Страница 2 из 6
– Немного, – криво усмехнулся Серебряков, покачивая носком сапога. – Особенно если учесть, что достаточно одного доноса, и от всей вашей шайки останется мокрое, дурно пахнущее место.
– Фи, поручик, ну что вы сразу угрожаете? – я сморщил нос. – Мы же с вами цивилизованные люди. И сможем наладить… так сказать… взаимовыгодное сотрудничество. Верно, Лазарь Иванович?
Часовщик кивнул.
– Взаимовыгодное сотрудничество, – кривляясь, передразнил меня Серебряков. – Экий вы все-таки скользкий тип, Василий Порфирьевич. Если вы плохо понимаете по-русски, может вам на каком другом языке объяснить? Я теперь буду вами командовать, ясно? А ты и твоя шайка плебеев – прыгать по команде, как дрессированные собачки. И если я хоть на секунду заподозрю что-то…
– Все я понял, понял! – я примирительно поднял перед собой руки ладонями вперед. – Банкуйте, господин Серебряков.
Тот поднялся. Щелкнул каблуками.
– А чтобы у вас не возник соблазн увильнуть от ответственности, – сказал он самодовольно. – Я вам оставлю Юхана. Малый он неплохой, но начисто лишен воображения, поэтому при любом непонятном ему повороте событий действует решительно и жестко.
Он шагнул к выходу. И у самой двери оглянулся.
– А с вами, Василий Порфирьевич, я не прощаюсь. Вы ведь будете сегодня на вечере у своего дяди?
И вышел. А финн остался.
– Э-э, – протянул Лазарь Иванович. – Васенька, не будешь ли любезен… Там, в буфете, настойка… Накапай старику…
Покосившись на неподвижного, как истукан, Юхана, я подошел к буфету, извлек рюмку и бутылку. Вынул пробку, наполнил рюмку и протянул ее Лазарю Ивановичу. Скрипнула дверь. В комнату заглянул Митяй.
Увидев его, финн оскалился в широкой белозубой улыбке и сграбастал парня за шкирку.
– Ити сюта, петури… – сказал он и тряхнул Митяя, как тряпичную куклу.
– Эй, это нечестно! – вскрикнул Митяй. – Я же все рассказал…
– Расскасал наам, расскашешь и труким, так? – финн весело подмигнул Лазарю. Тот застыл с каменным выражением лица.
Финн, громыхая ножищами, выволок Митьку из комнаты и поволок к выходу. Тот заверещал что-то, но тут же захлебнулся. Твою мать.
– Слушай сюда, Саня! – быстро зашептал Лазарь Иванович. – Сам понимаешь, положение аховое… Нормально работать под приглядом этого чухонца мы не сможем, лавочку надо закрывать, но мне, старику, так быстро не соскочить… Подготовиться надо. Придется вам со Степкой провернуть еще одно дельце, довольно бессмысленное, но шумное… Подломите интендантский склад… Там ничего путного – бэушное обмундирование да обосанные матрасы из госпиталей, но надо устроить так, чтобы не мы, а поручик на этом деле погорел.
– Я подумаю, – кивнул я. – Где Степка?
– Общак ховает, – ответил старик. – Знаешь, у нас как в «Двух капитанах», бороться и искать, найти и перепрятать…
Заскрипели ступеньки на лестнице. Такую тушу они безропотно не принимают. Бах-бах, раздались шаги совсем рядом с нами и в апартаментах часовщика вновь нарисовался чухонец. Не сотрешь.
– Где этот засранец? – спросил я, принюхиваясь не пованивает ли порохом.
Выстрела я не слышал, но ведь громила мог воткнуть ствол пацану в живот и спустить курок. Все равно, что стрелять в подушку.
– Оттал патрулю, – неожиданно тонким голосом пропищал гигант. – Там у меня прательник. Потержат в кутузке то утра, а потом в оврак и к апостолу Петру на сут…
– Это ты сам такой отличный план придумал, или тебе Серебряков подсказал? – язвительно протянул я. С облегчением, которого, надеюсь, простодушный Юхан не заметил.
– Не тфое тело, Фася, – огрызнулся финн.
– Сам же сказал, что Митька предатель, и проболтается на раз-два, – сказал я.
– Не прополтаается, – махнул рукой финн. – Снает, что тогда мамка его…
Он многозначительно чиркнул пальцем по горлу.
Ага, вот, значит, как Серебряков прихватил Митьку за жопу… Ладно. Пока что он живой, и то хлеб. До утра надо его вытащить.
– Ну что вы тут пез меня притумали? – поинтересовался Юхан. – Токоворились, что епнете меня по колове, пока я путу спать?
– Да вот думаем склад подломить в Крестах, – задумчиво произнес Лазарь Иванович. – Ты в деле?
– Я в теле.
– Ну и отлично! – сказал я. – Вы тут все перетрите, а я пойду. Мой дядя, князь Сухомлинский, ждать не любит.
– Иди, сынок! – откликнулся старик. – Мы с Юханом все обмозгуем, а потом я за тобой пришлю.
Кивнув чухонцу, который отчетливо скрипел мозгами, соображая стоит ли ему меня отпускать, я вышел из комнаты. Ссыпался по ступеням, выскочил в дивный апрельский вечер. От дома Марфы до полицайского участка, в котором служили финны и эстонцы, было около километра. Придется помесить грязь. Штиблеты очищу у Рубина. Завтра у нас очередной контакт. Надеюсь, будет весточка из отряда. Как там Наташа? Совсем ли Лаврик с особистом подмяли под себя Слободского, или тот все еще трепыхается? Последнее время что-то не слыхать об успехах партизан. Хорошо хоть Свободное держится.
Ага, вот и участок. Ну и само собой у крылечка топчется белесое чухонское рыло. Нервно как-то топчется, то и дело оглядываясь на дверь. Я навострил уши. Сквозь тишину весенних сумерек пробивались голоса, распевающие разухабистую песню. Понятно. Дружки бухают, закусывая конфискованный на толкучке самогон конфискованным же салом, а часовому завидно. Вот и нервничает, бедолага. Надо ему помочь, в смысле – чтобы перестал нервничать. И я, изобразив поддатого гуляку, шатаясь направился к полицаю.
– Кута прешь! – с обычным чухонско-эстонским акцентом окликнул меня он.
– Слышь, друг! – отозвался я, остановившись в нескольких шагах от него и шаря по карманам. – Закурить не найдется?
– Пшел прочь, русская свинья! – закономерно отреагировал полицай.
– Чего ты лаешься?.. – благодушно спросил я. – Свой я! У меня мама из Таллина…
– Сейчас посмотрим, какой ты свой, – пробурчал часовой и перехватив винтарь поудобнее, потребовал: – Претъяви аусвайс!
– Пжалста, – фыркнул я и полез во внутренний карман, одновременно незаметно сокращая дистанцию.
Он как загипнотизированный шагнул ко мне, тыча мне в живот стволом «Маузера–98К». Этого мне и требовалось. Я резко отвел винтовку вбок, разворачивая полицая спиной к себе и перехватив его оружие так, чтобы оно в прямом смысле оказалось ему поперек горла. Хрустнули шейные позвонки. Часовой обмяк, сползая в грязь. Я схватил его за подмышки, перетащил к забору, сдернул с белобрысой башки кепарь, а с рукава повязку полицая. Выдернул из ножен на поясе нож. Обшарив карманы, вытащил документы и деньги. Натянув повязку и головной убор, кинулся к крыльцу.
Здесь голоса звучали громче. Веселье продолжалось. Я тихонько поднялся. Отворил дверь. Участок располагался в здании какой-то конторы, так что я сразу оказался в длинном темном коридоре с рядом дверей. Одна из них была приоткрыта, из щели падал неяркий свет керосинки – электричество в Плескау подавали только на объекты, где работали или проживали немцы. Пьяные голоса нестройно, но душевно выводили по-эстонски: «Я навозец разбросаю, я навозец разбросаю. Жижу в поле разливаю, жижу в поле разливаю…». Ну что ж, этот навозец еще удобрит поля и леса нашей советской Родины.
Обычно узники в полицайских участках не задерживались. А тех, кто попадался, держали в холодной. Этот участок мне знаком. Я выправлял здесь какую-то бумажку. Пришлось оплатить пошлину в виде четверти шнапса и круга полукопченой колбасы. Где у них здесь находится холодная, я тоже знал. Прокрался на цыпочках мимо приоткрытой двери в дальний конец коридора. Прямо была дверь, ведущая во двор, а справа от нее – та, за которой должен был томиться Митька. Хорошо, что у меня с собой всегда связка отмычек. Ведь никогда не знаешь, чем может закончиться обычная прогулка.
Замок, запирающий холодную, оказался примитивным амбарным. Как любил шутить Лазарь, остановить такой может только честного человека. Я его отворил в два счета. Света не было, но я отчетливо услышал, как заключенный вскочил испуганно дыша, вернее – стараясь не дышать. Ну понятно. На фоне чуть более светлого дверного проема он видел мой силуэт в кепарике и с винтарем.
– Митяй, ты? – спросил я.
– Дядя Саша! – выдохнул он.
– Тихо! Выходи!
Крадучись, он выбрался в коридор. Я запер холодную. Чтобы полицаи не сразу хватились узника. Толкнул дверь во двор. Мы с Митяем выскользнули в узкий закуток между зданием участка и сортиром. Заборчик здесь был пониже. Я подсадил Митяя, затем перемахнул сам. Мы оказались в темном переулке. Пацан хорошо соображал, поэтому сразу ссутулился, заложил руки за спиной и побрел. Я позади, с «Маузером» наперевес. С понтом полицай, конвоирует схваченного нарушителя нового порядка. Понятно, что маскировка эта могла произвести впечатление только на случайных прохожих.
Патруль полицаев или комендатуры она хрен бы обманула. Ну так мне главное было довести этого малого до ближайших развалин, а дальше пусть выбирается сам. Нам повезло. Редкие прохожие шарахались от нас, как черт от ладана, а на патрули мы не напоролись. Когда между нами и улицей оказалась груда битого кирпича, пополам с потолочными балками и остатком кровли, я сдернул с себя маскировку и сунул ее в трясущиеся руки Митьки. В кепарь закинул полицайскую ксиву и бабки, бросил на кирпичи винтарь и нож.
– Дядя Саша, я… – срывающимся голосом заговорил пацан. – Они мамку мою прихватили, иначе бы я никогда… Ты же меня знаешь, дядя Саша! Я же тебе знак тогда…
– Знаю, Митька, – я похлопал парня по тощему плечу, мысленно матюгнувшись. Такое время. – А я и не знал, что у тебя мамка жива.
– Так я специально тихарился, чтобы и мамка про мои дела ничего не знала, и вот так вот не случилось, – быстро зашептал Митяй, рассовывая по карманам полицайское «богачество». – Не убрег. Дядя Саша, честное слово, я как мог выворачивался…
– Да брось ты оправдываться, Митяй, – поморщился я. – Мамку-то как думаешь выручать?
– Она уже узелок собрала, – сказал Митяй. – Уговор у нас был, что я ее в Свободное вывезу, как только все… вот это… Знаю одну цыганскую тропку…
– Верил, значит, что я тебя вытащу? – прищурился я.
– Конечно, верил, ты же своих не бросаешь, – сказал Митька, а потом его затрясло. – Вот же гнида этот чухнец! Клялся, что отпустит, а сам…
Митяй зашмыгал носом, отвернулся, вытер глаза рукавом. Вдалеке раздалась громкая немецкая речь. Пора было разбегаться. Я мотнул ему головой в сторону ближайших кустов. Тот кивнул и бесшумно растворился в темноте.
Я спокойно выбрался в более людную часть города. Хотя людной ее назвать было трудно. Редкие встречные и поперечные торопились по домам. До комендантского часа оставалось немного времени. Я тормознул «лихача», возможно того же самого и благополучно доехал до княжеских палат.
В прихожей меня встретила Глаша. Из гостиной и столовой доносились возбужденные голоса. Плыл табачный дым. Звякали бокалы. Похоже, вечеринка была в самом разгаре. Я скинул штиблеты, на подошвах которых было по килограмму грязи. Прошел в ванную. Благо, Захар, наш истопник, раскочегарил водогрейную колонку. Так что проблемы с тем, чтобы помыться не возникло. Горничная подала мне все чистое. Приведя себя в порядок, я вышел к гостям. За изрядно разоренным столом, сидела обычная компашка. Князь Сухомлинский, граф Суворов, литератор Обнорский, поручик Серебряков, который кивком со мною поздоровался, словно мы сегодня не виделись.
Глаша принесла мне чистые тарелки и столовые приборы. Положила гусятины, пододвинула блюдо с заливной рыбой и еще какие-то тарелочки и блюдца со снедью. Обнорский налил мне водки и мы с ним выпили. Этот бумагомарака приехал в Плескау аж из Лиможа, дабы рассказывать читателям белоэмигрантских газетенок о том, какое счастье принесла «Великая Германия на освобожденные от большевистского ига территории многострадальной России…». Судя по тому, что сей щелкопер был беспробудно пьян, виселицы и расклеенные по городу приказы комендатуры, за нарушение которых жителям полагалась только одно наказание – смертная казнь, его не вдохновляли на творчество.
– Нет, господа, вы только послушайте, что пишет этот чухонский листок «Хельсингин саномат»! – воскликнул потомок великого русского полководца, разворачивая финскую газету: «…большинство русских военнопленных являются юношами в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет или же стариками от шестидесяти до семидесяти лет…».
Присутствующие тут же заспорили, можно ли этому верить. Я смолчал, делая вид, что увлечен исключительно набиванием желудка, тем более, что действительно проголодался. У князя были тесные связи с немецкой интендантской службой, ведавшей продовольственным снабжением вермахта, поэтому к нему охотно заглядывали не только понаехавшие белоэмигранты, но и высокопоставленные немецкие офицеры. Последним обстоятельством я беззастенчиво пользовался. Подвыпившие немчики порой бывали излишне болтливы. Однако наибольшие надежды я возлагал на фройляйн Кранц.
Эта дебелая немка служила машинисткой в «Организации Тодта», но, по моим сведениям, имела отношение к разведывательно-диверсионной школе «Абвера», которая скрывалась под крышей этой строительной фирмы. Магда Кранц была крепостью не то что бы неприступной, но требовавшей длительной планомерной осады. Как раз сегодня она должна была посетить вечеринку у Сухомлинского. И потому, заслышав женские голоса, доносившиеся из гостиной, я вытер губы салфеткой. Поднялся, одернул пиджак и покинул столовую. Магда в красном вечернем платье, соблазнительно облегающем ее крепкое тело истинно арийской женщины, беседовала с какой-то фрау. Незнакомка стояла ко мне спиной и я лишь мельком отметил, что пышностью форм она не уступает фройляйн Кранц.
– О, Базиль! – воскликнула Магда. – Ты вовремя! Познакомься с моей подругой!
Подруга обернулась, и улыбка светского соблазнителя медленно сползла с моего лица.
Глава 3
Я едва сдержался, чтобы не произнести ее имени вслух. В самом деле, откуда Базилю Горчакову знать Марту Зунд? Ее глаза озарились бешеной радостью пополам с гневом, но она быстро взяла себя в руки, светски улыбнулась, протянула руку.
– Марта!
– Базиль! – откликнулся я, целуя тыльную сторону кисти.
– Мы только что хотели спеть арию Елизаветы из «Тангейзера», – продолжала она.
– На два голоса? – удивился я.
– Нет, петь будет Магда, у нее прекрасное сопрано.
– С удовольствием послушаю, – сказал я.
– А я думала, вы ей подыграете, – съехидничала Марта. – Вы же русский дворянин, а они все поголовно владеют музыкальными инструментами.
– Да, особенно – балалайками.
– Меня будет кто-нибудь слушать сегодня? – капризно осведомилась фройляйн Кранц.
Ага. Кажется – уже ревнует. Ах, Марта, Марта, принесла тебя сегодня нелегкая. Дураку ясно, она мне не даст затащить свою белокурую подружку в спальню. Скорее – сама меня в нее затащит. Придется повременить с решающим штурмом машинистки из «Тодта». Я галантно ухватил Марту за локоток и подвел ее к кушетке, времен Николая Кровавого. Усадил, а сам остался стоять, якобы из почтения к певческому таланту фройляйн Кранц. Та подошла к роялю фирмы «Бехштейн». За клавиши сел какой-то немчик в чине гауптмана. Зазвучала бравурная музыка Вагнера и Магда с чувством затянула:
О, светлый зал мой, здравствуй снова!
Вновь ты мне мил, приют певцов!
В тебе его проснутся песни, —
и я проснусь от мрачных снов!
Как он тебя покинул,
пустынным ты мне стал…
Тоска проникла в сердце,
унынье – в дивный зал!
Теперь в груди трепещет радость,
теперь и ты мне стал сиять:
кто жизнь тебе и мне дарует,
тот ныне будет здесь опять!
Не будь здесь Марты, я бы пустил сентиментальную слезу, а по окончании арии, принялся восторгаться талантом исполнительницы, целуя ей руки чуть более страстно, чем требует восхищение поклонника оперного пения. Теряя очки, я лишь вежливо похлопал, когда фройляйн Кранц умолкла. И мои жидкие аплодисменты утонули в бурной овации других слушателей, подтянувшихся из соседнего помещения. Пока Магда принимала поздравления, ее подруга улучила минуту, ухватила меня за руку и вытащила в курительную, которая сейчас пустовала, потому что гости дымили всюду, где им вздумается.
– Что, Алекс, нацелился на эту сучку? – накинулась на меня Марта, впрочем – шепотом.
– Тише ты! – осадил я ее. – Хочешь остаться со мною, называй меня Базилем.
– Что со мною делаешь! – запричитала Марта. – Пропал куда-то… Я с ума схожу, а он тут хвостом вертит перед каждой вертихвосткой! – последнее слово она произнесла по-русски.
– Останься сегодня со мною, – попросил я вполне искренне. – Я ужасно соскучился!
Она сразу обмякла и упала в мои объятия. Я понял, что еще мгновение и она примется меня раздевать прямиком в курительной, куда в любой момент может вломиться кто-нибудь из гостей. Пришлось встряхнуть разомлевшую любовницу и строго произнести:
– Марта! Соберись! Ты мне нужна! И не только – как женщина. Понимаешь?
Она распрямила свой мощный стан, выпятила грудь.
– Поняла, Але… Базиль. Можешь на меня рассчитывать.
– Вот и отлично. Пойдем к гостям. Надо дождаться, покуда они расползутся.
Мы вернулись в гостиную. Магда, окруженная офицерами и белоэмигрантами, злобно зыркнула в сторону подруги. Похоже, между ними пробежала трещина, которая вот-вот превратится в непреодолимую пропасть. Война войной, а человеческие страсти остаются человеческими страстями и никакие идеологии ничего не могут противопоставить им. Впрочем Марта тут же отошла от меня и принялась кокетничать с гауптманом, который аккомпанировал ее подруге.
Это смягчило фройляйн Кранц и мне даже удалось за остаток вечера перекинуться с нею парой ничего не значащих слов. Наконец, гости начали расходиться. Немецкие офицеры вызвались проводить дам и своих «русских друзей», так как на улицах шастали патрули. Я воспользовался суматохой и умыкнул Марту в свою опочивальню. Она первым делом осмотрела комнату, обставленную, как и другие, музейной мебелью. С восхищением покачала головой.
– Твои нынешние апартаменты нравятся мне гораздо больше прежних, Алекс! – резюмировала она.
– Тсс! – шикнул на нее я. – Называй меня только Базилем.
