– Зол ты на батюшку. – Малуша на носочки встала, прижала к щеке Станислава ладошку. – А у меня есть вести добрые.
– Неужто? Какие?
– Матушка и батюшка к бабушке уехали, вернуться нескоро обещали. И малышню с собой забрали.
– И что ж ты, одна совсем? И не страшно тебе?
– Страшно, конечно, – хихикнула Малуша. – Останешься со мной? Чтобы защитить вдруг что.
Станислав не знал, от чего защищать ее придется, но с готовностью кивнул. Кто бы ни напал на нее, кто бы испугать ни пытался – что угодно сделает, лишь бы любимая была в безопасности.
Они дождались, пока стемнеет окончательно, и пробрались к дому. Пришлось скрываться, чтобы соседи чего не подумали да родителям Малушиным не рассказали.
Бывать в доме любимой Станиславу еще не доводилось, и в уютной горнице он почувствовал себя чужим. Красиво в ней было, чисто и уютно, но просто, совсем не так, как в царских палатах. Здесь даже пахло иначе и дышалось легче.
– Красиво у вас, – сказал он, неловко присаживаясь на табурет у стола.
– Матушка расстаралась, – не без гордости ответила Малуша. – У батюшки я настойку нашла, малиновая, умереть можно, какая вкусная! Будешь?
Станислав удивился, но кивнул. Очень уж хотелось ему на Малушу посмотреть да представить, что это их дом, что живут они вместе и не нужно им скрываться от глаз посторонних.
Пока он смотрел по сторонам, Малуша поставила на стол соленья, кружки, мед и ту самую настойку в пыльном бутыле, а рядом деревянную стопку. Станислав открыл бутыль, понюхал и тут же отпрянул.
– Крепко! – выдохнул он.
– Такой ты смешной! – хихикнула Малуша. – Она сладкая как мед.
– Ты что ж, пила?
– Батюшка на поминки дедовы наливал, – призналась Малуша.
– Что ж… Хорошо, давай попробую.
Налив настойку в стопку, Станислав еще раз понюхал ее и едва не скривился. Ничего крепкого он отродясь не пил, даже от пива и медовухи старался держаться подальше, но раз Малуша просит… Почему бы и нет?
Одним глотком Станислав опустошил стопку, громко выдохнул и почувствовал, как жидкое пламя разливается по хребту.
– Ну, как тебе? – Малуша оперлась локотками на стол и заглянула ему в глаза.
– Горько… А теперь сладко, – удивленно пробормотал Станислав. – И правда малина!
Рассмеялся, и вдруг так хорошо ему стало! Легко, тепло в груди, еще и щеки зарумянились.
– Ты бери, бери соленья! – захлопотала Малуша. – Не стесняйся!
Долго они за столом просидели: уже и звезды в небе появились, и месяц поднялся. Станислав ел, пил настойку и с каждой стопкой все свободнее себя чувствовал. И стало ему казаться, что так жить правильно: честным трудом зарабатывать, дом содержать в порядке, жену любить, а там и детей завести.
– Поздно уже, – вдруг спохватилась Малуша. – Тебя матушка искать не станет?
– Взрослый я уже, – отмахнулся Станислав. – Что хочу, то и делаю.
Проснулось в нем желание похулиганить, захотелось прямо сейчас встать, вернуться в крепость и все отцу высказать. А может, и подраться с ним!
Станислав не заметил, как Малуша с табурета соскользнула, ближе подошла, за руки взяла его. Как завороженный встал и за ней пошел, увлекаемый блеском ее глаз. Смотрел только на лицо любимой, на щеки горящие, на полные губы, оторваться не мог.
Когда она толкнула его на постель, не сопротивлялся, разлегся вальяжно и спросил:
– Здесь я спать буду?
– Коль захочешь.
Станислав не ожидал, что Малуша подол приподнимет и на колени ему сядет, полными бедрами сожмет его и вперед подастся, да так, что носы их коснутся друг друга.
– Ты что делаешь? – пробормотал он, стараясь не выдать своего смущения.
– Люблю я тебя, – прошептала Малуша. – И твоею быть хочу!
– Руки я твоей не просил еще, батюшка твой…
– Нет здесь ни батюшки, ни матушки, только мы с тобой. Я доверяю тебе как себе, точно знаю, что ты от меня не отвернешься. Так чего нам ждать?
Руки сами собой на ее округлых бедрах оказались, губы прильнули к губам. Сам не понимал Станислав, что делает, но старался как мог.
Малуша отстранилась, помогла ему сарафан с себя снять, и увидел Станислав то, что от чужих глаз скрыто было. Обомлел, глазел, должно быть, долго, потому что Малуша вдруг стыдливо прикрылась и опустила голову.
– Что же ты? – взволнованно спросил Станислав.
– Не по нраву я тебе? – тихо спросила она.
– Да я никого красивее в жизни не видел! – восхищенно воскликнул он. – Малуша, красавица моя, стыдиться тебе нечего!
Станислав обнял ее, поцелуями покрыл округлые плечи, белую шею, мягкие руки. Сердце его колотилось в груди молотом, шум в ушах такой стоял, что он не слышал ничего.
– Тогда пообещай, что я стану твоей женой, – тихо попросила Малуша.
Что угодно он пообещать мог, на что угодно согласиться. Один вид ее такое пламя в груди разжигал, что Станислав думать не мог, только и делал, что вздыхал порывисто и руками мягкое тело оглаживал.
– Станешь, – прошептал он на ушко Малуше. – Чем хочешь поклянусь!
Не пришлось ему клясться, открыла она свои объятия для него. Приник Станислав к ее груди, себя не помня. Как они так близко оказались – не понял, как оказался над Малушей – тоже. Знал лишь, что только она нужна ему, и если не будут они вместе сейчас, то он умрет.
Не вскрикнула Малуша, только ногами его сильнее обхватила, а Станислав задыхался от удовольствия. Он даже подумать не мог, что быть с любимой женщиной так хорошо, что каждое касание воспламеняет что-то внутри.
Станислав уснул, выбившись из сил, а когда проснулся, уже солнце в окошко светило и птицы пели. Малуши рядом не было, только подушка смятая.
Сел он, и движение это такой болью в голове отозвалось! Станислав согнулся, зажал рот ладонью, чтобы рвоту сдержать, зажмурился. Так худо ему никогда не было!
– Проснулся? Уже и петухи пропели, и… Что с тобой?
Станислав поднял голову и попытался улыбнуться, но вышло скверно.
– Думаю, от настойки плохо стало.
– А, так опохмелиться надо! – Малуша рассмеялась. – Батюшка мой всегда так делает, если перепьет. Одевайся, и пойдем.
Стыдно смотреть на нее было, потому одевался Станислав впопыхах – хотел побыстрее покинуть дом, но, выйдя в горницу, увидел, что Малуша заварила трав и переливает настой в кружку.
– Помочь должно, – сказала она.
Станислав выпил, поморщился от горечи. Все никак не мог собраться и взглянуть на любимую – прошлая ночь из памяти стерлась, помнил только рот ее горячий и истому, охватившую тело.
– Пожалел о том, что сделал? – спросила вдруг Малуша.
«Помнил бы я еще, что делал!» – с тоской подумал Станислав.
– Нет, – соврал он.
– Теперь тебе придется к батюшке сватов отправлять.
– Отправлю.
Станислав сидел за столом, а мысленно уже по улицам Ярилова града мчался. Домой хотелось, как же хотелось домой!
– Идти тебе пора, – будто поняв все по его лицу, вдруг сказала Малуша. – Плохо будет – попроси пива.
– Хорошо.
О соседях беспокоиться Станислав не стал, просто вышел из дома и побрел в сторону крепости. А чего теперь бояться, если все уже сделано? Отдалась ему Малуша, он жениться пообещал, теперь хочешь не хочешь, а сватов отправлять придется. А коль она еще и понесет…
Тошно ему стало от самого себя, нутро узлом скрутило. Чудом до крепости дошел, поднялся на второй этаж и в комнату свою проскользнул. Там стянул рубаху, Малушей пропахшую, и на постель упал.
– Натворил ты дел, да?
Станислав даже головы не поднял, только глубже носом в одеяло зарылся.
– Нигде от тебя не скрыться, – буркнул он.
– С девицами развлекаться не грешно, но Малуша-то девушка непростая, батюшка ее во дворец вхож, к царю…
– Новый царь у нас. Может, больше не будет он батюшке Малушиному благоволить.
– Любишь ее?
Станислав лег на спину, в потолок уставился. Долго думал, потом повернул голову, посмотрел на сестру, за столом сидевшую, и ответил:
– Люблю, кажется.
– Значит, женишься.
– Значит, женюсь, – эхом откликнулся Станислав.
Да только не чувствовал он счастья. На шее будто петля затягивалась.
Глава 4. Ярина
Очнулась она спеленатая, как новорожденный. Ни неба, ни земли не видела – только темноту, а когда шевелиться пыталась, раскачивался кокон, в который ее завернули. Тихо вокруг было, только деревья стонали да ветер пел.
– Батюшка? – выкрикнула Ярина, отчаянно пытаясь выбраться. – Батя?!
Никто не откликнулся. Голова отозвалась на крик болью, и Ярина вспомнила, что последнее видела перед тем, как провалиться в липкую темноту: батюшка заносил над ней топор.
Она мотнула головой, зубы сжала. Не могло такого быть! Чтобы батюшка да ударил ее? Немыслимо!
Ярина разозлилась, принялась зубами рвать ткань, которой ее спеленали. Кое-как освободила руки, вцепилась в полотно и давай драть его, словно кошка. Столько в ней злости было, столько обиды! Да кто ж так с людьми поступает?!
Ткань поддалась, затрещала, Ярина вцепилась в края дыры и потянула в разные стороны что было духу. Сперва увидела серый свет, затем деревья, а потом кокон разорвался – и она выпала из него. Больно ушиблась, и колени, и локти содрала, перевернулась на спину и уставилась в серое небо, проглядывавшее сквозь ветки.
– Что ж это творится-то? – пробормотала Ярина, переведя дух.
Ее темницу подвесили на дереве, теперь опустевший кокон болтался на ветке. И так гадко на душе у Ярины стало, ведь знала она, что так только с покойниками обходятся. Порой, чтобы до тела дикие звери не добрались, оставляли его на дереве, спеленав. Но с ней-то за что так поступили?!
Она встала, отряхнула колени, утерла злые слезы ладонью. Нет уж, так обходиться с собой она не позволит! Чья это шутка дурацкая?!
Ярина побрела вперед, надеясь, что недалеко ее от деревни унесли. Не могла представить, чтобы батюшка с ней так поступил, мысль эта в голове не укладывалась. Как родной человек такое придумал бы, да и шутить он всю жизнь не горазд был. Так кто тогда? Васька и его малышня? Страхогор с подружками? Не любили они Ярину никогда, но чтобы до попытки похоронить ее опуститься?! Хорошо хоть не закопали…
За спиной вдруг хрустнула ветка; Ярина обернулась и обомлела: в кустах стоял медведь, глаза на нее таращил. Шкура клочковатая, за зиму свалялась; похоже, не проснулся еще косолапый после спячки – ужасно недовольным был. Стоял он, носом воздух втягивал да взгляда от Ярины не отводил.
– Мишенька, – прошептала она, маленький шаг назад делая, – мишенька…
Медведь из кустов вышел и фыркнул.
– Мишенька, – ласково сказала Ярина, – ты отпусти уж меня, будь ласочкой. Люди со мной поступили дурно, должна я узнать, чем заслужила это.
Медведь не ответил, конечно, но наступать перестал, уселся, стал лапу лизать. Ярина медленно пятилась, стараясь не шуметь и спиной к косолапому не поворачиваться. Как скрылся он за деревьями, припустилась как никогда в жизни – подобрала подол сарафана и скакала через пни да кусты как коза. Дыхание сбилось быстро, в боку закололо, но Ярина не останавливалась до тех пор, пока из лесу не выбежала и на тропку в поле не вышла.
Отдышалась, огляделась и поняла, что надежды ее оправдались: до деревни рукой подать! И на том спасибо иродам, которые так подшутить решили…
До крайних изб она добралась к вечеру, уже и солнце садилось, и холодать стало. Соседи, увидев ее, почему-то сразу замолкали, некоторые и вовсе через плечо плевали. Не нравилось это Ярине, но она задрала нос и уверенно продолжила идти к своему дому.
У забора батюшку увидела, кинулась было к нему, но тот обернулся, вилы на нее наставил и как крикнет:
– Чур! Чур меня!
Ярина попятилась, о собственную ногу запнулась и чуть не упала. Окружили ее соседи, и старые и молодые, у всех в руках были то вилы, то ухваты. И направляли они их не куда-нибудь, а прямо на нее.
– Да что тут творится?! – не выдержала Ярина. – Батюшка! Кто меня в лес увез и на дереве оставил? Почему вы… Ай!
Ткнула ее соседка вилами в бок, не до крови, но сильно. Ярина повернулась было к ней, но с другого боку ее принялся толкать ухватом мужичок.
