Пиздец, никогда меня не покидающий.
– Не закурил?
– И даже не планирую, – усмехаюсь.
– Здоровье бережешь?
– Нет. Не вижу никакого смысла его беречь…
– Это почему вдруг? – Давид тянется за пепельницей.
С интересом на меня посматривает.
Сибирь будто бы оживила его до блеска в глазах. А может, всему виной алкоголь?..
– Почему офицер советской разведки не собирается следить за своим здоровьем? – иронизирует.
– Здесь все просто. Моя жизнь – служба, а служба – моя жизнь. Если эти нитки оборвутся, то вместе. Неразрывная конструкция. Думаю, вряд ли я умру от рака легких, скорее всего, это будет вражеская пуля или минное поле. В худшем случае – плен. Но ты наши инструкции знаешь…
– Не в первый раз от тебя это слышу. Мне жаль, Ренат, – становится задумчивым.
– Не выношу запаха табака, но тебя уважаю, Давид. Поэтому терплю, но ворчу, как старая, сварливая жена! – отшучиваюсь и тяну другу руку.
Литвинов отвечает на рукопожатие и, откинувшись на спинку кресла, молча курит.
Я, почесывая подбородок, пялюсь прямо перед собой. Постройки на участке расположены так, что с высокой террасы открывается отличный вид на беседку, где резвится молодежь.
Как на ладони.
Полуголая Литвинова в безвкусном легкомысленном костюмчике танцует с четвертым кавалером. Судя по тому, как тесно к нему прижимается, девчонка уже нетрезва.
– Весело у них.
– Пусть отдыхают. Я всех проверил. Все чистые.
– И поляков пробил?
– А ты в курсе про поляков? – искренне удивляется.
Я отстраненно киваю.
– Был повод познакомиться.
– Это обычные студенты. Я проверил.
– Вот и отлично.
Откашливаюсь, потому что если родного отца все устраивает, то это совершенно не мое дело.
– А что с «Магнолией»?.. – вдруг вспоминает. – Ты собрал команду?
– Можно сказать и так.
– Кого ангажировал Василий Георгиевич?
– Следственный комитет выделил две боевые единицы, – без особого энтузиазма сообщаю. – Правда, один патрон холостой и бесполезный. Майор Майя Синицына…
Взгляд Давида становится цепким. Приблизившись, частит:
– Будь осторожен, Ренат. Старый хрыч не очень чистоплотен, и его сотрудники могут представлять его личные интересы. Особенно баба…
– Странно. А он тебе привет передавал, – усмехаюсь.
– Пошел он на хуй, – ни с того ни с сего злится Литвинов, снова закуривая. – Мне его привет, что в Сибири кабриолет.
– Ай-ай-ай. Значит, не любишь генерал-майора?..
– Я в своей жизни, Ренат, люблю только Родину и дочь. Вторую люблю осторожно, вполголоса, чтобы не испортить. Молодежь сейчас такая пошла, один бред на уме. Наркота, бабки и полное отсутствие каких-либо общепризнанных ориентиров. Для них Родина – это хоккейный клуб в молодежке.
– Не слышал о таком.
Я снова прицельно смотрю на отдыхающих.
Литвинова куда-то исчезла. В беседке осталась только та девица с фиолетовой башкой. Стало быть, на самом деле за подругу вступилась в банке.
В своей жизни я привык полагаться на собственное представление о людях, но вот о дочери друга составить какое-то определенное мнение сложно.
Она безусловно красива и сексуальна. Я отчасти даже понимаю Давида с его нереальной любовью к Марине. Если они с дочерью похожи, то после женщины с такой яркой внешностью сложно найти кого-то хотя бы отдаленно ее напоминающего.
Вот только как в одном человеке уживаются грязная порочность и чистая душа, чтобы писать такие стихи?
Разнузданность и… внутренняя сила, чтобы встать на смерть, защищая подругу?
Либо я чего-то не понимаю, либо яблоко, глянцевое зеленое яблоко… просто червивое?
Так ведь тоже бывает.
Телефон в кармане брюк вибрирует.
– Я сейчас подойду, – киваю Давиду и направляюсь в дом.
По пути отвечаю на сообщение Лунева.
В туалет захожу без стука. Первая реакция – замираю с мобилой в руках, потому что прямо передо мной зрелище что надо.
– Извини, – оборачивается Эмилия.
Вида своего вообще не стесняется. В целом как и в прошлый раз, когда я застал ее и поляков в квартире.
– Шампанское на себя пролила…
Наши взгляды сталкиваются в отражении зеркала. Всего на секунду, потому что сейчас меня привлекают не бирюзовые глаза, а упругий зад в тонких белых трусах, которые я называю так чисто номинально. По факту от трусов там только резинка.
Тонкая, словно прут, поясница, гибкий позвоночник, изящно выпирающие лопатки, высокая шея. И эта загорелая, увлажненная, упругая кожа, которой, как ни крути, даже в двадцать пять я уже ни у одной самой ухоженной бабы не видел.
– Оденься, – говорю ей тихо, прикрывая за собой дверь.
– А может, я не хочу? – Эмилия разворачивается, и вид спереди тоже не разочаровывает.
Вид, откровенно говоря, восхищает.
На наглом лице полное непослушание и детский восторг от того, что она творит.
Дура дурой!..
Организм напоминает, что ничто мужское мне не чуждо. Тест на импотенцию пройден за тринадцать секунд, в штанах становится некомфортно, одновременно хочется отлить и трахаться.
Сходил в туалет, твою мать.
Спрятав телефон в карман брюк, снимаю махровый халат с крючка и приближаюсь к девчонке. Закутываю от греха подальше.
Я сам сейчас грех.
– Сходи, переоденься, – говорю, заглядывая в темнеющие глаза. Вроде трезвая. – Так не выходи.
– Я вам совсем-совсем не нравлюсь? – она доверчиво на меня смотрит и впивается пальцами в ладони.
– Ты… милая.
– Милая? – возмущенно морщится.
– Красавица, – сдавленно смеюсь, затягивая потуже пояс халата. – Но тебе лучше продолжить изучать этот мир со сверстниками, Эмилия. И еще раз с днем рождения.
– А… ок, – она сумасбродно кивает и пытается меня оттолкнуть. – Я все поняла. Будем изучать.
Психует.
Отхожу в сторону и жду, когда она хлопнет дверью.
– Истеричка маленькая, – ворчу под нос.
После того как возвращаюсь на террасу, решаю, что пора уезжать.
К черту.
Да и темнеет…
– Лунев позвонил. Они сегодня в полях, я тоже поеду.
– А… ну давай, Ренат Булатович. Спасибо, что заглянул. Приятно было…
– Взаимно, – забираю со столика ключи. – Осторожнее с сибирячками, Давид. Они суровее, чем кажутся…
Смеется.
Прощаемся.
Я направляюсь к калитке, игнорируя музыку, доносящуюся из беседки, а оказавшись за территорией, слышу несколько мужских голосов. Неподалеку от машины.
Глава 17. Эмилия
Придерживая полы халата, взмываю по лестнице. В свою комнату, где хоть ненадолго смогу побыть одна. Сердце бьется как ненормальное.
Просто не могу поверить, что позволила себе такое поведение. Но тут же нахожу оправдание.
Все просто.
Чисто инстинктивно мне хочется, чтобы Ренат увидел во мне женщину, а не маленькую неопытную девочку. Ведь такая – забитая, раненая мышка с большими глазами – ему точно не зашла. Он даже на мой поцелуй не ответил.
Снимаю с вешалки еще одно приготовленное для сегодняшнего вечера платье – шелковое, кремового цвета, тоже максимально короткое, на тонких бретельках и с открытой примерно до середины спиной.
Меняю босоножки на высокие лодочки и решаю сменить прическу. Убираю шпильки и распускаю хвост. Все неровные пряди вытягиваю утюжком, губы подкрашиваю карандашом оттенка пыльной розы.
Несусь вниз и замираю перед выходом.
Когда вижу, что заветное кресло на веранде опустело, страшно раздражаюсь.
– Аскеров уже уехал, пап?..
– А тебе какое дело? – прищуривается.
Сегодня день моего девятнадцатилетия, а я, вместо того чтобы пить игристое с друзьями, нервничаю и весь вечер выискиваю взглядом всегда серьезного друга отца. Они, вообще, похожи. Оба умные, волевые, сдержанные. Будто на Лубянке их только этому и учат: отключать сердце и не чувствовать ничего.
– Не вздумай опозорить меня, Эмилия. Удавлю. Своими руками удавлю. Я таких дурочек, как ты, у Рената столько видел, пальцев пересчитать не хватит. Сначала слюни пускают, потом слезы льют. Результат всегда один.
Моя жизнь камнем летит ко дну, но тут же, отталкиваясь от него, расцветает новыми сочными красками. Все еще задыхаясь от неосознанной ревности, читаю уведомление.
Каждое слово от Рената разжигает огонь в груди все сильнее.
«Хочу пригласить тебя на ужин, Эмилия. Сейчас».
Сбегаю по лестнице и направляюсь к беседке.
В сердце горят и обжигают сразу все составляющие: злость за «дурочек, которых пальцев пересчитать не хватит», какое-то странное предвкушение, покалывающее низ живота, стыд и страх перед отцом.
Боже…
«У меня гости»,– отвечаю, чуть подумав.
