– Не стоит.
– Хорошо, извините, – быстро соглашается.
Кинув внимательный взгляд на черную «Октавию» с дежурными оперативниками, рассматриваю майора Синицыну и пытаюсь разгадать ее тайну.
Надо сказать, понимает приказы эта девица с первого раза. Схватывает на лету, не опаздывает, не пререкается. Она не глупая, как я изначально предполагал, отлично выполняет все инструкции, при этом без самодеятельности, которую я не перевариваю.
И где подвох?..
Годы службы научили меня, что просто так в этой жизни ничего не происходит.
– Ренат Булатович, можно задать вопрос? – Чувствую, что нервничает.
Но виду не подает. Держится.
– Если он касается инструкции.
– Он не касается инструкции…
– Жаль.
– Почему?
– Потому что если бы ты внимательно читала инструкцию, Майя, то совершенно точно запомнила бы пункт три: «любые разговоры, не касающиеся проекта, в команде запрещены».
Без энтузиазма смотрю в зеленые глаза, в которых плещется легкое раздражение и что-то еще. Человеческое.
Вроде женской обиды.
Видеть глубину человеческих эмоций – моя ежедневная работа на протяжении многих лет. Люди выдают информацию сами того не сознавая, бессистемно: растерянным взглядом, взмахом руки, наклоном головы, даже осанкой.
Как правило, считываю на автомате, но, как оказалось, не всегда во благо.
Спустя две недели после событий с Литвиновой, могу с точностью сказать: все реакции ее симпатичного личика и гибкого тела я считал, только вот интерпретировал по-своему. Так, как захотел в тот самый момент.
Успокоил себя, что зажатость и скованность – это такая примитивная женская игра. Чистое кокетство из разряда: «Ой, боюсь-боюсь!». Позволил себе больше, чем следовало, потому что принял страх в лазурно-синих глазах за возбуждение.
Хотя возбуждения там тоже было немало!..
Съезжаю со скользкой темы в своем внутреннем диалоге и подношу рацию к губам:
– Восьмой, что у вас?
– Ведем объект. Скоро будет у вас, – откликаются коллеги.
– Ждем.
Потирая переносицу, смотрю прямо перед собой.
Проект «Магнолия» набирает обороты и, если уж честно, придраться к работе Синицыной и Краснова абсолютно невозможно. За месяц мы взяли пятнадцать диверсантов и десять человек завербовали сами. Это, как правило, люди из числа студентов-старшекурсников с идеальной репутацией и галочкой в графе «Лояльность». Те, кто вхож в общежития и студклубы. Те, кому доверяют. Те, на кого никогда не подумают.
Время поджимает, в кабинетах становится нервно. До международной выставки остается всего ничего – пара месяцев, поэтому задачи нарастают снежным комом. Плюсом появляется дилемма: Управление требует полную, хотя бы внешнюю безопасность для гостей столицы, а Федеральная служба охраны настаивает – город в пределах Садового кольца придется закрыть.
Вообще, сам я склоняюсь к тому, что безопасность и свобода – символы политической успешности, а полгорода на замке – признак слабости. Отсутствие страха и грамотная работа внутренних служб – ставка, на которой прогореть невозможно.
– Ваша предвзятость ко мне, – видимо, все-таки решает задать свой вопрос Майя, – она как-то связана с натянутыми отношениями между нашими ведомствами или это ваша личная неприязнь, подполковник?
Нахмурившись, отворачиваюсь к «Октавии» и напряженно киваю Луневу.
– Ответьте, – требует.
Баба есть баба. Даже если строит из себя разведчика, выяснять отношения – это святое.
– Между нашими ведомствами нет никаких «натянутых отношений», Майя. Советую больше не произносить этого вслух, – построже заявляю.
– Ой, да бросьте. Все это знают. Ваш генерал подсидел нашего.
– Впервые слышу.
– Василий Георгиевич планировал возглавить Управление, но Кремль согласовал Ярославского. С этих пор ходят слухи, что Следственный Комитет недолюбливает…
– Майор Синицына, – останавливаю пустую болтовню и потираю раскалывающиеся от жары и духоты виски. – Вы же не путаете меня со своей подружкой?.. Потому что пока все, что я услышал, указывает именно на это.
Дурочка неопытная или так втирается в доверие?
Кто ж о таких вещах сидя в тачке разговаривает?
Да и вообще.
Еще неизвестно, кто кого подсидел.
Руководство в нашей сфере назначается не за заслуги перед Отечеством, а по совершенно другим причинам: кто-то полез туда, куда не следовало, кого-то повысили, чтобы не отсвечивал и не раздражал своими хорошими заслугами.
Зная педантичность и скрупулезность Ярославского, все же склоняюсь к первому, но не исключаю и второго.
Майя зло усмехается.
– А-а… – острые скулы заостряются еще больше из-за сжатых зубов. – Я все поняла. Вы в целом очень предвзято относитесь к женщинам…
– И у меня стойкое убеждение, что не зря. Спасибо, что не стали исключением.
– Ренат Булатович, я ведь вам не враг, – растерянно произносит. – Я хочу стать вашим человеком, стараюсь, но вы будто не замечаете…
– Тихо, – приказываю, заметив парня, заезжающего на парковку на электросамокате.
На вид лет шестнадцать. Одет просто, как тысячи таких же московских подростков. Свободные шорты, болтающаяся почти до колен майка, кроссовки. На голове кепка с широким козырьком.
– Приготовились, – даю указание. – Пишем и забираем аккуратно.
Майя затихает и громко дышит.
– Не верится, что пацан все-таки приехал, – глухо произносит.
– Это было очевидно. Он дал согласие через сообщение в соцсети, наш информатор подтвердил.
Положив самокат на асфальт, парень достает телефон и принимается снимать. Зрительно кажется, что камера направлена на лицо, но опыт задержания двадцати трех человек говорит, что фронтальная камера выключена, а городская съемка ведется не из лучших побуждений.
Участок оживленный, трафик здесь бешеный.
– Какой же идиот!.. – Майя качает головой.
– Пошли, – тихо отдаю приказ.
Из «Октавии» выходят Лунев, Ибрагимов и Тарасов, разбредаются и направляются к пацану. Все проходит быстро и практически без сопротивления. Самокат остается лежать на асфальте.
– Зачем они соглашаются на это? – Синицына непонимающе спрашивает.
– Связные – хорошие психологи. Часто выбирают жертв среди скованных людей, лишенных понимания близких, в чем-то даже изгоев.
– Они ведь, соглашаясь, портят свою жизнь. Вы когда-нибудь задумывались об этом, Ренат Булатович?
– Мое дело ловить преступников, суд – совершенно другая инстанция. Странно слышать подобное от майора юстиции.
Остановившись на светофоре, опускаю взгляд и замечаю аккуратные кожаные туфли унисекс.
С момента собеседования Майя ни разу не ослушалась приказа и искоренила женственность, которая совершенно точно в ней живет. По крайней мере, на службе ее волосы всегда зачесаны в тугой пучок, а на лице минимум макияжа, одежда простая и свободная.
Это вызывает уважение.
– А я думаю. Об этих мальчишках думаю и вообще обо всем… – импульсивно произносит.
Замолкает. Беспокойство волнами расходится по салону.
– Это неправильно, Майя, – как старший товарищ возражаю. – Как в шахматах, где одна фигура не может одновременно ходить как слон и как пешка. Одна фигура – только один ход. Определенный.
– Точно. Какое интересное сравнение, – завороженно улыбается. – Спасибо вам!..
– Да за что?
– Это ваш первый совет мне. Я запомню…
Глава 25. Ренат
18.00, допросная комната
Парнишкой занимаемся до самого вечера. Под колпаком он был давно – по дурости похвастался друзьям, наши информаторы сработали быстро.
Спустя час после задержания приезжают ошарашенные новостью родители. Ведут себя как и все. Я вообще редко в таких случаях вижу сплоченные, любящие семьи, будто все они только в добрых фильмах или на книжной бумаге остались.
В основном подростков ругают. Кто-то раздает затрещины, матери, как правило, плачут и причитают.
Эта дама не исключение.
– Что люди-то скажут? Я ведь на заводе работаю, у нас слухи быстро разносятся.
– Тварь неблагодарная, – добавляет отец сквозь зубы, стирая пот со лба. – Вырастили опездала.
Кондиционера в допросной нет, дышать нечем, а народу – тьма, того требует инструкция. Тяжелого воздуха становится мало, поэтому ослабляю галстук.
Пацан держится, смотрит в одну точку, молчит.
Внутренний стержень и характер сразу видно даже у таких щенков. Те, кто послабее да попроще, обычно умоляют отпустить, не верят, что это не шутка.
А это не шутка, твою мать.
Жизнь, может быть, ошибки и прощает, а вот правосудие – никогда. На каждое преступление свое наказание. И тут без вариантов. Кто бы ты ни был.
– Сколько тебе пообещали, Максим? – спрашиваю, вертя в руке простой карандаш.
– Пятнадцать тысяч, – отвечает он, понуро опуская голову.
Сам держится, а вот ноги дрожат, будто по ним электрическим током бьют.
– Куда собирался тратить? – тихо интересуюсь.
– Уехать… – кидает выразительный взгляд на мать с отцом. – Куда-нибудь подальше.
– Опозорил нас на весь белый свет, – продолжает мамаша, глядя на сына с лютой ненавистью. – Как теперь нам дальше жить?..
Тут уж не сдерживаюсь:
– Это действительно единственное, что вас сейчас беспокоит? – спрашиваю, выказывая холодное раздражение.
Непрофессионально, но, сука, будто за живое задевает. Там внутри что-то личное, старое. Давно вычеркнутое из памяти.
– А что еще? – женщина пугается. – Мы ведь не знали ничего, не помню… как там вас по имени, – делает паузу, обращаясь ко мне.
Намеренно молчу.
– С кем они там в этих интернетах общаются, ведь из телефонов не вылезают. С утра до вечера сидят, – жалуется.
– Во-во, – супруг подтверждает.
Скрипя зубами, перевожу взгляд с одного родителя на другого. В глазах у них вообще пусто. Ни страха за сына, ни жалости к нему. Дураку – это бесспорно.
В их глазах – только злость. Много злости.
Парню просто нечего было терять, по факту родителей у него нет. Так, графа в свидетельстве о рождении.
