– Не знаю. А должна?
– Я тоже не знаю, – ответила Рут. – Впрочем, все мы лажаем. – Она кивнула на дверь дочкиной квартиры.
– Это точно, – согласился Салли. – Вообще-то я думаю, Питер меня почти простил. Обычно мы с ним нормально ладим.
И это была правда. Питера по-прежнему удивляло, что два таких разных человека связаны кровным родством, но в последние годы их с Салли отношения все-таки потеплели. Те полтора года или около того, что они проработали бок о бок, пока Салли не удалился от дел, явно пошли обоим на пользу. Возможно, Питер по-прежнему не понимал, что движет отцом, но, по крайней мере, он понял ритм дней Салли, не говоря уж о вечерах. А Салли, в свою очередь, приятно удивился, узнав, что Питер отнюдь не такой слабак, каким кажется, не чурается тяжелого физического труда, пусть даже тот не приносит ему удовлетворения и не откликается в его душе.
Уж конечно, Салли не удивился, когда Питер вернулся к преподаванию, и вполне естественно, что теперь почти все свободное время он проводил в Шуйлере с друзьями-преподавателями. Впрочем, иногда он все же заглядывал в “Лошадь”, заговорщически подмигивал Бёрди, садился за стойку рядом с Салли и оставался там (вроде как с удовольствием) до самого закрытия – Салли это было приятно. Отношения Питера с сыном-подростком порой складывались непросто, совета, как поступить с Уиллом, он никогда не просил (а Салли хватало ума не лезть с советами), но все-таки был благодарен отцу за готовность выслушать и посочувствовать. Время от времени Салли даже казалось, что они с Питером сблизились и тот намерен не только простить, но и забыть, – эта возможность, кажется, приходила на ум и Питеру, но стоило этой цели замаячить на горизонте, и он всякий раз отшатывался, как от раскаленной печи. Салли же, в свой черед, опасался, что в некотором смысле сын остается для него загадкой такой же глубокой, как прежде, – такой же загадкой, какою и Салли, должно быть, казался своему отцу, такой же головоломкой, какою Уилл порой представлялся Питеру. Может, так оно и устроено? Так и должно быть?
Вот что со временем понял Салли: сын его несчастлив, поскольку считает, будто не состоялся в жизни. Салли это казалось бессмыслицей: ведь Питер всего добился. Он, в конце-то концов, преподает в престижном гуманитарном колледже, а три года назад, когда редактор хиреющего глянцевого журнала для выпускников ушел на пенсию, Питер занял его должность и вдохнул в издание новую жизнь. Вдобавок его рецензии на книги, фильмы и музыку регулярно печатали в местной газете Олбани. И в свои зрелые годы Питер сохранил привлекательность, его непринужденное обаяние как магнитом притягивало женщин, причем в основном моложе его. Еще он вырастил сына, который окончил школу уже в январе, на полгода раньше одноклассников, а весной слушал лекции в колледже Шуйлера. Осенью Уилл поступает на первый курс Пенсильванского университета, да еще с полной стипендией[10], и начнет учебу сразу со второго семестра. Салли считал, тут есть чем гордиться.
Питер, конечно, смотрел на это другими глазами. Его некогда перспективная преподавательская карьера так и не выправилась после того, как его не приняли в штат государственного университета, куда он в ту пору устроился. И теперь он работал внештатно, то есть был сотрудником второго сорта, таким и останется: мир науки, увы, беспощаден. Получал он в разы меньше, чем его коллеги, состоявшие в штате и трудившиеся на полную ставку, и не имел уверенности, что завтра его не уволят. Да и писал он рецензии, а не книги и не сценарии. Брак его развалился, и со своим непутевым средним сыном Питер виделся редко – из-за Шарлотты, злопамятной бывшей жены. А женщины, появлявшиеся в его жизни, очень быстро понимали, что под беспечным очарованием он прячет досаду и ожесточение.
Одного Салли никак не мог взять в толк: почему Питер решил, будто отъезд из Бата это изменит? Салли осознавал, что теперь, когда Уилл поступил в университет, ситуация изменилась, и вполне естественно, что Питер хочет поселиться ближе к сыну. Да и возможностей трудоустройства в большом городе больше, но ведь если Питер переберется в Нью-Йорк – а он вроде бы планирует именно это, – то и конкуренция там выше, разве нет? И жизнь там дороже раза в три, если не больше. Но стоило Салли об этом заговорить, как Питер – и неудивительно – ощетинился. “Пап, – сказал он, – вот Уилл уедет, а мне здесь зачем оставаться? Чтобы заботиться о тебе в старости?” Хотя Салли имел в виду вовсе не это. Он всего лишь пытался объяснить, что если Питеру не так уж хочется уезжать, то ни к чему и спешить, и если Питер надумает остаться в просторных комнатах на первом этаже (некогда их занимала мисс Берил), то Салли и дальше спокойно поживет в трейлере. Тогда Уилл на каникулах сможет приезжать домой. Салли даже охотно переписал бы дом на Питера. Все равно дом и так достанется ему, и, возможно, скорее, чем кажется. “И что прикажешь с ним делать, пап?” Продашь, когда сочтешь нужным, ответил Салли, но Питер лишь расплылся в этой своей понимающей улыбке, которая всегда раздражала Салли до крайности, поскольку подразумевала, что Салли пытается его одурачить.
С другой стороны, можно ли винить Питера за то, что он заподозрил недоброе? Ведь если Карл Робак съедет из верхних комнат, где обитал сам Салли, когда его квартирная хозяйка была жива, вполне естественно, что Салли вновь займет их, и понятно, почему Питер этого опасается. Салли, может, и не хочет, чтобы Питер или кто-то другой за ним ухаживал, но сын-то этого не знает. Он, наверное, представляет, что однажды отец упадет и сломает бедро, или его хватит удар, или он окажется в инвалидной коляске. Салли не может винить Питера за то, что, когда случится такая хрень, тот хочет быть подальше от Бата.
Но если Питер переедет в Нью-Йорк, Салли будет жалеть, что уже не услышит ни его топот на крыльце мисс Берил, ни пощелкиванье двигателя его машины, когда та остывает на дорожке, будет жалеть, что сын не нагрянет в “Лошадь”, не усядется рядом за стойку. Да и по внуку, конечно же, будет скучать. Салли с Уиллом очень похожи, и Питер наверняка это чувствует. Пусть парень и унаследовал от отца интеллект, обаяние и внешность, но еще Уилл сильный и выносливый спортсмен, талантливый в трех основных школьных видах спорта[11]. В одиннадцатом классе был начинающим центральным полузащитником школьной футбольной команды, и Салли прятал улыбку, когда стало ясно, что драться Уиллу нравится так же, как ему самому. Блокировки Уилл всегда выполнял честно, никогда не пытался травмировать противника, и все равно силовые приемы закаляли его характер. Но больше всего Салли радовался физической крепости внука – ведь десять лет назад, когда Уилл только приехал в Бат, мальчик боялся собственной тени.
Питер, кажется, тоже гордился силой сына, но, если Салли все правильно понимал, не без двойственных чувств. Питеру, конечно, было приятно, что Уилл привязан к Салли, но едва ли он хотел, чтобы сын восхищался дедом или шел по его стопам. И если Уиллу случалось выразить юношеские восторги тем, как дед разбирается в жизни, Питер считал своим долгом их укротить, дабы романтика пояса с инструментами и барного табурета не пустила корни в душе его сына. Возможно, Питер потому и решил покинуть Бат прежде, чем Уилл повзрослеет и ему можно будет употреблять спиртное, а то как бы сын не унаследовал привычку торчать в “Лошади” вместе с Салли, сидеть на соседнем табурете.
Потому-то, подумал Салли, Рут и недолюбливает Питера – не нравится ей такое вот отношение.
– Если ты хандришь, почему бы тебе не развеяться? Съезди отдохнуть, – предложила Рут. – Может, тебе просто нужно сменить обстановку.
– Отдохнуть от чего? Я и так на пенсии.
Рут пожала плечами:
– Не знаю. От Бата. От “Белой лошади”. От этого места. – Она обвела рукой зал. – От меня, в конце-то концов. И от Питера, если уж на то пошло. Как он по тебе соскучится, если ты не уедешь?
Рут, очевидно, хотела сказать: “Как я по тебе соскучусь, если ты не уедешь”.
– И куда мне ехать? – спросил Салли, гадая, что у Рут на уме.
– Выбери сам, – ответила она. – На Арубу.
Салли фыркнул.
– Что я буду делать на той Арубе, черт побери?
– А здесь ты что делаешь?
– Ты имеешь в виду, в Бате?
– Нет, я имею в виду, здесь. В эту минуту. В этом кафе.
Салли не ожидал, что придется оправдываться.
– Я думал, что помогаю тебе. – Едва ли не каждое утро он открывал кафе, при необходимости вставал за гриль и убирал со столов грязную посуду. – Но если я тебе мешаю…
– Ты мешаешь себе, – сказала Рут. – Как обычно. Ты же знаешь, я ценю твою помощь, но… – Рут снова погладила его по щеке, однако на этот раз ее ласка была не настолько приятна – наверное, потому, что Салли понял: жест продиктован жалостью.
– Ладно, Аруба так Аруба, – согласился он. – Хочешь, поехали вместе, раз тебе так уж нравится эта затея. Пусть Джейни недельку-другую похозяйничает за тебя.
И Джейни, кстати, справилась бы. Порой она, конечно, бывала невыносима, но трудилась на совесть: вся в мать. Три-четыре дневные смены в неделю в закусочной “У Хэтти”, еще четыре-пять вечерних в “Эпплбиз”, время от времени выходила в “Лошадь”, если кто-то из постоянных официанток Бёрди заболевал.
Рут широко заулыбалась:
– И мужа моего возьмем?
– Не хотелось бы, но если ты настаиваешь…
Рут потерла виски, точно почувствовала приближение мигрени.
– Он последнее время какой-то странный.
– Серьезно? И в чем это проявляется?
– Задумчивый стал. Даже… внимательный, что ли, – пояснила Рут. – В голове не укладывается. Поднимаю голову – глядит на меня, будто только заметил, что я здесь.
Рут пожала плечами, и лицо ее приняло выражение, которое любой посторонний истолковал бы как стыд, но такого ведь быть не могло, правда? За всю их многолетнюю связь Рут ни разу не выказала стыда из-за того, что они с Салли поступают нехорошо. К мужу она ненависти не питала и даже в самом начале романа с Салли, когда оба пылали страстью, не заговаривала о том, чтобы уйти от Зака. Но и не считала – по крайней мере, насколько мог судить Салли, – что предает мужа. А вот Салли порой мучили угрызения совести, ведь Зак, хоть и полный олух, все же мужик неплохой.
– Я пытаюсь быть с ним помягче, – призналась Рут. – Тридцать лет назад тоже пыталась, без толку, но вдруг сейчас что-то получится.
– Так что, – начал Салли, имея в виду всё, что Рут сказала и о чем умолчала, – из-за кого мне больше не стоит сюда приходить, Зака или Роя Пурди?
– Я не говорила, что тебе не стоит сюда приходить.
– Да, ты предложила мне уехать на Арубу.
Ответила Рут не сразу.
– Знаешь, что на прошлой неделе сказала мне Джейни?
Салли приставил указательные пальцы к вискам, закрыл глаза и изобразил задумчивость.
– Погоди. Не говори. Что мне надо поехать на Арубу?
– Она сказала: “Почему он торчит здесь все время, если вы больше не трахаетесь?”
– И что ты ей ответила?
– Еще она сказала: “Знаешь, как напрягает, что каждое утро я первым делом слышу голос бывшего любовника моей матери?”
– Ты не ответила на мой вопрос.
– А я ей сказала, что это ее не касается. – Рут прятала глаза. – Но в чем-то я ее понимаю.
– Я тоже, – поддакнул Салли.
– И ведь есть еще Тина. (Внучка Рут.) Она, может, с виду и туповата, но точно не дура. Она смотрит на это. И все подмечает.
– Твоя правда.
Рут повернула газету так, что мисс Берил теперь глядела на нее, а не на Салли.
– Как ты думаешь, – сказала она, – объявится еще этот ее непутевый сынок?
Она имела в виду Клайва-младшего. Который, собственно, и затеял историю с луна-парком “Последнее прибежище”. Который вложил в это дело банковские сбережения и подбивал на это других, а когда в самый последний момент застройщик прикрыл проект, Клайв смылся из города, оставив местных инвесторов с носом.
– Нет, – ответил Салли. – Подозреваю, что мы больше его не увидим.
– Что? – спросила Рут, явно дивясь его тону. – Тебе его жалко? А сколько раз он уговаривал мать тебя выселить?
В основном из-за курения. Клайв-младший боялся, что Салли куда-то уйдет, не потушив сигарету, и спалит дом, а с ним и мисс Берил. Но причина их непрекращающейся вражды крылась глубже и заключалась не в беспечности, которой Салли действительно отличался. Некогда мисс Берил и ее муж, Клайв-старший, видя, как плохо юному Салли живется в семье, привечали его у себя и относились к нему, как к сыну. Клайв, их родной сын, наверняка расценивал это как вторжение и даже считал, что Салли родители любят больше, чем его. Повзрослев, Салли и Клайв-младший недолюбливали друг друга. Салли называл Клайва не иначе как Банк и с неподдельным удовольствием выставлял его дураком в заведениях типа закусочной “У Хэтти”. Интересно, знает ли Клайв, что Салли унаследовал дом его матери? Не укрепит ли это опасения Клайва, что мать предпочитала Салли родному сыну?
– Может, к старости я рассиропился. – Салли слез с табурета.
– Послушай, не пойми меня неправильно, – сказала Рут. – Дело ведь не в Заке, не в Джейни и не в Тине. Просто… ты теперь приходишь сюда не ради меня. – Салли хотел было возразить, но Рут вскинула руку: – Я не утверждаю, что тебе на меня плевать. Я знаю, что это не так. Но сюда ты приходишь, потому что не знаешь, куда пойти. И последнее время сидишь, уставившись в чашку с кофе, у меня сердце кровью обливается. А ты…
Закончить она не успела. Снаружи донесся хлопок, да такой громкий, что в закусочной задребезжали окна. С полки слетели и разбились два стеклянных стакана. В следующий момент земля содрогнулась, как от удара, солонки и перечницы, стоявшие на стойке, дернулись и подпрыгнули.
– Что за… – Рут вцепилась в стойку, чтобы не упасть, и уставилась на Салли, будто он знал, в чем дело.
На мгновение оба застыли, потом Рут ринулась к двери. Салли таким проворством уже похвастаться не мог, а потому одышливо поплелся следом, и когда дошел до двери, сердце его колотилось. Из офисов и магазинчиков на улицу высыпали зеваки. Промчался патруль, завывая сиреной. Джоко, хозяин хиревшей аптеки “Рексолл” по соседству с закусочной, приблизился к Рут и Салли, который стоял, наклонившись и уперев ладони в колени.
– Господи Иисусе, – сказал Джоко, – неужели снова япошки, как думаете?
Над крышами в дальнем конце улицы, в полумиле от них, поднималось облако буро-желтой пыли. Жуткая вонь, терзавшая город последние дни, вдруг усилилась настолько, что к горлу Салли угрожающе подступил утренний кофе.
Рут взяла Салли за локоть:
– Тебе плохо?
– Ничего страшного. – Салли выпрямился, стараясь казаться тем, кто – чем черт не шутит? – и правда отправится на Арубу, а не тем, кому жить два года, но, скорее, все же один. – Голова закружилась. Видимо, из-за того, что после кондиционера вышел на жару.
Может, действительно так и было, поскольку, едва он это сказал, ему сразу же полегчало.
Из закусочной вышел Карл Робак – штаны снова сухие, настроение лучше некуда. Очевидно, по причине закрытой двери ванной и гудения фена взрыв, привлекший внимание всего города, от его внимания ускользнул. Карл пихнул Салли локтем:
– Угадай, о чем я думал все время, пока сушил феном свой член, – произнес Карл, доверительно понизив голос, и только тогда заметил поднявшийся переполох. – Что происходит, черт побери?
Салли с удивлением осознал, что у него на этот счет имеется рабочая гипотеза. Он указал на буро-желтое облако, которое ширилось и надвигалось на них, точно пыльная буря в каком-нибудь старом вестерне.
– У меня к тебе вопрос, олух, – сказал Салли. – Что у нас там такое?
Но кровь уже отхлынула от лица Карла. Салли не сомневался, что о сексе тот больше не думал.
Суппозитории
– Вы упали прямо в могилу?
Голос Кэрис потрескивал от изумления и помех. Сочувствие придет позже, Реймер это знал, – наверное, когда она увидит его. Увидит повреждения. В кривом зеркале на стене, противоположной той, у которой он сидел, голозадый, прикрытый неуклюжей бумажной сорочкой, они казались чертовски внушительными. Сломанный нос ужасно распух, глаза-щелочки.
Реймеру обещали, что доктор скоро придет, но это было почти полчаса назад, а воздух в смотровой, ледяной из-за кондиционера, представлял резкую противоположность уличному пеклу. Голова гудела, но в остальном Реймер чувствовал себя не так уж и плохо – всяко лучше, чем выглядел. Головокружение и ощущение, будто он где-то не здесь, охватившее Реймера на кладбище перед обмороком, прошло, как и дурнота. Его подмывало одеться и уйти, но он совершил ошибку: вместо того чтобы повесить пропитанный потом форменный костюм на вешалку, он набросил его на блок кондиционера. И надеть сейчас этот костюм все равно что натянуть холодный сырой комбинезон. При одной лишь мысли об этом Реймера брала дрожь.
– Прямо в могилу, – повторила Кэрис, явно готовая признать, что Реймер сказал ей правду, которая, однако, не укладывалась у нее в голове. – То есть… прямо на гроб?
– Нет, – пояснил Реймер, – его честь еще не предали земле.
– Почему вы в травмпункте?
– Потому что ударился лицом. Да бог с ним. Лучше скажите, что случилось на фабрике. – Потому что осмыслить случившееся было трудно не только Кэрис. – Неужели все здание действительно…
– То есть вы упали на землю и скатились в могилу?
– Кэрис, я потерял сознание. Ясно? Вокруг могилы кладут такие коврики, знаете? Мне сказали, я споткнулся о такой коврик, но я этого, конечно, не помню. Спросите Гаса. Он все видел.
И с удовольствием расскажет всем об этом кошмаре. По словам мэра, ноги у Реймера не подкосились, вовсе нет. Он рухнул как сноп.
– Только что стоял, как вдруг бац – и лежишь бревном! Ты свалился в эту дыру, будто ее под тебя копали. Взял и исчез. Это как засовывать в мешок кошку, знаешь? Одна лапа вечно торчит.
Реймер только моргнул. Зачем Гасу пихать кошку в мешок? Или он так признается, что когда-то топил котят? С чего он вообразил, будто и у других был подобный опыт?
– Так вот ничего такого, – не унимался Гас. – Ты угодил точнехонько в яму. Мы услышали только стук, когда ты свалился на дно, да увидели облачко пыли. Я никогда не видел ничего похожего, а я все-таки был в Корее.
Корея, где Гас провел последние семь месяцев войны, была его любимым коньком. Не так часто ему доводилось покидать север штата Нью-Йорк на сколько-нибудь продолжительное время, и пережитое на этом презренном полуострове – даже более, чем работа на правительство сразу после университета, – внушало ему уверенность, будто он подходит на должность мэра Норт-Бата. Уж не в Корее ли он засовывал кошек в мешок?
– Кэрис, – строго произнес Реймер, – я хочу услышать про фабрику, вам ясно? Потому что я не понимаю, как такое могло случиться. Как целое здание вдруг взяло и… рухнуло?
– Не целое здание, – уточнила Кэрис, – только северная стена. Та, которая выходила на Лаймрок-стрит.
– То есть прочие стены еще стоят? Как такое возможно?
– Я вам передаю то, что сказали мне.
– Кто?
– Там сейчас Миллер.
– Миллер.
– И еще Джером.
– Джером.
– Вы повторяете каждую мою фразу.
