Стрельцов называл Павла своим другом. Интересно, отец ли судил неверно или исправник настолько же неразборчив в выборе друзей, как и невест?
«Павлуша опять проигрался. Вспоминаю юность свою и стыжусь, сколько горя принес я бедным родителям моим. Жаль, не упасть сейчас перед ними на колена, не попросить прощения. Даст бог, и Павлуша образумится – доживу ли я до того дня?»
Глаза защипало – иногда лучше не знать, что будет потом. А может, правы были оба – и отец и Стрельцов? Может, случившееся с семьей изменило и Павла?
«Отослал Павлуше три тысячи. Пришлось занять у Медведева в счет будущего медосбора».
«Вернул две тысячи вдове Северской. Занял пять тысяч у Кошкина».
Я ругнулась, подтянула к себе еще один лист. Разделив его напополам, разметила дебет с кредитом и начала записывать.
«Наташенька плачет третий день. Заложил участок леса у медвежьего оврага. Кабы не пчелиный мор, может, и выкрутились бы».
Лист начал заполняться цифрами. Похоже, тетка не обманывала, когда говорила, что от родителей Глаше остались едва подъемные долги. А потом два «эффективных менеджера» сделали все, чтобы добить имение. Уж не собирался ли Савелий перекупить его за бесценок, а то и вовсе жениться на Глаше и получить его даром? Тогда сговор с умным и хватким купцом ему был вовсе не на руку.
«Беда пришла откуда не ждали: Глашенька сбежала из дома. Оставила записку, что собирается венчаться с Заборовским».
Вот, значит, как звали того гусара, что до сих пор оставался для меня безымянным.
«Наташа слегла. Только и твердит, что дочь нас опозорила и теперь не показаться в свете. И правда, что скажут соседи?»
Кулак сжался будто сам по себе, треск бумаги заставил опомниться. Я разгладила надорванный лист, снова углубившись в строчки.
«Думал всю ночь. Может, зря я возвожу напраслину на Заборовского. Глашенька красавица, скромница и хозяйкой будет чудной – немудрено потерять голову. Да только, ежели признавать этот брак, нужно передавать приданое по росписи – а приданое-то все заложено. Чем бы выкупить? Написал ему ничего не скрывая, как на духу. Если я в нем ошибаюсь – готов искренне повиниться. Если же нет… не в первый раз супруги разъезжаются, поняв, что брак не оправдывает их ожиданий».
Читать дальше, зная, чем все кончится, было невыносимо, не читать – невозможно.
«Глашенька вернулась. Никого не узнаёт, глаза пустые. Только и твердит: “Все неправда”. Во сне кричит, просит прощения. Сердце разрывается».
Я захлопнула тетрадь – пыль полетела в лицо. Стерла рукавом и ее, и навернувшиеся слезы. Это не моя история, но почему же так больно, будто случилось со мной? Я сунулась в шкаф за бутылкой, отхлебнула прямо из горла, закашлялась.
Нет. Я – не та бедная девочка, которая не смогла пережить чужую подлость. Я взрослая женщина, и я справлюсь. И с подмоченной репутацией, и с соседями, и с долгами.
А сколько их вообще? Сколько из них до сих пор висит на имении и сколько процентов накопилось за эти годы? Почему, ну почему здесь никто не делает расписок в двух экземплярах! Может, кроме дневников, в сундуке найдется хоть что-то о финансах! Я сама никогда не была идеальной хозяйкой, планирующей бюджет заранее, – положа руку на сердце, было бы там что планировать. Но здесь…
Я вытащила из сундука все тетради. Вот она! «Домовая книга». Хоть бы отец Глаши был достаточно аккуратен, если не в ведении хозяйства, то с записью долгов.
Свеча догорала, когда я подвела черту под своими записями. Пересчитала еще раз, не желая верить себе.
Двадцать тысяч отрубов! На момент гибели Глашиного отца долги имения составляли двадцать тысяч отрубов.
Я все же не выдержала – ткнулась лицом в сложенные на столе руки и разревелась. Слезы никак не хотели останавливаться, и я плакала и плакала, пока не уснула.
Кто-то подхватил меня на руки.
– Что с ней? – ахнул голос Вареньки.
– Умаялась, бедняга. – А это, кажется, генеральша.
Я попыталась открыть глаза, но лица коснулось теплое дыхание.
– Тш-ш… Спи. Все будет хорошо.
В сильных руках было так спокойно и уютно, что я едва не всхлипнула, когда они выпустили меня.
– Я помогу Глаше раздеться, Кир. Ступай.
Чувствовать себя ребенком, с которого стаскивают одежду, было жутко неудобно, но проснуться не получалось – вроде и выпила совсем немного, а глаза не открывались. Слишком много дел, слишком много эмоций, разум, похоже, просто решил на время.
– Какая же ты все-таки худенькая, Глашенька! Надо непременно тебя откормить!
– Главное, чтобы не на убой, – буркнула я и заснула окончательно.
Разбудил меня лай Полкана. Открыв один глаз, я обнаружила полную темноту – кто-то не поленился закрыть шторы как следует, и через них не пробивалось ни лучика света. Я застонала, натягивая на голову одеяло. Полкан вцепился в него зубами, потащил на себя.
– Дадут мне выспаться в этой жизни или нет! – ругнулась я. – Вариант «в гробу» не рассматривается.
Хотя еще пару ночей в том же духе, и я залезу спать на чердак в гроб с перископом – закрою крышкой, чтобы точно никто не вытащил.
Полкан облаял меня и, видимо, поняв, что этак каши не сваришь, выскочил из комнаты, продолжая шуметь. Из-за не закрывшейся до конца двери донесся сперва голос Вареньки, а потом и Стрельцова.
Я выругалась и потянулась за платьем. Повторять недавнюю беготню в одной ночнушке не хотелось. Надеюсь, и Стрельцов сделал выводы и натянет штаны.
При воспоминании о нечаянных объятьях и его реакции кровь бросилась в лицо. Пальцы запутались в крючках, и, ругнувшись – в который уже раз! – я повязала поверх платья шаль крест-накрест, закрывая застежку.
Полкан не унимался. Теперь его лай доносился с первого этажа. Короткий, отрывистый, тревожный.
– Что случилось? – спросила Варенька, когда я вышла в их комнату.
– Не знаю, но иду узнавать. Позаботься о Марье Алексеевне, в ее возрасте ни к чему волнения.
Генеральша сдавленно фыркнула, скрывая смех. Разумеется, хитрость моя была шита белыми нитками – эта дама еще нас всех переживет. Но Варенька прощебетала:
– Конечно! Марья Алексеевна, вы только не беспокойтесь! Принести вам чаю?
Что ответила Марья Алексеевна, я уже не слушала, стучась в соседнюю комнату. Стрельцов сам распахнул двери со своей стороны. Штаны он натянул, как и сапоги, – но не больше. Огонек над ладонью делал черты лица резче, суровее.
– Глафира Андреевна, возвращайтесь в свою комнату. Я разберусь.
Я только мотнула головой: пререкаться не было ни желания, ни времени. Обогнув Стрельцова, поспешила вниз, где уже стучали двери и переговаривались мужские голоса. Похоже, Полкан в самом деле перебудил весь дом.
Внизу меня уже встречал Герасим – босой, но в остальном одетый, и Гришин в наспех накинутом сюртуке поверх рубахи, которую он не успел заправить в штаны. Раскрылась дверь флигеля, Нелидов, увидев меня, коротко извинился и скрылся за дверью, чтобы через полмига вернуться в коридор. Что изменилось в его туалете, я не видела: уже неслась за Полканом сквозь кухню к черным сеням.
Двор в свете луны выглядел как на открытке с ночным деревенским пейзажем. Покой и благодать. Фыркнула лошадь, переступив с ноги на ногу.
– Ну и какого рожна тебе не спится? – поинтересовалась я.
Полкан залаял еще яростней, так что мне сразу расхотелось ворчать, и помчался в сторону парка. Я за ним.
Когда ветви закрыли луну, пришлось замедлить шаг. За спиной вспыхнул огонек, освещая передо мной дорогу. Стрельцов подхватил меня за локоть.
– Позвольте, Глафира Андреевна.
Он опередил меня на полшага, и, когда выпустил локоть, почему-то сразу стало холодно. Я зябко поежилась. За деревьями заревело. Я подпрыгнула и вцепилась в ладонь Стрельцова прежде, чем сообразила, что делаю. Его рука сжала мою, успокаивая.
– Шли бы вы домой. Нас четверо мужчин, и мы разберемся.
Я мотнула головой. Заставила себя выпустить его руку и прибавила шагу – впрочем, он все равно шел впереди, и, когда он остановился как вкопанный, погасив огонек, я едва не врезалась в его спину. Сдвинулась, выглядывая, и застыла.
Над опрокинутой колодой стоял медведь.
«Мишка очень любит мед. Почему, кто поймет?» – закрутилось в голове.
Вот только метрах в пяти от меня оказался не смешной увалень из мультиков. Гора мышц, покрытая шерстью, а на лапе, которой он прихлопнул пчелу на носу, когти были длиной с человеческий палец.
– Глаша, немедленно домой! – приказал Стрельцов.
Я отступила на шаг, неосознанно подчиняясь. Но тут Полкан наскочил на медведя, норовя вцепиться в бок. Зверь, рыкнув, отмахнулся. Я вскрикнула: показалось, что когти сейчас развалят пса надвое, однако Полкан увернулся. Зарычав не хуже медведя, снова кинулся на хищника. Сама не понимая, что делаю, я дернулась к ним.
Чьи-то руки обхватили меня, прижимая к твердому телу. Запах – свежий и терпкий – на миг успокоил. Стрельцов задвинул меня за спину, и одновременно откуда-то вылетел сгусток света, рассыпался искрами перед самым носом медведя.
Хищник подпрыгнул и помчался к нам. Куда только подевалась его неуклюжесть – хищник несся стремительно и целеустремленно. Хватило пары заполошных ударов сердца, чтобы он оказался совсем рядом.
Кажется, я закричала.
С поднятой руки Стрельцова слетел ослепительно яркий шарик не крупнее ореха. Медведь взревел. Запахло паленым. Медведь продолжал бежать. Стрельцов не сдвинулся ни на волос – только вскинул перед собой руки, словно выставляя щит, и, наткнувшись на эту невидимую преграду, медведь сполз по ней, бесформенным комом шерсти сложился у ног человека.
Я осела в траву: колени просто подогнулись.
– Глаша! – Стрельцов обнял меня, приподнимая, затормошил. – Глаша, вы…
– Все хорошо, – выдохнула я. – Напугалась до полусмерти.
– Нюхательные соли…
В его голосе появилась неуверенность – и я едва не рассмеялась, настолько нелепо и неожиданно это было после того, как он не отступил перед огромным разъяренным зверем.
Полкан сунулся под его руку. Я обняла его, зарылась носом в теплую шерсть, безуспешно пытаясь унять дрожь, колотившую тело.
– Куда ж ты полез, бестолочь, сожрали бы тебя не поморщившись!
Полкан вывернулся из моих объятий и начал вылизывать мне лицо, улыбаясь во всю пасть.
Глава 6
Я заставила себя встать. Колени все еще походили на желе, мороз пробегал по коже.
– Вы спасли нас всех.
Голос тоже никак не желал успокоиться, и кроме страха в нем прозвучало что-то… какое-то первобытное восхищение, от которого я сама растерялась.
Стрельцов откинул со лба волосы, явно смущенный.
– Глупости. Остальные бы справились, просто я оказался ближе и успел раньше.
– Не скромничайте, ваше сиятельство, – вмешался Гришин. – Это ж надо так: с одного огневика, да вот такусенького, – он сложил пальцы щепотью, – здоровенную зверюгу взять! Прямо в глаз! Наверняка даже шкуру не подпалили.
Я снова посмотрела на огромную тушу. На Стрельцова. Под полной луной, заливавшей луг, было светло почти как днем, и я разглядела, как смущение в его взгляде сменяется чем-то похожим на удовольствие. Будто ему действительно было приятно произвести впечатление – или мне хотелось так думать? Хотелось думать, будто его интересует что-то – или кто-то – кроме долга?
Ветерок пробрался под шаль. Я передернула плечами, ощутив, как взмокли от страха волосы на затылке и спина.
– Вы позволите, Глафира Андреевна? – Не дожидаясь ответа, Нелидов накинул мне на плечи сюртук. – Вам бы домой, чтобы не простыть.
Лицо Стрельцова перестало что-либо выражать, словно опустилось забрало шлема.
Что за глупости в голову лезут?
– В самом деле, шли бы вы домой, барышня, – снова вмешался Гришин. – Этакую страсть пережили и даже в обморок не свалились. Отдохнуть бы вам. Да и ветерок по весне коварный бывает. – Он обернулся к Стрельцову. – Ваше сиятельство, что с трофеем прикажете делать?
– Это Глафире Андреевне решать, – сухо ответил исправник.
– С чего бы? – так же сухо поинтересовалась я. – Вы добыли, ваш и трофей.
– Тогда позвольте подарить его вам, – сказал он таким тоном, что я едва удержалась, чтобы не рассказать – подробно и громко, – что ему делать со своим подарком.
– Благодарю.
Я вернула Нелидову его сюртук: разозлилась так, что жарко стало. И только после этого поняла: это короткое слово прозвучало так, что было непонятно, к кому обращено. То ли управляющему – за сюртук, то ли Стрельцову – за трофей.
– Знатная шуба выйдет. – Гришин будто не заметил напряжения, повисшего над лугом.
А может, слишком хорошо заметил, уж чересчур легкомысленно звучал его голос.
– Хотя для такой хрупкой барышни, наверное, тяжеловата будет медвежья-то шуба. Тогда полость в сани справить, чтобы зимой в дороге не зябнуть.
– Я ничего в этом не понимаю, – призналась я. Обернулась, чтобы приказать Нелидову распорядиться – раз мой трофей, пусть управляющий и командует – но пролетевшая перед глазами пчела отвлекла меня.
Пчела!
Я огляделась.
Над развороченной колодой кружили пчелы. На земле валялись обломки сот, пахло медом, но куда сильнее чувствовался сладковатый, с легкой кислинкой запах растревоженных пчел. Неподалеку на кусте орешника собирался, гудел рой, но не уверенно и низко, как обычно бывает, а тревожно, выше тоном. Так он гудит, оставшись без матки.
Все глупости мигом вылетели у меня из головы.
– Герасим, бегом за ройницей! Если ее нет – тащи любую корзину с крышкой, коробку, ящик – что найдешь! Да, и захвати еще одну корзину и нож – для сот, и дымарь.
Дворник энергично кивнул и умчался.
