Страница 3 из 4
– Ой, городская выскочка наша вернулась! – пропела одна.
– Видать, несытно там жилось да несладко спалось, раз обратно прискакала, поджав хвост, – заметила другая.
В детстве я не раз поколачивала обеих – за ядовитый язык. И сейчас бы поколотила, если бы рот разинули. Но в тот раз рана была слишком уж свежа. Я уезжала, чтобы стать целителем. Все пошло прахом, и моя жизнь, как мне тогда казалось, тоже. Я прошла мимо них, как сегодня, решив набрать воду в роднике у реки.
Я склонилась с одним ведром, со вторым, а когда распрямилась, рядом со мной стояла старая ведьма. Не знаю, как она успела подобраться так тихо – совсем дряхлая, сгорбленная. Кажется, уже и видела плохо, судя по тому, как подслеповато она щурилась на меня.
– Алеся наша вернулась, – проскрипела она.
Будь я такая же, как прежде, я бы шарахнулась от нее, как сейчас шарахались от меня на улице люди. Но я-то знала, каково быть оклеветанной. И тогда мне подумалось: может быть, и на ведьму нашу люди зря возводят напраслину.
А старуха с неожиданной прытью цапнула меня за запястье. Я попыталась вырваться и не смогла. Бабка, которая, кажется, едва стояла на ногах, росточком мне до пояса – потому, что большую часть ее роста скрывал выросший от дряхлости горб, – держала меня так, что я с места не могла сдвинуться.
А старуха сорвала с пояса нож и полоснула мне по запястью.
– Макошь, пряха-нить, переплети! – забормотала она.
Вернув нож на пояс, она сжала мою руку поверх раны, уставилась мне в глаза. Я увидела, что взгляд у старухи, который только что был водянистым, бесцветным, обрел молодую голубизну и остроту.
– Что было моим, теперь станет твоим. – И голос ее не дребезжал, звучал сильно и ровно. – Кому я служила, тому и ты будешь служить.
Окровавленной рукой она снова схватила нож, вложила мне в ладонь, своими пальцами сомкнув на скользкой от крови рукояти мои. И рухнула замертво.
Рядом с телом старухи появилась еще одна. Левая половина лица скалилась черепом, левая рука высовывалась из рукавов голыми костями.
– Ну, здравствуй, – сказала она мне.
Я сомлела прямо там, у родника.
Глава 6
Дверь, распахнувшись, шарахнула об угол лавки, прерывая мои воспоминания. В избу влетела старуха – бабка Матвея, того мальца, которого я заговаривала от заикания. Взмахнув клюкой, она с руганью бросилась на меня.
Я не пошевелилась. Старуха споткнулась на ровном месте, не дотянувшись до меня. Дедушка-домовой – за порядком приглядывал исправно и своих в обиду никому не давал.
Распластавшись на полу, бабка не успокоилась. Завыла, заколотила клюкой по полу. В бессвязных воплях слышались проклятья. В мой адрес. Я уже собиралась встать, отобрать у нее клюшку, а саму вытолкать за порог: даже старость не оправдывает того, кто оскорбляет хозяйку в ее собственном доме. Но тут в дверь вбежала ее невестка и, не обращая внимания на бабку, рухнула передо мной на колени.
Что-то случилось, что-то совсем из ряда вон. Каковы бы ни были отношения между свекровью и невесткой, при людях младшая к старшей всегда почтительна. А тут – не подняла, не спросила, что случилось, а едва ли не перешагнула через нее.
– Матвей мой пропал! – всхлипнула женщина. – Вчера вечером домой не вернулся. Парни везде искали, да не нашли. Помоги!
Как вчера не вернулся, если я с ним говорила? Ах да. То, что для них «вчера», для меня сегодня. То время, что я провела в беспамятстве, восстанавливая силы, выпало из жизни. Я даже как до дома добиралась, толком не могла вспомнить.
– Кого ты просишь?! – заорала старуха. – Она же его украла для своих дел черных! Наверняка от Матвеюшки-то нашего давно одни косточки остались. Говорила я тебе – не води мальца к ведьме! Тихий был да смирный, а как ведьма над ним пошептала, так и не узнать. Сперва душу украла, а теперь и тело…
– А не ты ли, дура старая, сынка моего прокляла? – взвилась женщина. – Не ты ли кричала: «Чтоб тебя русалка забрала»?
– Не было такого! Врешь!
– Было, мальчишки соседские слышали!
– Тихо! – гаркнула я. Обе женщины заткнулись, и я добавила: – А то немоту нашлю.
Обе, как по команде, закрыли ладонями рты.
Я поколебалась немножко, но все же решила уважить старшую и обратилась к ней первой:
– Рассказывай, что случилось.
Вместо рассказа на меня полился поток брани и проклятий. Если эта женщина и в своем доме так же несдержанна, как в моем, неудивительно, что дела у ее семьи идут все хуже и хуже. Удивительно, как род ее мужа до сих пор не пресекся окончательно. Хотя… Сын у нее единственный. Матвей, пятилетка, у невестки первенец, остальные дети вовсе на этом свете не задерживались.
Я хотела приказать старухе замолкнуть, но слова извергались из нее будто рвота – и остановить их было не проще. Вздохнув, я вынула из-под лавки сундучок с рукоделием, достала оттуда иголку с ниткой и лоскут. Молодая ойкнула, старуха не отреагировала. Начинает выживать из ума или привыкла к безнаказанности?
– То не нитка по ткани, то чары по рту шьют, зашивают рот, замыкают, – пробормотала я.
Бабка осеклась на полуслове, замычала, глядя на меня вытаращенными глазами. Ее невестка осенила себя священным знамением.
– Говори теперь ты, – велела ей я.
– Матвей… Матвейка вчера домой не пришел. Уж и ребятишки его кликали, и парни искали – ни следа. А потом рассказали мне… – Женщина всхлипнула. – Что он из курятника два яйца стащил. Свекровь моя, как узнала, так на него и напустилась, поленом отходила. А что кричала при этом – так и повторять боязно.
– Понятно, – вздохнула я. – Получается, она сама, своим языком, внука и сгубила. Русалкам отдала.
Старуха замотала головой. Мать мальчика, охнув, замахнулась на нее. Я жестом остановила женщину.
– Оставь. Хозяева уже от нее отвернулись. Домовой ушел, и дворовый больше скотину холить не будет. Она и так наказана.
Молодуха охнула.
– Так и мы вместе с ней, получается! Надо мужу в ноги падать, просить от матери отделиться, да хозяев заново привечать! А мир-то что рассудит?
– А с миром уж ты сама, я не в нем теперь. Лучше вот что скажи. Твое слово, материнское, бабкиного главнее. Ты своего сына русалкам отдаешь?
– Да никогда и ни за что! – возмутилась она. – Вырастет мой Матвеюшка, женится, утешением мне в старости станет.
– Значит, так тому и быть, – заключила я.
Я вынула из сундука серебряное блюдце и засушенное целиком яблоко. Глаза женщины округлились, когда в моей руке кожура разгладилась, налилась, кажется, укуси – и брызнет сок.
Я пристроила его на край блюдца, яблоко покатилось, и вместо серебристого донца появилась лесная поляна. Матвей весело смеялся, о чем-то разговаривая с совершенно голой девицей.
Молодуха ахнула.
– Русалка, – подняла я глаза. – Как я и сказала.
– А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке! – Мать всхлипнула. – Можно его еще домой привести?
– Три дня, – сказала я женщинам. – Три дня уведенного русалками ребенка еще можно вернуть, если найти его.
– Так день уже прошел!
– Дадут боги силы – приведу вам Матвея.
Женщина поклонилась мне до земли. Старуха замычала, указывая на рот. Я покачала головой:
– Нет уж. Ты уже и без того много чего наговорила. Седмицу молчать будешь. Как седмица пройдет – заговор сниму. А если и впредь не станешь за языком следить, я об этом узнаю – до конца жизни тебе рот зашью. Поняла?
Я повернулась к матери Матвея.
– Сходи и принеси его рубашку. Да не новенькую, которую только на праздники, а ношеную. Непременно ношеную, иначе не найти мне Матвейку в лесу. И скажи мужу, что до вечера занята будешь: клубочек родной человек должен смотать.
– Клубочек? – переспросила она.
– Вернешься, научу. Ступайте.
Глава 7
Помянув про себя недобрым словом глупость людскую, я достала прялку и кудель. Поставила на печь томиться бузинный отвар и успела сбегать к дороге за полынью до того, как вернулась мать Матвея.
Едва переступив порог, она протянула мне рубашонку с залатанными локтями. Судя по размеру, Матвей из нее вырос и рубашка хранилась для младших – да носить оказалось некому.
– Стираная. Сгодится ли такая? – спросила она.
– Сгодится, – кивнула я. – А теперь пойдем в баню.
Ее глаза округлились.
– Так банник же…
– Банник знает, что не ради своей прихоти его побеспокоим. Пойдем.
Она села на полок так осторожно, будто боялась обжечься. Я поставила светец: света из волокового оконца явно не хватало для рукоделия. К тому же солнце уже клонилось к закату. Не успеем до вечера. Плохо. Сейчас ночью в лес лучше не соваться. Однако выбора у меня не было. Русалки – мертвые, им не нужны ни питье, ни пища. Живому ребенку они необходимы. Напиться он сможет из ручья или родника, но добыть еду самостоятельно – нет. И даже пытаться не станет: нечисть лишит его чувства голода.
– Рубашку раздергивай на ниточки, свивай в клубок, – велела я. – Все время, пока работаешь, молчи и о сыночке своем думай: какой он маленький был, когда ты его на руках качала, какой сейчас, как любишь ты его.
На ее глазах показались слезы, она часто-часто закивала, открыла было рот, но я прижала палец к губам.
У меня тоже была работа – спрясть нити да сплести шнурок для оберега. Отвар бузины даст ему красный цвет, а отвар полыни, которым я пропитаю его после, отгонит нечисть.
Наконец был готов и мой шнурок, и клубочек, который женщина с поклоном отдала мне. Со двора она почти бежала, то и дело оглядываясь. Я не была уверена, что она не жалеет о том, что пришла за помощью к ведьме.
Мне оставалось только зайти к кузнецу, попросить у него железное кольцо, чтобы подвесить его на шнурок. Кузнец не стал ворчать, что побеспокоила его в неурочный час. Не просто так его изба и кузня стояли за околицей. Все знают, что у кузнеца свои договоры и с богами, и с хозяевами.
– Полынь на венок припасла? – спросил он, протягивая мне кольцо. – Русальная неделя.
– К тебе тоже приходили?
– Приходили. – он покачал головой. – Не по силам мне тягаться с родственным проклятьем. Удивляюсь, что ты взялась.
– Была бы мать, а не бабка, и я бы не взялась. А так нашлась другая сила.
Он кивнул.
– Попрошу огонь за тебя.
– Спасибо. – Я поклонилась ему.
Брошенный клубочек тут же исчез в траве, растворился в сумерках, но это было неважно: моя сила позволяла его чувствовать. Через несколько шагов над головой сомкнулись деревья, стало темно хоть глаз выколи. Хоть где-то наверху и светила полная луна, пришлось зажечь на конце посоха ведьмин огонек.
И я едва не споткнулась, увидев сквозь деревья где-то в лесу отблески костра. Нечисть не жжет костры, как и звери, значит, это человек. Но какой безумец полезет в лес в русальную неделю? Других ведьм рядом не было: до соседней деревни от нашей десять верст.
Однако любопытствовать было некогда. Я шла за клубочком все дальше и дальше – до реки, потом вдоль нее, в такую глушь, куда разве что охотники заходят.
Наконец передо мной раскрылась поляна, на середине которой рядом с русалкой, разумеется, совершенно голой, сидел Матвей.
Увидев меня, он подскочил.
– Олеся! – радостно закричал он и тут же замер.
Лицо расслабилось, глаза закрылись. Усыпила, зараза! Впрочем, оно и к лучшему: незачем мальцу слышать, что собственная бабка его прокляла.
– Он мой.
Я узнала голос: та самая русалка, которая утащила мой дар для водяного. Если что-то пойдет не так, сладить будет непросто – она напиталась моей силой.
Значит, придется договариваться.
– Он мой, – повторила она.
– Нет, – покачала я головой. – Мать против.
Вытащила из-за пазухи кусок бересты, призвав магию – не свою ведьмину силу, а городскую магию, которую там называют наукой. Подпалила бересту, дым и треск сами сложились в слова: «А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке!»
Хорошо, что, когда женщина это говорила, у печи нашлось березовое полено, а у меня хватило сил для чар.
– Бабка старше, – фыркнула русалка.
– Над ребенком главнее матери да отца никого нет. Мать отдать не согласна.
Русалка расхохоталась. Оборвала ветку с ивы, несколько раз переломила этот прутик и бросила в ребенка. Там, где только что стоял один малец, появилось шестеро – совершенно одинаковых.
– Забирай любого. – Она снова рассмеялась. – Коли угадаешь с первого раза, значит, настоящего заберешь. А коли нет – так и мать родная подменыша не отличит.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
