Еще минуту назад она и сама лихорадочно придумывала тему для разговора – чтобы было время подобраться ко мне поближе и без помех вытряхнуть иголку из рукава.
– Все знают, – говорит она небрежно. – Вы приговорили к смертной казни человек десять невиновных. Все это знают. Вы всегда выходили сухим из воды… Вам просто нравилось приговаривать к смерти. За такое приходится расплачиваться, я удивляюсь, как вас до сих пор не убили!
– Прямо-таки «человек десять», – не верю я.
Она подползает на четвереньках:
– А даже если и меньше… Если вы хоть одного человека приговорили без вины… Будь у вас совесть – вы давно бы с моста в воду кинулись!
Слово «совесть» звучит в ее устах пикантно, даже экзотично.
– Задолго до твоего рождения, – говорю я, плавно переходя на «ты», – когда я действительно был судьей…
И замолкаю.
– Что? – спрашивает она, подползая ближе.
– Назначать награду за чью-либо голову могло только государство, – говорю я. – А человек, убивший кого-то, при определенных обстоятельствах мог запросто отправиться за решетку. Такое было время.
– Ну? – она прикидывает, как лучше до меня дотянуться. – Государство или за решетку, все едино. Не надо делать гадостей, и никто не назначит за вас награду… Нет?
– Нет, – говорю я. Но она не слушает – ей не до того. Отравленная игла потихонечку скользит из рукава в ладонь.
– Все равно, – говорит она. – О вас рассказывают такое…
– Что же обо мне рассказывают?
Зрачки ее расширяются. Она шагает вперед, тянется лицом, будто собираясь меня поцеловать. Я аккуратно заворачиваю ей за спину атакующую руку – правую, с иглой.
Вот теперь она осознает свой проигрыш. Вырывается уже не молча – с обиженным ревом, так что слезы летят по всей комнате. Я не позволяю ей укусить себя (хотя ей очень хочется). Сношу с лестницы и легонечко спускаю с крыльца – без членовредительства, но так, чтобы запомнилось.
А потом опять возвращаюсь домой.
В «глазке» двери напротив горит свет.
* * *
Я сплю почти весь день. Все спокойно. Никто на вламывается ко мне, никто не стреляет с крыши напротив, никто не тычет в форточку трубкой с парализующим газом. Я просто сплю. Мне хорошо.
Я просыпаюсь перед закатом и некоторое время лежу, глядя в исклеванный пулями потолок. Следы попаданий и старые и свежие: я давно зарекся делать в этой квартире побелку…
Я хотел бы когда-нибудь жить в уютном доме с лепными потолками, светильниками из цветного стекла и сувенирным оружием на стенах. Но какой смысл заводить в доме лепнину, если ее уже через полчаса собьют выстрелом? Мне делается грустно. Тот, что живет напротив, безукоризненно верно рассчитал свою месть. Прежде чем меня убьют (а когда-нибудь это все-таки случится!), я окончательно разуверюсь в человеческой порядочности. Еще тридцать лет назад мир не был таким циничным… или мне кажется?
Цинизм. Вот что я особенно ненавижу. Не жестокость, нет. Я сам жесток. Например, вчерашнюю девицу вполне можно было не бросить с крыльца, а спокойно усадить на землю…
При воспоминании о девице во рту моем намечается вкус гнили. Я морщусь.
Мой ранний ужин (или поздний завтрак) оказывается прерван диким грохотом. Бронированная дверь слетает с петель – кажется, ее взорвали. Я поднимаюсь и, с пучком зеленого лука в одной руке и куском хлеба в другой, иду посмотреть, кто пришел.
Пришел коренастый смуглый парень в тесном спортивном костюме. Движется, как летучая мышь. Очень быстрый. Пластичный. Мне даже доставляет удовольствие пару минут за ним наблюдать.
После долгой подготовки он атакует. Я стараюсь не повредить ему позвоночник; обмякшее тело сгружаю на ступеньки и звоню в «Скорую».
Мой сосед стоит в дверях своей квартиры, и лицо у него озадаченное.
– Поставь обыкновенную дверь, – говорит он. – Если всякий раз восстанавливать эту железку, у меня не хватит денег на вознаграждение.
– Тогда поставь такую, как у себя, – соглашаюсь я довольно вяло. Недоеденный пучок лука лежит на полу в прихожей; мне уже не хочется есть.
Если бы не мои цистерны – давно впал бы в депрессию, ей-богу.
…Когда я возвращаюсь с работы домой, как обычно, под утро, под ковриком у крыльца имеется пластиковая мини-бомба, а упрямая девушка сидит на крыше с пультом дистанционного управления в руках.
* * *
В пятницу у меня выходной. Вечером я иду на концерт в городском парке.
Иногда со мной здороваются. Чаще – почтительно уступают дорогу. Охотиться за моей головой в этот вечер никто не рискует, и это прекрасно.
Я сажусь на траве, поближе к оркестру. Справа от меня – озеро с проточной водой, лилиями и парой белых лебедей. Лебеди спят, спрятав голову под крыло, и их тихонько сносит течением.
По всему парку горят фонари. Люди ждут начала концерта; оркестранты понемногу рассаживаются и настраивают инструменты.
Рядом со мной никто не рискует сесть. Тем приятнее мне встретить соседку из дома напротив; она уже очень пожилая, нездоровая, но ироничная и уверенная в себе особа. Заметив меня, она машет рукой, и я машу в ответ.
Она устраивается рядом. Раскладывает скамеечку, ставит на траву корзинку со снедью для пикника:
– Добрый вечер, Судья. Вы, как обычно, в одиночестве?
На краю поляны, в кроне большого каштана, вдруг во весь голос запевает, будто включается, соловей.
– Почему вы не бросите все и не уедете куда-нибудь? – спрашивает старушка.
Я пожимаю плечами:
– Я привык к своему дому. Я очень привязываюсь к месту.
– Возьмите бутерброд, – предлагает она.
– Спасибо.
Она смотрит, как я ем. В глазах ее – на долю секунды – мелькает сожаление. Если бы она знала, что встретит меня на концерте – отравила бы бутерброд.
Она тут же отводит взгляд. Руки ее начинают дрожать; в отличие от давешней девицы, ей действительно стыдно.
– Это сильнее нас, – говорит старушка, бесцельно роясь в своей корзинке. – Мне кажется, раньше деньги не значили так много…
– Смотря какие деньги, – говорю я.
На возвышение выходит дирижер; соловей смолкает. Начинается концерт; мы со старушкой молча жуем ее бутерброды.
…Симфоническая музыка для меня чем-то сродни тишине внутри цистерны. Понимаю, что нельзя сравнивать их, тем не менее сравниваю; звуки скрипок посреди вечернего парка, где дремлют в воде лебеди, привносят в мою душу почти такое же счастливое успокоение, как и беззвучный плеск кислоты в гигантской емкости из-под химикатов. Я слушаю дыхание оркестра и смотрю на звезды; наконец, первая часть концерта закончена, звуки ложатся на листья, как роса, и аплодисменты расслабленной летней публики почти не слышны за шелестом ветра, кваканьем лягушек и возобновившимся пеньем соловья.
Старушка рядом тоже смотрит на звезды. Глаза ее полны слез.
– Что бы вы сделали с этими деньгами? – спрашиваю я ее.
Она встряхивает головой, будто отгоняя наваждение:
– Я… Ах, что вы, Судья… Мне вовсе не нужны деньги. Я не в том возрасте, – она улыбается. – Я всю жизнь прожила в относительном достатке… Никогда не знала нищеты… Никогда не видела океана… Ах, при чем тут океан, на эти деньги можно купить целый остров… Да что там – десяток островов… И спать на свежем воздухе без снотворного… Ах, тише, они продолжают…
Я ложусь на траву, вытягиваю ноги и слушаю музыку, глядя на звезды.
* * *
После концерта я немного брожу по пустеющим улицам. Погода замечательная. Звенят цикады. Последний трамвай катит мимо, освещенный, как витрина, где единственной парой манекенов сидят поздние пассажиры – мужчина и девушка.
У девушки в руках букет из жасминовых веток.
Я иду домой и вынимаю из кладовой свою пленницу, которая сидит там вот уже три дня, прикованная к батарее, на хлебе и воде. Она похудела; я вывожу ее за порог и легонько подталкиваю под зад.
– Я еще вернусь, – говорит она, оборачиваясь.
Я устал от нее. Ее незамутненная юная брутальность меня травмирует.
– Если ты вернешься, я отрублю тебе уши, – говорю я серьезно.
Она верит. Отступает на шаг – нагловатая, но беззащитная. Настырная. Доверчивая.
– Скажи, как ты это делаешь? – просит, почти умоляет. – Почему тебя нельзя убить? Почему?
Я знаю, что меня можно убить, но сообщать ей об этом не собираюсь.
– Может быть, у тебя есть секрет? – продолжает она. – Может, тебе надо волосы срезать, чтобы ты потерял свою силу? Или еще что-нибудь?
Я захлопываю дверь подъезда.
Наверху, на лестничной площадке, стоит мой сосед в полосатой шелковой пижаме.
– Был на концерте? – спрашивает, как ни в чем не бывало.
– Ага, – отвечаю я. – Хорошо, что не было дождя.
* * *
Понедельник – аврал; меня просят в порядке исключения поработать днем. Я мою одну цистерну до обеда и еще одну после обеда; возвращаюсь в сумерках – пешком, чтобы медленно, шаг за шагом вернуться из безмолвного мира ядовитых реактивов.
У порога моего дома, не скрываясь, прямо в желтом прямоугольнике света, падающего из соседского окна, стоят двое. Они безоружны; первый импозантен, и я его знаю: это лучший в городе Адвокат. Второй молод, высок и крепок; на нем хорошо пошитый светлый костюм и широкополая шляпа, надвинутая чуть не на глаза.
– Добрый вечер, Судья, – говорит Адвокат. Молодой человек тоже здоровается и слегка разводит руки в стороны – видимо, чтобы показать, что безоружен. Он нервничает. Он как будто меня опасается.
– Добрый вечер, – говорю я. – Не подняться ли вам ко мне в гости, и не выпить ли по рюмочке неплохого коньяка?
Адвокат соглашается. Молодой человек как-то конвульсивно кивает. Если бы не Адвокат, я не стал бы приглашать его в гости. Я устал.
Отперев дверь, я молча радуюсь, что приходившая накануне уборщица успела все так чисто и тщательно вымыть. Ни пороховой гари, ни оборванных занавесок, ни валяющихся под ногами гильз; гости рассаживаются в кресла. Я открываю бар и предлагаю знакомиться.
Молодого человека зовут Георгом. Оказывается, он пришел ко мне по делу – Адвокат просто обеспечивает ему правовую поддержку. Мне становится интересно.
– Я работаю в букмекерской конторе, – говорит юноша, волнуясь. – Мы регистрируем пари… любые пари, я хочу сказать. Мой отец – основатель конторы… Мы весьма состоятельные люди. Да.
Он не хвастается – он намекает, что у него нет оснований желать моей смерти. Я улыбаюсь.
– Да, – говорит юноша нервно. – Несколько дней назад я предложил отцу мой собственный проект, извините. Очень крупное пари. Зрелище в реале. Ход действия будет представлен крупнейшими телекомпаниями… Ток-шоу в прайм-тайм. Я заключу пари с моим собственным отцом…
Он замолкает, подбирая слова. Я терпеливо жду – юноша представляется мне вменяемым, значит, рано или поздно он сам расскажет, при чем здесь я и чего ему от меня надо.
– Отец, – начинает Георг, и по тому, как он произносит это слово, я заключаю, что его отношения с отцом не просты, – абсолютно уверен, что во всей нашей стране не найдется человека, не мечтающего положить вашу голову в полиэтиленовый пакет… и отнести по адресу, извините.
– Так-так, – говорю я, потому что теперь он замолкает надолго. – Прошу вас, продолжайте.
– А вот я, – говорит он тише, и в глазах его появляется приятный огонек, – совершенно уверен в обратном.
– Гм, – говорю я, на этот раз действительно удивленный. – Вы уверены, что никто-никто не хочет…
– Нет, – он так возбужден, что осмеливается меня перебивать. – Все мы слабы перед лицом огромных денег, которые идут в руки сами по себе… Извините. Но я уверен, что, если хорошенько поискать, в мире обязательно найдется человек, который не станет вас убивать, даже если у него будут для этого все условия. Который устоит. Понимаете? Собственно пари заключается в том, чтобы найти такого человека за тридцать дней. Если такой «отказник» найдется – мой отец выплатит мне сто тысяч чистых! Я наконец-то куплю свой дом, смогу жениться на любимой девушке и съездить в отпуск на острова…
– А если нет? – спрашиваю я с тяжелым сердцем. – Если такого человека не отыщется за тридцать дней?
– Тогда я проиграю, – говорит Георг огорченно. – Мне придется отдать отцу мою долю в семейном деле… Это означает, что я останусь без гроша в кармане.
Я смотрю на него так долго и пристально, что он начинает ерзать в кресле.
– Да, – говорит он наконец с вызовом. – Я не лучше прочих. Я бы и сам вас убил. Купил бы дом и женился, наконец, на Ладе… Но я не могу вас убить. Если уж профессионалы не могут – куда мне… Зато я верю – я знаю! – что есть на свете люди, которые не нажмут на спусковой крючок, даже если вы будете крепко спать, связанный по рукам и ногам, и ствол пистолета будет приставлен к вашему лбу… Извините.
– Забавно, – говорю я. – А как вы собираетесь это проверить? Каким образом я окажусь крепко спящим и связанным, да еще и с пистолетом у лба?
– А вот это и есть суть проекта, – говорит он, и погасшие было глаза опять загораются. – Мы с вами – и с телевизионной группой – отправимся в небольшое путешествие. По дороге мы будем встречать разных людей, они не будут знать, что за ними наблюдают, а мы будем подстраивать – как будто бы – что у них есть возможность вас убить. Конечно, большая часть из них на нашу уловку купится… Но когда мы найдем кого-то – мужчину, женщину, ребенка – кто откажется вас убивать при несомненных шансах на успех – вот тогда подвиг этого человека будет зафиксирован камерами, показан в прайм-тайм, и отец выплатит мне сумму, предусмотренную юридически заверенным договором. А вы получите вознаграждение, о сумме которого мы можем договориться прямо сейчас… Это большие деньги. В самом деле большие.
Я перевожу взгляд на Адвоката. Тот сидит, закинув ногу на ногу, и вертит в пальцах опустевшую рюмку.
– Проект осуществимый, – говорит он в ответ на мой взгляд. – Разумеется, последнее слово за вами, Судья. Если вам неинтересно это забавное приключение с весомым денежным призом в финале – вы можете и отказаться.
– Спасибо, – говорю я вежливо. – Мне хватает и приключений, и денег, и славы. Теперь, если позволите, я провожу вас до порога.
