– …да, всё сделано. Я снова на Литейном, круг замкнулся, можно начинать ритуал, – он всё ещё говорил по телефону. – Да… Да… Нет. Я сказал: нет. Хорошо. Я сделал то, что ты хотела, – лысый плюхнулся на водительское и закинул руку за сиденье, едва не задев меня. Кожа на его запястье шелушилась и отслаивалась. – Я хочу в род. Но ты сама говорила, что… Нет, это ты послушай! Я сделал всё, на что ты меня зарядила, я стал хер пойми чем, я такую кашу заварил, а ты мне говоришь, что не можешь принять меня в долбаный род?! Да кем ты себя возомнила?! Я жизнь свою просрал, чтобы…
На том конце послышалось такое шипение, словно бы лысый говорил с самой Медузой Горгоной. Он отстранил от лица телефон, как если бы тот вдруг накалился, и подался к рулю. Я не видел мачо, но ощущал, что он сейчас выглядел так же, как та гнусавая медсестра при виде меня. Он явно разозлил своего Каа.
– Нет… прости… прости меня… Я просто хочу жить!.. За то, что я сделал, меня… Но если я не… Но ведь… – он был настойчив, хоть и трясся весь. И в итоге договорил: – Но ведь только род меня защитит! Ты же сама говорила, что род…
Шипение сошло на нет. Лысый закрыл водительскую дверь и заговорил шёпотом, словно его могли расслышать из проезжающих автомобилей. Он почти рыдал и постоянно скрёб ногтями кожу на голове.
– Ради тебя я пошёл на диверсию… Это же угодья Вотчины!.. Они слабы, но на меня-то одного у них точно хватит силёнок!.. И та машина – вотчинники же почти вышли на меня за неё! Двое в машине были «спящими», они не в счёт… Но баба… Она же… Нет… Нет, я этого не хочу… Но… Но… Послушай, послушай… Она меня нарисовала!.. Она была долбаным Истоком! И её охранял один из рода Вотчины! Как это – ты знала?!.
«Беги».
Я вздрогнул и остался незамеченным только потому, что хозяин авто сам ёрзал на сиденье, не находя себе места от телефонной отповеди, которую спровоцировал собственной наглостью.
Кто это сказал? Я ведь совершенно точно слышал чей-то голос! Старческий какой-то, сказочно-скрипучий будто бы. Там в багажнике что, дедок какой завалялся?..
– Если так, то обратно в Тайланд… – лысый уже скулил и просто-напросто вымаливал собственное спасение. – Да… пожалуйста… Нет, не Китай, там Триада меня точно достанет!.. Тайланд, только Тайланд! Там у меня есть… ну пожалуйста…
«Открой дверь и беги прямо сейчас, малец».
Нет, мне не почудилось. Потому как иглопёс с башкой Анубиса тоже расслышал неведомого старикана и незамедлительно перешёл к активным действиям.
Я впился зубами в кожу сиденья, чтобы не зарычать – настолько был сладок этот миг! Момент мести! Руки потянулись вверх, к толстой шее лысого, который закончил умолять начальство и с выдохом облегчения откинулся назад. Я уже почти слышал его хрип и хруст позвонков. Почти ощутил податливость живой кожи и тепло его поганой крови, текущей по моим пальцам.
– Чтоб у тебя рога вовнутрь проросли! – сплюнул он под себя и запустил двигатель.
«Тесла» рванулась с места слишком быстро, но мне это не помешало.
– Чё за…
Остальное лысый уже прохрипел, выпучив на меня в зеркале маленькие чёрные глазки. Его мощная шея была срощена с морщинистым затылком, длины моих пальцев не хватало, чтобы обхватить её полностью, но зато сила в них образовалась просто нечеловеческая! Казалось, я прикоснулся к студенистому желе и с лёгкостью мог раздавить эти недюжинные шейные мышцы!
Машина вильнула и врезалась в отбойник, одной рукой мачо попытался разжать мои пальцы, но впустую. Я был в миллиметре от своей цели, в доле секунды от неё – стоило лишь надавить посильнее! И нхакал стрекотал иглами всё громче, подталкивая к этому. Но желание видеть этот блеск – ужас в чёрных глазах, что мелькали в зеркале – было гораздо сильнее. Убийца должен был понять, кто я! Понять, за что я здесь и за кого! И я поддался этому желанию.
Зря.
Имя своей жены я выговорить не успел. «Тесла» резко ушла влево, стрелка спидометра упала, и лысый рванул руль в обратную сторону. Удар, металлический скрежет. Отбойник выгнуло, мир завертелся дикой каруселью и с громким треском ломаемого льда погрузился в темноту.
Надо мною вспыхнули огромные глаза: холодные змеиные агаты, почему-то полные насмешки и странного вызова. А живая шевелящаяся темнота вокруг услужливо размножила свистящий шёпот, издаваемый невидимой пастью с раздвоенным языком на мотив беззаботной частушки:
«Он лихой, разудалой
Понесётся вслед за мной.
Он единственный такой,
Кто покончит враз с Игрой».
Но я не умер. Был всё ещё жив, и когда меня тащили наружу, из последних сил сопротивлялся. Мне по-прежнему казалось, что в руках заветная шея, и что нужно давить, давить, пока пальцы на найдут друг на друга. Отбивался, ничего не видя перед собою, хоть и ощущал ногами стылую воду Невы.
Это был конец. Машина погружалась. Замыкался и мой круг.
– Трос цепляй!..
– Режь, Семёныч! Нет, стойку, стойку давай!
Визг циркулярной пилы спасателей вернул меня в реальность. На переднем сидении, почти целиком уже затопленном, не было никого, дверь водителя распахнута настежь, а на моих пальцах остался всего-навсего слой омертвелой змеиной кожи…
«Держи его! Держи в узде нхакала!».
Я не понимал, чего от меня хочет старикан «из багажника». Псина внутри стрекотала иглами на спине и пускала волну за волной этих своих эхощелчков. Камень постамента под её когтями крошился, и ярость твари была уже неостановима. Поздно.
Отмеченный ушёл.
Злость затмила взгляд и украла дыхание. Меня вынули из медленно тонущей машины, но даже белый снегом Питер теперь весь был чёрен: то там, то тут проступали пятна, они лезли наружу отовсюду, живыми нефтяными кляксами. И что-то шептали.
«Держи, малец! Погубишь ведь!» – надрывался старик.
Впустую. Я уже ничего не мог поделать. Или не хотел?..
Я стоял возле машины на ватных ногах, мокрый, не принадлежащий сам себе, прямо как тогда. Спасатель не успел заглушить бензиновую циркулярку – он думал, что внутри остался кто-то ещё и хотел было резать дальше, но… Одно быстрое движение – никем не замеченный толчок в спину! – и диск легко проходит сквозь спецовку и вгрызается в рёбра.
– А-а-а-а!..
– Семёныч, твою мать!..
Человек, только что вытащивший меня из небытия, теперь дико вопил и барахтался на снегу, тщетно стягивая края брюшины. Его напарник быстро оттащил меня и передал подоспевшим медикам, вторая бригада пробежала мимо, на ходу разворачивая носилки, чтобы унести беднягу со льда.
– Да как так-то, Семёныч?!.
Никто не видел, что это сделал я. Я бы и сам многое отдал, чтобы не видеть и забыть. Потому как, удовлетворённый кровью невинного, нхакал успокаивался и замолкал, возвращая меня в чувства, первыми среди которых были ужас и стыд. Остатки змеиной кожи на пальцах расползались, тлели и оборачивались слизью. Мерзкой липкой слюной.
Плевком.
Глава 5
Выкуривая одну за одной, от затяжки к затяжке я возвращался к гулкой, как удар в колокол, мысли.
Я убил человека. Он спас меня, вытащил из машины, уходящей в полынью, а я его толкнул на вращающийся диск циркулярной пилы. Кажется, хруст человеческих рёбер до сих пор звучал где-то в среднем ухе…
Конечно, можно было списать всё на пса в голове, и притом смело. В действительности ведь так и вышло – действовал-то не я! Точнее, не по своей воле! Я на такое не способен, нет. Ни за что. Никогда.
Я успокаивал себя, как мог, но что-то не позволяло вот так, запросто напялить белое пальто и включить над головой нимб невинной жертвы. Что-то колючее со всех сторон, но в то же время очень хрупкое – совесть. Разбить её, если решиться, можно бы легко. Но я всё ещё считался со своей совестью. Иначе не оказался бы в этом поезде.
Состав настукивал извечную колыбельную уже достаточно далеко от Питера, но мне до сих пор мерещилось влажное ледяное дыхание Финского залива меж вагонными стыками. Питер как бы говорил мне: «не возвращайся». Ставший родным город отвергал меня, изрыгал, как нечто чужеродное и опасное.
Нхакал ещё дремал, но я уже чувствовал его близкое пробуждение. Шесть часов прошло с момента, когда я в очередной раз сбежал из больницы, на этот раз решив не дожидаться визита «воробья» с «мятым». А уверенность, что придут именно эти двое, была почти мистической. Как и в том, что теперь у полиции более чем достаточно поводов, чтобы отправить меня в СИЗО. От побега меня не удержало даже мокрое драное пальто да тонюсенькие больничные штаны в качестве одежды. Когда принимаешь определённые решения, уже не до мелочей вроде воспаления лёгких.
Куда я ехал – не знаю. Тысячи рублей, что нашлась вдруг в другом кармане, рядом с ещё одной вкусно пахнущей травами визиткой, хватило на билет до какой-то станции меж двумя столицами. Какой именно, я не запомнил – выбрал наугад. Да ещё на пачку любимых сигарет с недорогой зажигалкой. Остальное я опять отдал какому-то бедолаге возле вокзала, который хрипло выкрикнул мне вслед: «Благодарю!».
На визитку я даже не глянул, сунул обратно в карман. И только тут, меж вагонами, вспомнил, что купюра в тысячу рублей вроде как была сухой…
– Следующая ваша, – предупредил молодой контролёр, опять зыркнул на мои больничные штаны, на рассечённое лицо, поморщился от дыма и вышел. Хорошо хоть впустил – поверил в чушь, которую я нёс. Я внимательно смотрел ему вслед, а до этого – в глаза. Теперь я многим всматривался в глаза…
Очень хотелось, чтобы станция оказалась безлюдной, да ещё и посреди чащи. Так было бы проще: ушёл в лес, чтоб не видел никто, да и замёрз на хрен. Замерзать не больно – замерзал как-то в армии. Страшно – да. Но умирать вообще страшно. Целый год вон тренировался, через день напиваясь до беспамятства, а толку-то…
Ничего иного я не заслуживал. Одно дело убить убийцу – это справедливая месть! Лишить же жизни спасателя… большей низости и выдумать-то сложно!
Но когда поезд за моей спиной тронулся, я оказался посреди раскидистой деревни, разрезанной напополам железной дорогой. Огляделся – кругом дома, заваленные снегом по самые окна, а то и выше; печные трубы дымят сизо, воздух колючий, пахнет берёзовыми дровами, прям как в далёком сибирском детстве. Ничего другого не оставалось: я укутался в бесполезное сырое пальто, поднял отвороты к ушам и пошагал, куда глаза глядят, твёрдо решив не попадаться на глаза местным и успеть до полного пробуждения нхакала. После бегства отмеченного эта тварь наверняка затребует крови и неизвестно что ещё заставит меня сделать…
Я шёл по улице, уставившись под ноги. Впереди, в каком-то километре-двух за деревней, сплошным тёмным пятном виднелся лес. Издали он даже походил на родной бор, в котором я провёл свои самые светлые дни, собирая ягоды и грибы в таком количестве, что даже заядлые собиратели смеялись: «А пацану-то леший помогает!».
– Здрасьте! – вдруг прошепелявил кто-то.
Я кивнул на автомате и прошёл ещё шагов десять, прежде чем остановился и обернулся. Краснощёкая ватага детей, заботливо запакованная мамками в шарфы-шубы-шапки, прокатилась мимо чуть ли не кубарем, визжа и смеясь так задорно, что улыбнулся даже я.
– Он!..
– Да не…
– Да он! Сказано же: на дурачка похож. И лицо в крови. Фу!
Вспомнив про нхакала, я отвернулся и ускорил шаг, но дети обогнали меня и преградили путь. Ничего не оставалось, кроме как смотреть на них по очереди, недоумевая от сути их спора: вовсю обсуждалась степень моего соответствия «дурачку». Самому старшему из ватаги было не больше десяти. И все – мальчишки.
Денису сейчас было бы столько же…
– Вам чего надо? – от холода язык слушался плохо.
– Вас, Константин Николаевич, – растолкав остальных, важно заявил щуплый, с тоненьким голоском и раскосыми глазками то ли бурятик, то ли казашонок.
– Меня?..
– Правда, на дурачка похож, – заключил другой и показал отсутствие двух передних зубов. Но тут же схлопотал по плечу.
– Во, видел? – сжал розовенькую варежку в кулак бурятик, что обратился ко мне по имени-отчеству. – Нам сказали вас проводить!
– Куда проводить? Кто сказал?
– Пойдёмте, пойдёмте! А то замёрзните. Пацаны! – взвизгнул раскосый «главарь», и я вдруг понял, что это девочка. – Алга за мной!
Детьми невозможно было не очароваться. Глядя на них, я позабыл про всё на свете, ненадолго поверив, что всё ещё может быть хорошо, и что это не конец. Ведомый кучкой звонко смеющихся ребят, словно в сказку попавший, наслаждался всем, как в первый раз: хрустом снега, их дурашливой игрой, первозданной тишиной, которая на пару с усиливающимся морозом довлела на деревней, изредка нарушаемая перекличкой собак.
Но когда мы очутились на самой окраине, возле одинокого пролеска из застывших сосен, я остановился как вкопанный. В реальность меня вернул рык и скрежет когтей по камню постамента. Нхакал проснулся: проклятые угли уже шарили из темноты, а первый пробный щелчок вспорол благодатную зимнюю тишину тупым зазубренным когтём.
Собаки смолкли во всей деревне, а мне захотелось сжаться до ничтожных размеров, исчезнуть, сгинуть, и чтобы всё это было не со мной. Но от себя не убежать.
Я оглянулся и понял, что остался один. Крича и смеясь, дети бежали обратно, вверх по улице, а меня бросили возле старого-престарого тына, что петлял между соснами и нередко устало на них приваливался. Я и забыл, что бывают такие заборы – из прутьев ветлы и ивы.
– Ну?.. Чего встал? – за тыном неожиданно возник дедок. Маленький какой-то, белее снега вокруг. И я готов был поклясться, что это его голос скрипел в моей голове, когда я тянулся к бычьей шее лысого.
– Давай-давай в избу! Иго вернётся – не отбрешешься от игры снежки или ещё чего!
Я нетвёрдо шагнул к калитке и понял, что не всё так просто. Что нхакал не хочет, чтобы я шёл туда. Меня уже знакомо потянуло прочь – я вдруг ощутил, услышал, почуял: лысый в аэропорту! За стойкой, тварь чешуйчатая, а в руках держит спасительный билет! Ещё немного, и его унесёт в Азию самолёт!
Дед молчал. Смотрел на меня с прищуром и покусывал единственным зубом верхнюю губу – приценивался. Точно так же оценивали меня дети пару минут назад – насколько я похож-таки на дурачка. Прошлый раз я не послушал дедка, и получилось то, что получилось… Но что, если я и ему нанесу вред? Что, если тварь с иглами заставит меня убить и его, а?..
Дед как будто бы знал, о чём я думаю, и кивал, пристально глядя, моим мыслям. Будь что будет. Не знаю как, но этот старик хотел помочь тогда и хочет помочь сейчас. К тому же явно не похож на человека, который боится смерти. С ней под боком он каждый вечер спать ложится.
– Иду, – сипло выдавил я, сделал шаг к калитке и…
Не смог сделать второй. Ноги как окаменели, я ощутил себя игрушкой на пульте управления, о которой вдруг вспомнили и включили побаловаться! Иглопёс не хотел, чтобы я пересёк черту калитки! Но он был слаб после того, что натворил под Литейным мостом, и поэтому надолго его воли надо мной не хватило.
«Избой» это язык не поворачивался назвать: домина в два этажа, добротный, с резной деревянной отделкой под дуб, с большими окнами в навесных ставнях, с черепичной крышей в цвет сосновой хвои. Один фундамент чего стоил: четверть метра бетона, и это над сугробами-то!
– Входи, входи… – скрипел дед в унисон двери, пропуская меня вперёд.
Внутри было тепло, светло и очень вкусно пахло травами. И сразу закралось ощущение чего-то неправильного, какой-то нестыковки. Я трясся на пороге, озираясь по сторонам, как в музее Пушкина, по стенам которого висели постеры «Металлики».
– Ну? Колбаса где? – дед обошёл меня – маленький, по грудь! – и проковылял к деревянному грузному столу, на котором стоял ноутбук.
– Какая?
– Кака-кака… Краковска! – ноут пискнул, выходя из спящего режима.
Я хлопал глазами, ничего не понимая. Меня нехило так трясло, и совершенно точно поднималась температура. Дед отвлёкся от экрана и посмотрел на меня удивлённо:
– Я ж тебе дважды написал: купи краковской колбасы. А то у Нюрки-то в магазине нет её. Не возют. Я уже лет пять, как её не ел.
Рука сама нащупала в сыром кармане сухой бумажный прямоугольник. Я вынул визитку, которая пахла точно так, как пахло в этом доме – душистыми травами. И на ней ведь действительно было написано ровно то, что он сказал. Слово в слово.
– Даже денег дал. Что за молодь така, а! – негодовал дед, а сам вовсю листал ленту соцсети.
Я решил ничему не удивляться. Да и сложно было, после всего-то, что со мной произошло. Скинул изодранное пальто, предусмотрительно вынув портсигар, огляделся в поисках вешалки.
– Нет вешалки. Гостей не привечам. Брось в угол, я сожгу потом. Садись, Котенька, – он указал напротив себя, забавно проглотив букву «с» в моём имени, – чаю попей. Грейся-согревайся. Привыкай-осматривайся. Скоро поужинаем, поговорим. Ты садись, садись…
Я сел. Чай под самым носом бил ароматом душицы и саган-дайля, а на вкус оказался чуток горьким, словно бы в него добавили щепотку полыни. Я взял кружку обеими руками и отпил чуть ли не половину, прежде чем увидел, что на её боку красовался Байкал – моя родина.
Лицо хозяина было – сплошь белая борода. Он бы великолепно вписался в образ этакого былинного мудреца, если бы не одна деталь: густые длинные волосы – в таком-то возрасте! – на затылке перехватывала в «конский хвост» тугая толстая резинка.
– Вот! Нашёл! – дед воссиял и улыбнулся во все свои… во весь единственный зуб. – Молодь сейчас это слухае?
Хиленькие динамики ноутбука с ходу не справились с тембром Муслима Магомаева. Дед всё ещё сиял, ожидая то ли подтверждения, то ли благодарности, а когда звезда эстрады семидесятых ворвался в припев, он сгрудил вьющиеся белые брови и со знанием дела начал подпевать:
– …преданным ска-ала-ам… ты ненадо-олга-а… подаришь при-ибо-ой!..
Я просто пил чай. Вариант, что я уже почти замёрз, лёжа где-то в снегу, никем не найденный, а это всё просто-напросто результат агонистической работы моего мозга, мне даже нравился. Всё сходилось: я никак не мог отогреться, постоянно и крупно дрожа, вкус чая был ну очень уж специфическим, а хозяин «избы» вёл себя как родной дедушка Шляпника из книги Льюиса Кэррола. Я бы даже не удивился, начни он сейчас отплясывать на столе камаринскую.
