Сам не замечаю, как карандаш в руке раскалывается пополам.
– Ренат Булатович, – отвлекает следачка Синицына. – Давайте я сама тут закончу?
– Закончи, будь добра, – киваю и, бросив остатки карандаша на стол, выхожу в коридор.
Дернув оконную ручку, дышу свежим воздухом, повторяя про себя: злость порождает злость. В воспитании детей, увы, как в арифметике, где минус на минус дает плюс, не получается. Чаще всего ребенок – полное отражение достоинств и пороков родителей, поэтому я как-то давно и четко решил, что детей у меня никогда не будет.
Жаль, что люди, сидящие в допросной, в свое время не последовали моему примеру. Испоганили жизнь парню.
Кстати, о молодежи…
Достав телефон из кармана брюк, набираю своему специалисту по кибербезопасности.
– Привет, начальник.
– Айк, добрый день. Недели две назад пробивали номер Черепанова Семена. Помнишь такого?
– А… помню-помню, тот, что по биллингу в Воронеже нашелся.
– Давай еще раз попробуем, может, изменилось чего?
– Сейчас-сейчас…
В трубке слышится стук клавиатуры и писк.
– Так, на данный момент… ресторан «Италия-Италия», Москва, Ренат. Судя по всему, там, но допускаю, что может быть погрешность. Глушим, сами себе работу усложняем, – ворчит.
– Понял. Спасибо за информацию.
До нужного места добираюсь сравнительно быстро. Обычная забегаловка, но явно с претензией на что-то большее. Администратора миную, засветив корочку. За мной не следует, все понимает.
Быстрым шагом иду по темному залу.
– Добрый вечер, – хмуро здороваюсь, с грохотом отодвигая свободный стул.
– Здравствуйте, – чуть высокомерно отвечает девица. – А вы кто?
Черепанов молчит, а его затравленный взгляд мечется по помещению, словно пытаясь найти выход. У щенка ни характера, ни силы, ни наглости, поэтому он трусливо просит:
– Настя, сходи пока в туалет.
– Не хочу.
– Сходи, – психует и краснеет.
Девица с недовольным видом поднимается. Я же не свожу взгляда с пацана. Под его правым глазом замазанный фингал, но даже он не вызывает во мне никакого чувства вины.
Ни капли.
Я бы сделал это опять. Уверен, в моменте снова бы накрыло, только сейчас еще сильнее, учитывая, что я лично убедился – все, что было сказано возле моей машины в тот вечер, оказалось враньем.
– Что вам от меня надо?
Положив ладонь на белоснежную скатерть, перебираю пальцами и молчу. Этот старый прием превращает пацана в дрожащего скунса и заставляет оправдываться.
– Я ведь извинился перед Эмилией, признался, что перебрал. Она ответила: без проблем.
– Рассказал ей, какую ахинею ты нес?.. – удивляюсь.
– Нет, конечно. Я же не идиот!
Морщусь, давая понять, что вот в этом сильно сомневаюсь.
– Надеюсь, ты понимаешь, что подобное впредь не должно повториться?
– Ну, конечно, – его голос дрожит. – Я свалил из Москвы на следующее утро. Все боялся, что вы или Давид Андреевич меня искать будете. А как вернулся, перед всеми извинился, пацанам рассказал, что все это неправда. Не было у нас с Эми никогда группового секса. Вообще секса не было, мы же друзья. Типа братаны. И повторять в ее днюху я ничего не собирался, тем более без ее согласия. Это… все… мои фантазии.
Блядь.
Внутренности подгорают. Покачав головой, раздумываю, что с этим делать. Его нелепое вранье могло вдохновить остальных, по сути так же, как вдохновило меня. Кто-то бы точно повелся. О последствиях думать крайне неприятно.
– Надеюсь, вы больше не будете меня преследовать. Я просто перебухал.
– Не буду, – соглашаюсь. – Но ты выполнишь два моих условия.
– Все что угодно! – с облегчением произносит.
– С Эмилией Литвиновой ты больше не общаешься.
– Это будет сложно ей объяснить…
– Как есть, – развожу руками. – Врать ты умеешь.
– А второе? – прищуривается.
– Общественные исправительные работы. Сроком на месяц.
– Что? – оскорбляется.
– Ты слышал. Сразу скажу: лучше не отлынивать и трудится на совесть.
Шумно дышит, но молчит – значит, не возражает.
– Вот и отлично, – киваю, хлопая его по плечу. – С тобой свяжутся.
Домой возвращаюсь ближе к полуночи.
Ноги несут в бар: выпить чего-нибудь, утихомирить мозги. Невозможно двадцать четыре на семь только о работе думать. Просто невозможно, потому что напряженная система всегда дает сбой. Чтобы привычное хладнокровие и четкость мыслей вернулись, обычно помогает спорт, алкоголь в умеренных дозах и секс.
Планы, связанные с ночным баром, рушит летняя гроза, неожиданно устроившая на московском небе громы и молнии. Начинается она, когда я только выезжаю с одного из объектов, и, кажется, заканчиваться скоро не планирует.
Пока добираюсь до подъезда, успеваю хорошенько вымокнуть. Отряхиваясь и прохлопывая карманы пиджака в поисках ключей, подхожу к квартире. Боковым зрением замечаю движение на лестничной площадке пролетом выше.
Разворачиваюсь и хмурюсь.
– Ты что здесь делаешь? – грубовато спрашиваю, сжимая связку в ладони.
Литвинова сбрасывает длинные ноги с подоконника, нацепляет шлепки, одергивает короткий джинсовый сарафан и хватает объемную сумку, которая тут же валится на пол со всем содержимым.
– Блин, – раздраженно отбрасывает мокрые волосы за плечо.
Кажется, это надолго.
Стираю с лица остатки дождя и ни хрена не понимаю.
Присев, она начинает закидывать обратно какие-то флакончики, документы, телефон, а я молча наблюдаю за ней до тех пор, пока не слышу редкие всхлипы.
Блядь.
– Ты можешь сказать, что у тебя произошло?
Повесив сумку на плечо, Эмилия вихрем слетает по лестнице и… бросается мне на грудь. Обвивает руками, проникая под пиджак, а кажется, что под кожу.
И… рыдает.
Холодная вся, промокшая, дрожащая.
Выдохнув, кладу свободную ладонь на узкую поясницу и прикрываю глаза. Наказание какое-то. Мыслительный процесс включается. Что у нее произошло? Дружок этот после нашего разговора обидел?
– Я пошел, – грожу, потряхивая ключами.
Она тут же поднимает на меня опухшее от слез лицо и шумно вбирает воздух в легкие, видимо, чтобы успокоиться.
Я рассматриваю слипшиеся кукольные ресницы и чувствую себя старым мудаком.
Ее яркая, невероятно манкая красота сразу запала в душу, а после услышанного в голову засела похотливая мысль: если у девочки уже все было и она так любит секс, то почему бы и нет?.. Сработал принцип «разбитых окон», который впоследствии превратился в эффект «упавшего на голову кирпича».
И до сих пор не отпускает.
– Ты можешь мне помочь, Ренат? – просит жалобно, всхлипывая.
– В чем я должен тебе помочь?
– Я в университет… не поступила…
Глава 26. Эмилия
– И чем тебе помочь?
Ренат поглаживает меня по спине.
Делает это явно по забывчивости, потому что, как только я поднимаю лицо с твердой груди, тут же убирает руки.
Зябко становится. Снова дрожу и жмусь к нему. Большому и теплому.
Не отталкивает.
– Не знаю чем, – шепчу.
С тех пор как увидела списки поступивших, в голову будто вату натолкали. Руки, ноги совершенно не слушаются.
– Так приходи, когда узнаешь. – Ренат грубовато стискивает мое плечо.
Отстранившись, он открывает дверь и заходит в квартиру.
Я расцениваю это как не очень вежливое приглашение и тоже просачиваюсь внутрь. Скидываю шлепки, опускаю сумку на пол и босиком следую за Ренатом.
В гостиную, где сразу же прищуриваюсь от только что включенного яркого света.
Когда глаза привыкают, рассматриваю металлический мини-бар, диван и… штору, за которой прячется домашний тир. Все настоящее, непридуманное. Я так часто размышляла обо всем случившемся ночью, что, кажется, будто половину присочинила.
Аскеров наливает в стакан что-то янтарное, алкогольное, буквально на два глотка и залпом выпивает, а затем разворачивается ко мне и недовольно разглядывает. Лицо, плечи, бедра.
– Прости, что гружу тебя своими проблемами. – От волнения вытираю руки об и без того влажный сарафан. – Просто… даже не представляю, что скажет отец, когда узнает?
– Вряд ли он вообще заметит, Эмилия. – Ренат проходит мимо меня и устало стягивает пиджак.
Я замираю от смысла его слов, медленно оборачиваюсь. Это что… злой сарказм?
– Хочешь сказать, папе все равно на меня? – обижаюсь, хотя отчасти это правда.
– Уверен, что не все равно.
– Тогда почему… почему так говоришь?
– Давид сейчас в таком месте, что технически нескоро сможет проверить, поступила ли ты.
– А… – немного успокаиваюсь. – Может быть. Только врать я не хочу.
– Твоя честность просто впечатляет.
Высвободив полы рубашки из-под пояса брюк, Ренат принимается расстегивать пуговицы на манжетах, а я снова дуюсь.
Какой он, оказывается, злопамятный.
– Когда отец узнает, то отправит меня в Европу, – грустно вздыхаю и снова стираю накатывающиеся слезы. – А я не хочу…
– И чем же тебе там не нравится? – хмурится, когда я сажусь на диван и поджимаю под себя ноги.
