услышать подтверждение своих слов, но был разочарован.
– Мне бы вашу уверенность, – вздохнул Вербин.
– Вы считаете Абедалониума преступником?! – не сдержался Владимир.
Так не сдержался, что привлёк внимание окружающих. На них стали оглядываться любители живописи, что заставило молодого человека кашлянуть и предложить Феликсу пройти «за кулисы».
– Может, кофе?
– Нет, спасибо. – Вербин ободряюще улыбнулся. – Что же касается вашего вопроса, то нет, не считаю.
– Спасибо.
Однако обрадовался Владимир рано.
– Я назову преступником того, на кого укажут неопровержимые улики.
– Понятно. – Молодой человек вздохнул и посмотрел на часы. – Простите, Феликс, но выставка привлекла внимание, к нам потоком идут важные гости, которых мне приходится встречать… – Следующей фразой он явно хотел сообщить о недостатке времени, но неожиданно поменял решение: – Знаете, мы хотим продлить выставку.
– И правильно, – поддержал Владимира Вербин.
– Вы так считаете? А то мы уже наслушались разных… мнений.
– Я думаю, работы Абедалониума заслуживают того, чтобы их увидело как можно больше людей.
– Спасибо.
– Это всего лишь моё мнение. – Феликс почесал кончик носа. – Владимир, я понимаю вашу загруженность, поэтому ещё пара вопросов, и мы расстанемся.
– Конечно. – Заместитель директора приободрился. – Я слушаю.
– Кто занимается выставкой в отсутствие Даниэля Кранта? Вы? – Вербин понимал, что вопрос может показаться слишком общим, поэтому уточнил: – Я имею в виду оперативное управление.
– Я в том числе, – кивнул Владимир. – Но мы с Даниэлем отвечаем за техническую сторону, включая юридические моменты. Что же касается творческой стороны, то у выставки есть куратор, выбранный, простите, выбранная лично Абедалониумом.
– Как интересно.
– Так положено – у каждой выставки есть куратор. Обычно это известный искусствовед, опытный и уважаемый. Но для выставки такого художника, как Абедалониум, даже этого недостаточно, предполагалось, что курировать её будет авторитетная, значимая, имеющая серьёзный вес персона. Мы подготовили список кандидатов, поверьте, очень короткий, но очень яркий, сильный список. Однако, к нашему огромному удивлению, Абедалониум написал, что курировать его выставку должна молодая художница Лидия Дабре.
– Абедалониум сам её выбрал?
– Именно так, – подтвердил заместитель директора. – Указания были весьма чёткими и недвусмысленными. А поскольку они стали единственным условием, которое Абедалониум выдвинул городу, нам пришлось согласиться. – Владимир поморщился. Возможно, припоминая последовавшие события. – Не буду скрывать – мы оказались в двусмысленном положении. Случился небольшой скандал, первый связанный с этой выставкой, но получивший огласку исключительно внутри творческого цеха. Как вы наверняка догадываетесь, многие заслуженные и весьма авторитетные люди искусства почли бы за честь стать куратором выставки всемирно известного художника. А многие, увы, не сомневались в том, что станут именно они. – На этот раз Владимир поморщился сильнее. – Поэтому назначение Лидии было воспринято почти как оскорбление. Мне пришлось пережить несколько неприятных разговоров, я почти поссорился с несколькими весьма заслуженными людьми, но к счастью… – Владимир сбился. – Ну, то есть вы понимаете, что я это образно… Так вот, к счастью, разразившийся скандал помог мне вывернуться из весьма неприятной ситуации, в которую меня загнал Абедалониум. Сильно помог. Теперь все эти уважаемые люди очень рады, что не стали кураторами выставки. А Лидии приходится делать хорошую мину при плохой игре.
– Вы можете нас познакомить?
– С Лидией?
– Да.
– Конечно. Она должна быть здесь.
Владимир ещё раз посмотрел на часы и быстро провёл Феликса в один из служебных кабинетов. Постучал, а получив разрешение, открыл дверь:
– Прошу.
И Вербин первым шагнул в комнату. И почти сразу остановился, присматриваясь.
Он ожидал увидеть современную художницу, как охарактеризовал Лидию Владимир, и, как позже признался себе, пребывал во власти штампов: в представлении Феликса современная художница должна была носить бесформенный, изрядно растянутый свитер крупной вязки, курить и говорить хрипло. Или носить яркую, вызывающую одежду с нарочито несочетающимися деталями и крупной бижутерией; ну и татуировки, конечно, куда без них?
Но он ошибся.
В кабинете Вербин увидел стройную женщину лет тридцати – тридцати двух, не более, облачённую в элегантный брючный костюм, белый топ с довольно большим, но не выходящим за рамки приличий вырезом и туфли на высоких каблуках. Короткие тёмные волосы гладко зачёсаны, большие серые глаза прячутся за тонкими стёклами очков в изящной оправе, макияж лёгкий, подчёркивающий, но не броский, создающий впечатление, что его нет и женщина выглядит так, как она выглядит, лишь благодаря природной красоте.
